Вердигрис

Хан, дрожа, выходит из воды и садится на берег. Всё ещё трясётся от холода словно осиновый лист, но отчего-то не спешит уйти в дом. Внезапно тёмно-русая макушка показывается из воды, и Хан невольно ловит себя на мысли, что обрадовался возвращению русала. Ведь он никого помимо него не знает в этом мире – так он оправдывал это ощущение. --- Минхо! - Хан зовёт юношу, становясь на колени, и наклоняется ближе к воде. Русал подплывает на мелководье, поднимая прямой взгляд смарагдовых глаз на юношу, и ближе к берегу подтягивается на руках, утопая перепончатыми пальцами в песке. --- Как ты? Тебе лучше? - Хан не может отвести взгляда от его истинного облика: блестящей серебром под светом луны кожи, длинного сильного хвоста малахитового цвета с острой чешуёй и мощным плавником на конце, что играет с прибоем волн, позволяя им покрывать себя жемчужной пеной. --- Лучше, - отвечает русал, ведя извилистыми вытянутыми ушами и ловя каждый звук – он начеку. --- Тебе, похоже, нельзя быть слишком долго без воды. Теперь мы каждый вечер будем купаться, когда Матильды не будет дома, хорошо? - спрашивает Хан, засматриваясь на выраженные, острые ключицы и длинную шею русала, имеющую с каждой стороны по три углубления, что служат жабрами. — Это больно, - терпеливо объясняет русал, дополняя свои слова жалобным грудным урчанием. Хан кивает, прекрасно помня то, что ему пришлось увидеть. Кровь и боль — это то, с чем приходится мириться Измарагду, чтобы носить имя Минхо. --Ох, но тогда тебе станет ещё больнее, поэтому придётся потерпеть, пока ты не отомстишь. Я помогу тебе найти тех уродов, - совершенно не думая о последствиях, обещает Хан, поддаваясь моменту. Русал смотрит слегка с опаской, а потом утвердительно кивает, не найдя лучшего решения, нежели положиться на помощь человека. --- Ты знал, что очень красивый? - выпаливает Хан, не сводя глаз с прекрасных омутов, что искрятся красотой голубой лагуны и лунным светом. Минхо выглядит сбитым с толку, даже кажется, что вертикальный зрачок становится шире, а глаза глубже - будто в них отражается само море в расцвете бури. --- Кр-красивый? - переспрашивает русал, склоняя голову вбок и вопрошающе глядя в глаза человека. Его голос в этом обличии куда грубее, до мурашек. --- Да! Очень, - всё так же с улыбкой отвечает человек, наклоняясь к такому озадаченному лицу русала и пытаясь понять причину его изумления. --- Ты же Минхо - постоянный свет. Думаешь, я просто так назвал тебя этим именем? – Показушно хмыкает Хан. На самом деле, да, это было первое имя, что пришло ему в голову. В его времени довольно распространённое. Но неужели никто никогда не говорил ему, что он красивый? --- Ложь. Ты меня боишься, - русал отводит взгляд и, оттолкнувшись руками от берега, уходит на глубину, активно работая хвостом, ударяя плавником по воде с громким всплеском. --- Стой! Ты куда? - всполошился юноша, вставая на ноги и забегая в воду по пояс, разнося брызги неуклюжими движениями. Русал, ударив хвостом по водной глади, уплывает и скрывается на горизонте. Хан в растерянности смотрит вдаль, буквально проворачивая в голове все возможные варианты, почему он ушёл. Хан его боится, и Измарагд прекрасно это понимает. Возможно, это и расстраивает русала. Но разве он сам не относится к человеку с осторожностью? Что ж, это его выбор и, признаться честно, так должно было быть с самого начала. Так правильно. И Хану так легче. Юноша выходит из воды, только сейчас понимая, что окончательно продрог до синих губ. Хан возвращается в дом и укладывается в холодную постель, стараясь уснуть. Джисон просыпается утром, но глаза открывать не спешит. Он прислушивается - вокруг никаких звуков. Юноша выдыхает и разочарованно открывает глаза, ожидаемо не замечая никого рядом. Что ж, видимо, ему придётся искать нового собеседника, и эти глаза... Он больше не сможет увидеть глубину океана в любое время, когда пожелает его душа. --- Пора работать, - в дом заходит Матильда, и Хан без слов поднимается с постели, одевается и покидает дом. Удивительно, что он не заболел. Хану везёт, но и его удача не бесконечна, что и доказывает начало дня. Всё валится из рук. Хан разбил два флакона травницы, укололся о панцирь морского ежа и под конец разрезал себе палец до крови. --- Что с тобой сегодня? И где твой брат? - спрашивает женщина, терпеливо относясь к рассеянности юноши. --- А? Брат? - Джисон продолжает измельчать в ступе мяту и полынь. Вот и что ему ответить на это? Соврать? Но что? --- Он... Скоро вернётся. Пошёл прогуляться по берегу. - говорит юноша на отцепись и молча продолжает выполнять свою работу. Вернётся ли? Он же хотел отомстить, разве нет? Да и плевать. Хан оказался в прошлом, встретил русала, успел даже прожить с ним какое-то время, а сам сейчас живёт на птичьих правах у незнакомки, которую вокруг, наверное, ведьмой кличут. И после этого он ещё должен переживать о судьбе русала, который, к слову, чуть не убил его? Он же его и спас, впрочем… Конечно, всё можно оправдать, но он не должен волноваться о ком-либо, тогда как главная жертва здесь он. Потому что это он находится не в своём веке, теле и живёт чужую, мать его, жизнь. Это Хана надо бы пожалеть! И за него надо волноваться! День прошёл в работе с гудящим роем мыслей в голове. Хан отказывался признавать тот факт, что день длился жутко тягуче, работа никак не шла, а навязчивые мысли всё продолжали лезть в его голову, буквально связывая по рукам и ногам. До ухода русала Хан просто пытался адаптироваться к жизни в этом мире, и ему это почему-то удавалось без особого труда, так как под боком был тот, кому было в сто раз тяжелее. А сейчас... Сейчас Измарагд ушёл в свою стихию, а Хан всё ещё здесь! Парня одолевала беспочвенная, но такая сильная обида. Юноша старался уснуть, но кишащие назойливыми мухами мысли не оставляли его ни на миг. Почему он должен всегда страдать и пытаться выживать? Почему ему нужно всё время к чему-то приспосабливаться? Хан тоже хочет иметь выбор, как ему жить, но ему даже сдохнуть спокойно не дали ни здесь, ни там! Внезапно Хан чувствует, как в груди судорогой сжимается комок нервов, и он пулей вылетает из дома, держась рукой за грудь. Юноша пытается вести себя тихо насколько это вообще возможно, чтобы избежать вопросов от Матильды. Парень садится на скамью рядом с домом и, растирая холодной ладонью грудь, пытается сделать вдох, иногда прокашливаясь и сглатывая накопившуюся вязкую слюну. Холод приятно охлаждает тело и разум, заставляя сосредоточиться на физических ощущениях, но руки продолжают дрожать и далеко не от ночного ветра, проникающего под лёгкую рубашку и забирающегося в свободные штанины брюк. Хан пытается восстановить дыхание, поднимает взор к небу и дышит, наблюдая за точёным серпом луны в охапке чёрных туч, что скрыли все звезды, но не в силах спрятать молодую растущую луну. Джисон хочет домой. Никогда не думал, что будет желать этого, но да. Он хочет обратно. Здесь плохо, страшно и отчего-то больно. Как оказалось, всё познаётся в сравнении, и Хан уже сто раз провёл эту параллель. Слёзы градом льются по лицу юноши, солёными дорожкам стекая по подбородку на дрожащие ладони. Сердце сжимается от тоски и страха перед будущим. Что его вообще здесь ждёт? --- Я хочу домоооой! - тихо воет Хан и падает на колени, сжимает сухую траву в кулак, склоняясь к земле лбом. Как же болит внутри! Почему так больно от того, что его же жизнь совершенно не принадлежит ему? Почему он должен тут стараться выжить, будучи совершенно одиноким? Ради чего он вообще старается? Юноша плачет взахлёб, отпуская весь пережитый страх, панику, ощущение полного бессилия и отчаяния, что успел ощутить в полном изобилии за последние сутки. Хан плачет до красных глаз, боли в горле и распухшего носа. Мысли не давали покоя, но тело, сморённое физическим и умственным трудом, всё же позволило сну заполонить собой сознание. Юноша уснул под утро, не в силах бороться со слабостью тела после той сильной истерики, что опустошила его, даря обманчивое, недолгое, но спокойствие. Рассветные лучи пробираются в дом и играют в художника, разрисовывая его лицо в оттенки зарождающегося огонька летней ночью. Матильда покидает дом, она не будит юношу, прекрасно понимая причину его состояния, возможно, не во всех подробностях, но эта женщина однозначно не слепа. -- Вернулся? - сталкиваясь во дворе с Минхо, спрашивает женщина, и даже не поднимая на него взгляда, продолжает собирать нужные ей предметы в корзину со столика в поднавесе избы. Русал лишь кивает. Ранее ему не приходилось говорить с человеком помимо Хана без того же Хана. --- Знаешь, когда видишь, что человеку плохо, то его недурно было бы обнять, - бросает напоследок Тильда и уходит. Минхо смотрит ей вслед, пытаясь понять, к чему ему эти знания, но, когда он входит в дом, догадки сами собой лезут в голову. Хан спит, свернувшись клубочком, иногда вздрагивает во сне и изредка шмыгает носом. Русал топчется около матраса, а затем всё же юркает под одеяло к человеку, вмиг прикрывая глаза и урча от удовольствия, ощущая, насколько тёплый этот человек. Минхо смотрит в затылок спящего юноши и аккуратно просовывает руку к его талии, обнимая спящего под одеялом, поудобнее устраиваясь позади него. Он обнял. Как и сказали. Осталось лишь понять, плохо ли сейчас Джисону. Измарагд знает, что, должно быть, да. И отчего-то чувствует вину. Хотя откуда бы ему знать, что именно это за чувство, ведь он априори не должен такое ощущать. Только вот этот человек слишком безобидный. Слишком необычный и... улыбка красивая. Хан чувствует знакомую тяжесть на своей груди и нехотя открывает один глаз, всё ещё находясь в объятиях сна и... И Минхо, который прижимается щекой к плечу парня, и обнимая его поперёк груди, тихонько сопит. Вернулся. Хан лишь расплывается в улыбке и снова проваливается в сон, на этот раз спокойный и сладкий. Наконец-то они выспятся. Минхо просыпается первым, чувствуя тяжесть на себе. Человек совсем разошёлся: ноги завалил на парня, руки сложил на его торс и грудь, упираясь ладонью в подбородок. Сопит себе, тихо причмокивает во сне, и его всё, кажется, устраивает. Как интересно, все люди такие, как только привыкают к кому-то? Подождите, а не значит ли это, что Хан привык к нему? Возможно, даже больше не боится? Измарагд протягивает руку и на пробу касается пальцами волос юноши. Ощущая их знакомую мягкость, он зарывается пальцами, слегка сжимая пряди у корней. Хан открывает глаза, совершенно нехотя выскальзывает из тёплой неги липкого сна и трётся щекой о что-то тёплое и мягкое, довольно улыбаясь тому, что наконец выспался. Внезапно рука юноши, ощупывая источник тепла под собой, натыкается на что-то предельно мягкое, слегка влажное и имеющее свойство раздвигаться под давлением пальцев юноши. Стоп, это ещё что? Хан поднимает тяжёлую от глубокого сна голову и, не убирая пальцев с интересной находки, смотрит на... как оказывается, он смотрит на лицо Измарагда перед собой, а его пальцы находятся на слегка приоткрытых алых губах русала, что всматривается своими смарагдовыми очами в карие напротив, а потом будто ни в чём не бывало просто берёт и улыбается. Криво, слегка неуверенно, более даже угрожающе, нежели добродушно, но русал по-настоящему улыбается. Пытается делать это по-человечески. Джисон уставился на эти изогнувшиеся в улыбке губы и огромные малахитовые омуты. Он по ним скучал. По этим двум блюдцам с океаном внутри и синей бездной в них. Хан вздрагивает, прокашливается и садится на постели, чувствуя смущение за свои недавние действия, хоть и бессознательные. --- Ты вернулся? - спрашивает человек, всматриваясь в лицо русала, что тоже садится на постели и спокойно рассматривает свои ноги. --- Я не уходил, - коротко отвечает русал, поднимая взгляд, полный морского штиля, на человека. --- Я плавал. Чтобы боль ушла. - Спокойно отвечает Минхо. Хан пару секунд глупо моргает, а потом весь подбирается и стыдливо отводит взгляд. Ну конечно же! Русалу было очень больно оставаться на суше дольше времени. Выходит, три дня — это крайний срок его нахождения на земле. Трое суток прошло, срок вышел, и Минхо просто зализывал раны, пребывая в единственном месте без боли для него - океане. --- Превращаться всегда адски больно, да? - спрашивает Хан очередную глупость, просто чтобы продолжить разговор, хоть и сам прекрасно знает ответ. --- Да. Всегда нужна жертва. Достаточно ценная, - спокойно отвечает Измарагд, словно рассказывает что-то до абсурдности понятное. --- Тогда, значит, теперь мы будем ходить к океану каждые три дня. Да? - спрашивает Хан и сам себя пугается. Почему ему так важно быть рядом с этой рыбой? Почему он так плохо себя чувствовал, пока Измарагда не было рядом? Отчего-то он не может понять причину этого чувства, словно внутри не хватает осколка, а неровные края больно режут плоть, и острая боль требует немедленно вернуть недостающую часть, закрыть кровоточащую рану. --- А что ты ешь дома у себя? – внезапно спрашивает Хан, переключаясь на своё любопытство. --- Рыбу, - неоднозначно отвечает русал. --- Я не знаю, как сказать это на вашем языке. – Признаётся Измарагд, и Джисон отчего-то ещё шире улыбается и кивает. Значит, выучат – не проблема. Измарагд вообще отличается сообразительностью и способностью учиться. А вот Хану кажется, что он сам, наоборот, тупеет.