Одинокая мутация Питера Стокмана (усыновление через похищение)

Леонардо О-ох, моя голова. Боль — это все, что я, казалось, мог уловить. Постоянная пульсация, охватившая весь мозг. Я чувствовал тяжесть, словно все тело мое было придавлено. Затем отстраненно отметил, что бок, ноги и руки ободраны: они зудели и горели. Непрекращающееся гудение над головой было своего рода постоянной компанией. Я чувствовал запах антисептика над собой и ощущал шероховатые тонкие простыни на чувствительной коже. По мере того как просыпающийся мозг начал медленно воспринимать новую стимуляцию, ощущение тревоги устойчиво нарастало, пока разум неспешно пробуждался. Где я? — и, что более важно, КТО я? Я пытался контролировать дыхание, когда опасения сменились леденящим душу страхом. Глаза распахнулись. Сев, я лихорадочно огляделся по сторонам, но обнаружил, что нахожусь в белой комнате с ярким белым светом над головой. Я лежал на маленькой койке, одной из двух в небольшой комнате, рядом помещался какой-то монитор с проводами, идущими к моей руке. Я взглянул вниз, на свою руку и тонкое одеяние, охватывающее тело. Каждый инстинкт внутри меня кричал мне спасаться… что больницы — это плохо… что быть замеченным плохо… что мне нужно бежать, прятаться. Но куда бежать? Куда мне пойти? Где я буду в безопасности? К кому мне бежать? Внезапное чужое присутствие возле двери заставило насторожиться. Вздрогнув, я обернулся, подняв кулаки в защитной стойке. — О, полегче, — сказал мужчина, со слабой облегченной улыбкой подняв руки. — Это всего лишь я, приятель, успокойся. Мужчине, вероятно, было под тридцать. Темная кожа, короткие черные кудри и усики-гусеницы над верхней губой. А еще у незнакомца были темно-карие глаза, излучавшие беспокойство и осторожность. Его глаза, в которых, казалось, не заключалось злых намерений, были свободно прикрыты очками в большой круглой оправе. Я заметил, что новоприбывший одет в ярко-фиолетовый свитер и держал в руке чашку чая. Он скорее хромал, чем шел через комнату, действия замедлял костыль, который мужчина небрежно держал под мышкой, чтобы поддерживать сломанную ногу, а вторая рука была закована в гипс. Я внезапно почувствовал себя неловко. Лежу тут на больничной койке, спеленутый, как полумумия, с проводами на руках — и вдруг замахиваюсь кулаками на также явно раненого незнакомца. Я опустил глаза, чувствуя себя подавленным, сбитым с толку и очень-очень потерянным. Затем ощутил тяжесть на плече. — Эй, все в порядке. Знаю, ты, наверно, сейчас сбит с толку и дезориентирован. Но не надо беспокоиться. Я тебя понял. Я глубоко вздохнул, находя утешение в словах незнакомца. — Наверное, мне стоит вызвать врачей. Ты без сознания уже больше недели, и они захотят убедиться, что с тобой все в порядке. Но сначала мне нужно спросить… ты помнишь, кто я? Ужас охватил меня, глаза расширились, и я уставился на мужчину перед собой. Предполагалось, что я его знаю? Пытаясь успокоиться, я искал любую форму воспоминания, любое чувство, любой намек — что-нибудь, связанное с человеком в фиолетовом свитере передо мной — и не нашел ничего. Ничего! Я понятия не имел, кто он! Я понятия не имел, кто я! Хотелось закричать, но внезапно показалось, что в легких не осталось воздуха. Как будто стены в моей груди рушились, смыкаясь и перекрывая драгоценный кислород. Точно так же, как комната, казалось, становилась меньше. Все казалось неправильным! Я в больнице! Я не знаю, кто я! Я не знаю, кто такой фиолетовый свитер! — Эй, дыши, — я снова ощутил руку на своем плече. — Дыши со мной. Вдох-выдох, вдох-выдох, давай. Его голос, казалось, прорвал какую-то плотину, и постепенно я смог восстановить контроль над своим дыханием. Слезы жгли глаза. Я чувствовал себя таким слабым! Таким бесполезным! Вот, расплакался. Думаю, у меня только что была паническая атака. Я понятия не имею, кто я, и просто… Я почувствовал, как рука успокаивающе поглаживает мою спину, а обеспокоенные карие глаза смотрят в мои. — Прости, — выдохнул я. — Я не знаю, кто ты. Он тоже выдохнул, на мгновение закрыл глаза, чтобы тут же открыть снова. — Ты знаешь, кто ты? Под веками скопилось еще больше влаги. Я покачал головой, во рту внезапно слишком пересохло, чтобы ответить. Теплые успокаивающие руки обхватили меня. Сначала я напрягся, но потом склонился к объятьям. — Все в порядке, — успокаивал он. — Ты не один. С тобой все будет хорошо. Я закрыл глаза, позволив словам проникнуть в сознание. Я не один. Каким-то образом я знал, что значит остаться одному. Проигрыш и одиночество. То, что было бы больнее всего. И каким-то образом он, кажется, знал это тоже. На мгновение он отстранился, сел на койку напротив меня и отложил костыль, и впервые я осознал тяжесть его травм. Его рука на перевязи. Его левая нога в гипсе, что объясняет использование костыля. И следы ожогов на его кистях, предплечьях и шее. Я сглотнул, глядя на ожоги на своих руках, ногах и боку. — Случился пожар, — медленно объяснил мужчина, отстраненным взглядом смотря в соседнее окно. — Говорят, нам обоим повезло, что мы остались в живых. Я не мог оторвать взгляд от череды собственных травм: левая рука и правая нога, тело (вероятно, сломаны ребра), повязка на лбу, ожоги на верхней и нижней частях рук, шее и боку. — Ты спас мне жизнь, — я поднял глаза, встретив улыбку незнакомца. И что-то глубоко внутри меня шевельнулось. Я не проиграл. Я выдохнул и закрыл глаза, готовясь к следующему шагу. — Ты знаешь, кто я? Немного глупый вопрос, он уже спрашивал, знаю ли я его; по логике он знал, кто я. Но почему-то просто спросить было сложно. Почти так же, как и признать, что я понятия не имею, кто я, потому что этот вопрос, этот следующий шаг отдаст меня в его руки. — Да, — мужчина протянул мне чашку, которую принес. — Чай, — пояснил он прежде, чем я успел спросить. — Жасминовый чай, он успокоит твои нервы, — он издал легкий смешок. — Готовил его для себя, но думаю, тебе он нужнее. Чай грел руки. Приятно было держаться за что-то, это успокаивало. Вкус умиротворял, согревал мое горло, а аромат наполнял ноздри. Приятный вкус, знакомый вкус, вкус дома. — Кто я? — вопрос с трудом сорвался с губ, упал на пол под действием собственной тяжести. — Ты мой брат, — с теплой улыбкой ответил незнакомец. Глаза расширились, и комната снова показалась слишком маленькой. Я опустил взгляд, пытаясь переварить это открытие. Посмотрел на каскад ожогов на своих руках. Я пострадал при пожаре. Взглянул на заботливую фигуру перед собой и заметил полосу ожогов, пересекающих его темные руки. Мы оба пострадали при пожаре. Я спас ему жизнь. Я его не помню. Но, опять же, я даже не помню, кто я! … Я не один. У меня есть семья. У меня есть брат. Брат, которого я не помню. Я даже не знаю его имени! Ладно, фиолетовый свитер — мой брат. Фиолетовый. Это слово пробудило воспоминание или, скорее, чувство глубоко внутри меня. Что-то настолько глубоко укоренившееся, что стало частью меня. Врожденное желание защищать, заботиться… семья. Это чувство — чувство семьи. Свирепая защита и братская любовь. Фиолетовый. Что-то, казалось, щелкнуло. Фиолетовый. Разум, наука, кофе, изобретения. Брат. На моем лице появилась улыбка. Это было правильно. Казалось реальным. Что-то касаемо фиолетового заставило меня подумать о семье. Я не один. У меня есть брат. Я посмотрел вверх и встретился взглядом с мужчиной… нет… с братом, сидевшим напротив. Он улыбнулся. — Меня зовут Бакстер, Бакстер Стокман. А ты Питер Стокман, мой брат. Единственная семья, что у меня есть.