Fourth of July.

... — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! — Прерывистый голос Донни звучит тихо, совсем не разносясь по комнате и заселяясь где-то в документах, когда-то аккуратно сложенных на столе. Его чёрствые, сухие ладони разносят все предметы на столе: подставка для ручек и карандашей, оформленные бумаги, даже пустой старый стакан — всё это летит вниз, на гладкую поверхность стола и на твёрдый пол, пока Донни ищет своё спасение от ночных кошмаров и бессонницы. Со временем боязнь отсутствия хотя бы одной пластинки таких таблеток на его столе, в его брюках и в его руках стала невыносимой. Донни нужен отдых, и он устал просыпаться по ночам, неважно, будь это сон с хорошим концом или с плохим. Он хочет спать, хочет однажды проснуться и снова оказаться в руках своего любимого человека. Он хочет чувствовать эти нежные прикосновения к его щекам, к его губам и подбородку, каждый раз, когда бы Лео его дразнил. Жизнь без единственного человека, который держал его наплаву, стала действительно невыносимой. Его будто сожгли изнутри, когда его мозг всё проанализировал и осознал. Навещать Лео сразу после работы стало уже в каком-то смысле рутиной. Он заканчивал свои рабочие часы, заезжал в больницу, иногда принося с собой разные вкусности, по типу второго стакана кофе или свежей выпечки, которую Лео так любил, на случай, если он проснётся, а потом также, в полном молчании уезжал. Он, в отличие от Лео, спал мало, бывало, ложился за два часа до начала работы, наконец, поборов своё одиночество и навязчивую бессонницу. Ещё тогда его сердце чувствовало что-то неладное, этот единственный день, который навсегда изменил его жизнь. На этот раз он приехал с пустыми руками, взяв только одну кружку кофе, вместо двоих, так как уже тогда понял, что всё это просто пустая трата денег и времени, что, шанс, что Лео проснётся именно сегодня, не равен ста процентам. Донни, следуя своей уже затянувшейся рутине, спокойно прошёл к больничной палате, где лежит его спящий Лео, с его милым, всегда нежным лицом и милой, лучезарной улыбкой. Ему всегда было достаточно просто посмотреть на неё, чтобы улыбнуться в ответ. С его Лео грусть всегда куда-то девалась, таяла под волнами его голоса, под его нежным, ласковым шёпотом ночью, в котором то и дело почти каждую ночь повторялось это родное и любимое "я люблю тебя". Оно было настолько сильным, что у Донни каждый раз сносило крышу. Ему хотелось остаться с ним в обнимку до конца их мелких жизней, одна из которых в скором времени так неожиданно оборвалась. В тот день, прежде чем он смог зайти, путь Донни преградил мужчина. Он был одет в свой белый, медицинский халат, а на его лице была обычная медицинская маска. Врач стоял, нахмурившись, и держал в руках протокол, что не ускользнуло от внимания Донни. Было бы логично сразу предположить, что этот мужчина практически только что вышел из палаты, где лежит его драгоценный Лео, а потому Донни в тот же миг, не колеблясь, ускоряет шаг и идёт в сторону этого врача. Не исключено было также, что это мог быть и случайный медицинский работник, который просто встал здесь или решил прогуляться, но Донни всё равно решил спросить. — Простите? — Он оглянул врача с головы до ног, попытавшись вспомнить черты лиц всех врачей, которых он видел около палаты Лео, — вы отвечаете за лечение Леонардо Лоури? Могу я зайти к нему сегодня? Мужчина тут же оторвал взгляд от своего листа и поднял взгляд на Донни, как только услышал его присутствие и голос. Он выглядел довольно уставшим, таким, будто он работает здесь, не ложась на ночь, его кожа сухая и грубая, а взгляд потухший и пустой. Его тёмные брови почти сошлись на переносице, продемонстрировав его усталость и раздражительность из-за навалившейся работы. Донни помнит, что его голос поначалу был грубый и низкий. — Леонардо Лоури, так? Вам должны были оставить сообщение или звонок, разве вы ещё не получили? Но после отрицательного жеста головой выражение лица врача изменилось. Его взгляд неожиданно и даже пугающе приобрёл печальные нотки, а его руки немного опустились вместе с протоколом. Этот молчаливый жест, выражение лица и поведение мужчины почти мгновенно заставили Донни напрячься, в его мозг уже составил несколько вариантов, что врач скажет дальше. Мужчина поднял руку, задел край своей маски и опустил маску на подбородок, так, чтобы Донни мог полностью разглядеть сочувствующее выражение лица мужчины. На этот раз его голос был аккуратным и тихим. — Мистер Донателло, — он сделал предупреждающую паузу, — примите мои соболезнования. Его сердце вдруг пропустило удар, дыхание сбилось, а тело замерло. Это было самым стрёмным, о чём Донни мог только подумать. Это стало тем, чего Донни боялся услышать больше всего, тем, от чего он явно не оправился за день, два, и что точно сожгло его изнутри. Эти три слова застряли в его голове, медленно и мучительно сжирали его мозг, заставляли хотеть в тот же час выбежать оттуда, не в силах поверить в реальность. — Ш, — он запнулся, попытавшись побороть ком в горле, — что вы имеете в виду? — Собственный голос Донни предал его, оставив после себя жгучую дорожку из-за боли и хрипоты в его горле. Взгляд мужчины упал на протокол, прежде чем снова вернулся к Донни. — Ранения, с которыми ваш приятель попал к нам дали о себе знать. И мне очень жаль вам говорить это, но Леонардо ушёл. —...Ушёл? — Громкость его голоса свелась к минимуму, когда он, наконец-то, осознал всё, что произошло. После этих ужасных слов все последующие минуты, часы, дни, недели превратились в настоящий цикличный кошмар. Всё пошло ко дну: его психическое состояние, его работоспособность, его сон — всё это нарушилось за считанные секунды, стоило ему хотя бы на секунду подумать о том, что когда-то, помимо него, в его квартире был ещё один человек. Человек, которого он так любил и ждал, человек, который когда-то ждал его чуть ли не каждый день после его работы и с которым они чуть ли не каждый день ругались из-за пустяков. Возможно, белая полоса и вправду была после этих событий, да только вот была она недолго. Всё это по-настоящему сломало Донни, заставило его забить на свою прошлую, тёплую жизнь и повернуться лицом к холодной, тоскливой и вечно дождливой стороне. Теперь вся одежда Лео, светлые воспоминания о нём было единственным, что не позволяло Донни полностью забыть его, отпустить. Иногда, вспоминая своё состояние в первое время, он признаётся себе, что вообще тогда забил на свой внешний вид, на то, поглажена ли его рубашка под пиджаком или насколько туго он затянул галстук. Его душили одни только мысли о Лео, мысли о том, что в скором времени ему придётся стоять у его гроба, смотреть, как его закрывают и закапывают, оставляя только следы свежей, пропитанной запахом его мальчика земли перед каменной плитой. Из раздумий его вдруг выводит чья-то твёрдая, но такая же мягкая рука, которая ложится ему на плечо и отвлекает от его мыслей. Тело Донни внезапно приходит в движение, он оборачивается и видит Итана, мгновенно узнавая его. Несмотря на то, что он опустошен горем, присутствие здесь другого мужчины вполне успокаивает. Он всё ещё не в силах что-либо сказать, его всё ещё терзают мысли о Лео и его тело, лежащее в гробу, так что сейчас он просто кивает ему. Им обоим приходится сейчас довольно тяжело, так что Итан знает, как сейчас чувствует себя парень его ушедшего друга. — Как ты? — Итан старается звучать мягче, хотя и не скажешь, что он может вести себя как-то по-другому сейчас. —...В порядке, — Донни отвечает быстро, в попытке сдержать свои эмоции и не дать волю слезам, когда его взгляд снова невольно останавливается на Лео. Его кожа казалась ещё бледнее, чем обычно, ресницы поблёкли, а его губы высохли и потрескались. Верхняя часть деревянного гроба, откуда выглядывала верхняя часть тела Лео, до его пояса, всё ещё была открыта, позволяя им двоим увидеть его лицо в последний раз, прежде чем его гроб закроют. Донни смотрит на него долго, еле сдерживая слёзы и сглатывая ком, когда отмечает, что губы Лео больше не образуют слабую улыбку, которая всегда сопровождала Лео. Он больше никогда не услышит его прекрасного голоса, не увидит, как тот стоит в коридоре поздним вечером или сидит на кухне рано утром, смотря в свой телефон. Осознание этого вдруг разбивает Донни, ломает его защитный барьер и раскрывает его. Его тело содрогается, он тихо, прерывисто выдыхает и, отвернув голову, плачет. Пара слёз катится по его щекам, в то время как он пытается отвести взгляд от бездушного тела Лео, будто боится, что Лео увидит его слабость. Он боится говорить о своих страхах, о страданиях и о том, как соскучился кому-либо ещё, кроме как себе. И Итан не был бы тем, кого Лео когда-то считал одним из лучших друзей, если бы тот не понял, что сейчас происходит с Донни. Он отводит взгляд в пол, сносит брови к переносице и некоторое время стоит молча, слушая тихие шмыганья собеседника. — Чувак, я понимаю тебя, — он не знает, как правильно выразиться в такой ситуации, так как это действительно не тот случай, когда ещё можно что-то объяснить, — это пиздец.