Вердигрис

Джисон встречает Хёнджина во дворе постоялого дома, идя подле Минхо. --- Доброе утро, всё в порядке? — Хёнджин выглядит слишком бледным и уставшим. Складывается полное впечатление, что он не спал. --- Да, я сегодня уеду, пойду собираться, — безэмоционально бросает Хван, собираясь пройти мимо, но Хан хватает его под руку, не давая уйти. Это настоящий Джисон. --- В смысле уезжаешь? А Ёнбок? Что случилось? — не скрывая волнения спрашивает Джисон. --- Я не в ответе за него, Джисон. Да и нас с вами ничего вместе не держит, ведь никакой выгоды в этом больше нет, а крепкой дружбы у нас не зародилось, посему… --- Что ты несёшь вообще? — Джисон не сдерживается и толкает парня в плечо, а тот просто обессиленно делает шаг назад, пошатываясь, будто тряпичная кукла. --- Минхо рисковал своей жизнью ради тебя. Феликс видит в тебе весь свой мир, а я… Я столько помогал тебе, думаешь, только ради того, чтобы было где жить, и только? — укоризненно спрашивает Хан. --- Мы стали семьёй, а ты говоришь «крепкой дружбы не зародилось»? Как язык только повернулся-то? Хёнджин молчит, как и Минхо, что лишь прямо смотрит на юношу, и стоит тому встретиться взглядом с этим глубоким взором, ему тут же становится стыдно, потому что возникает ощущение, что душу вскрывают и изучают, перебирая ловкими пальцами. Главное, чтобы потаённые места не задели. Вот что с людьми творит невинный и открытый взгляд чистой души. --- Не смей вот так уезжать после всего, если совесть имеешь. Я вернусь – и поговорим, понял? Минхо нужно в море. Я провожу его, — строго, но всё с тем же волнением в голосе уговаривает Хан. --- А ты знаешь, где выход на пустынный пляж? — внезапно спрашивает Хван, поднимая уставшие очи на Джисона, что тут же теряет весь запал, понимая, что и вправду не знает местности. Хёнджин понимающе кривит губы в полуулыбке. --- Я вас провожу. И без слов идёт вперёд. Он здесь, кажется, не впервой. Джисон с Минхо без слов следуют за ним. Половину пути парни идут молча, каждый теребит в крошки свой воспалённый мозг, и только Минхо смотрит на маленькую ладонь Джисона, думая, можно ли взять его за руку и уместно ли это будет… А потом просто делает шаг вперёд и цепляется пальцами за мизинчик Хана, со всей серьёзностью делая вид, что это не он и вообще всё произошло случайно, до тех пор, пока сам Джисон не перехватывает его руку, сплетая их пальцы во единый пульс, и тихо посмеивается, восхищаясь простотой русала и трепетом в собственной груди. Пейзаж вокруг совершенно не интересует Хана по одной простой причине: в его руке сейчас бьётся его собственное сердце, а все мысли заняты насущным. Правда, дорога, что проходила по склону горы, где с одной стороны голая каменная стена, а с другой резкий обрыв с бушующим внизу прибоем, не могла не завораживать. Выше по склону и вовсе был сосновый лес, потому от смеси запаха моря и хвои можно было буквально получить перенасыщение удовольствием. Вскоре Джисон и Минхо спустились вниз, где их встретил каменистый берег с огромными поросшими мхом валунами, что не успевали обсохнуть и тут же снова передавались гневу водной стихии, и та совершенно не жалела их, обтёсывая до идеальной гладкости с каждым новым всплеском, омывая всё, до чего могла дотянуться своими шипучими пенистыми косами. --- Завораживает, — улыбнулся Джисон, щурясь из-за яркого солнца, что использовало океан, будто своё персональное бескрайнее зеркало. Пару солёных капель, принесённых ветром, осели на щеках юноши, тут же иссыхая. --- Спасибо, — Минхо благодарит Хвана, глядя ему в глаза, и получает в ответ лишь мягкий кивок. --- Джисон, уходи. Я не хочу, чтобы ты был здесь, когда моё тело будет меняться. — слишком серьёзно вдруг заявляет Минхо. --- Но… --- Я не хочу, чтобы это было твоим последним воспоминанием обо мне, если… — он так резво перебил Хана, но сейчас и сам растерял все слова. --- Я буду здесь, когда ты вернёшься. Верь мне, — просит с улыбкой Джисон, а сам до одури боится соврать. Минхо подходит к Хану и прижимает его к себе, обнимая за плечи, гладит затылок и доверчиво тычется носом в шею, прикрывая глаза. Джисон улыбается и тут же смыкает руки на спине своего русала, оглаживая, — успокаивает. --- А теперь уходи, — Минхо отстраняется первым. И Хан слушается. Они с Хёнджином уходят, и Джисон в этот раз не слышит надрывного крика от ломающихся костей и не видит кровавых ошмётков плоти, принесённых волнами. --- Что у вас случилось? — начинает Хан, размеренно идя по пыльной дороге обратно к городу. --- Нет никаких нас, — отрезает Хёнджин. В глаза не смотрит. Боится увидеть отражение своих. Лживых в этот момент. --- Хён, думаю, вам надо поговорить без оскорблений в сторону друг друга. Ты очень важен для Ёнбока. Очень. Правда. И упустить такого человека — кощунство. Не будь идиотом, — добросердечно улыбается Хан и хлопает парня по плечу. А Хёнджин молчит. У него нет подходящих мыслей для озвучки. --- Просто не убегай, хён. --- А что, если убежать — это единственно верное решение? — отстранённо спрашивает юноша, смотря в небо налитым свинцом взглядом, будто бы ища ответы. --- Уверен, что не пожалеешь после? — задаёт лишь один вопрос Джисон, а Хёнджин понимает одно. Он уже жалеет. Обо всём. Одним меньше, одним больше — разве есть разница? Исход всегда один, хоть люди и меняются. --- Ты же меня совсем не знаешь, Джисон. Тебе неизвестно, что у меня на душе, а коль станет известно — более знать меня не пожелаешь. --- Всем нужно давать шанс, — с мягкой улыбкой отвечает Хан. Хёнджин считает иначе. Парни заходят в город, тут же ощущая, как шум начинает давить на мозг с непривычки. Хёнджин идёт гулять по городу, убивая время, а Хан возвращается к месту, где он пришёл в себя, чтобы кое-что проверить, возможно, даже понять, зачем хозяину его тела нужно было в город. Вот он стоит посреди безлюдной улицы перед ветхим домом и не чувствует ровным счётом ничего, помимо тянущего чувства где-то в груди и беспокойства под кровлей предчувствия. Потому что в голове всё чаще появляется одна навязчивая мысль: а что, если он таки попал в тело своего предка по неведомой ему причине? Тогда, убив истинного владельца тела, Хан может перечеркнуть весь свой клан, если тот ещё не продолжил свой род. Да и в целом. Джисон неглуп и, крепко задумавшись об этой всей теме, он вспомнил о таком понятии как «эффект бабочки». Измарагд должен был умереть ещё тогда, на корабле, но Хан его спас, тем самым изменив жизнь Хёнджина и Феликса, чьи судьбы переплелись тоже из-за него, так или иначе. Если это всё так, то… Боже… Что же он натворил? Если это всё имеет последствия, то Джисон в полной заднице, по самые уши. Он может уже и вовсе не существовать в своём времени и, что самое страшное, так это то, что он и не хочет. Без Минхо. Хван Хёнджин просто бредёт сквозь улицы, покупает на последние деньги сладости и съедает всё в одиночку. И ему никто не запретит. Чувство вины никуда не делось, но у него есть полное ощущение, что он просто к этому начинает привыкать, и от того, насколько быстро это происходит в этот раз, он злится на себя пуще прежнего. Ведь как к такому можно привыкнуть? А он смог. Жизнь заставила. Почему-то внутри настолько тихо, что становится страшно. Юный, не нашедший себя в жизни, раненый до нельзя парнишка, который должен лишь принимать и сносить все пинки судьбы. Но сейчас… Сейчас совершенно иная ситуация — убили невинного человека, а он даже не может наказать виновных, потому что нет денег — нет права голоса. И хуже всего то, что он сам крутился в этом котле. Безумно хотел переписать прошлое новыми чернилами поверх старых, но ему не дали. И сейчас ему просто надо это проглотить. Снова. Но почему-то в этот раз совсем не идёт дело. Тошно. От ощущения безысходности, собственной никчёмности и всё того же чувства вины хочется повеситься. Он уже не раз доходил до этого состояния, и каждый раз случалось что-то, имевшее силу вернуть ему весь спектр чувств, да так, что аж таращило всеми цветами радуги и оттенками боли. Только сейчас не хочется. Совершенно не хочется. Пусть будет так же спокойно, тогда он сможет нормально поговорить с Ёнбоком при встрече. Только проблема в том, что ему отнюдь не спокойно, скорее, страшно до мурашек, потому что по его вине погибли четверо. Один из них являлся его собственным отцом. Не стоило уезжать тогда. Не было бы всего этого ада. Именно поэтому он боится уехать сейчас. Боится, что осознание невозможности изменить прошлое отпечатается в его настоящем. А его настоящее — это соответствие ожиданиям окружающих, и это совершенно не изменилось даже с появлением карманного веснушчатого солнца в доступности на вытянутую руку. Да только людям не угодишь. Вечно ищут что-то запредельное, смазывая со временем все существующие рамки собственной души, теряя человеческую форму. Но Хёнджин уверен, что он проживёт. Проживёт без Ёнбока. С чистого листа. С чистого — страшно. --- Хён, — Внезапно слышится знакомый голос в толпе. Хёнджин останавливается и вглядывается в пространство перед собой. Ему кажется, что это ему кажется. Спустя мгновение из люда появляется пшеничная макушка с поникшим, но горящим уверенностью взглядом. --- Ёнбок? — глупо спрашивает Хван, хоть и сам видит, кто стоит перед ним, переминаясь с ноги на ногу, что выдаёт его нервозность. --- Я… Просто проведи этот день со мной, — выпаливает парнишка, не обращая внимания на толпы снующих туда-сюда людей. --- Пожалуйста. Зато Хёнджин обращает, и его передёргивает от этих любопытных, липких взглядов. --- Давай просто погуляем. Говорят, тут недалеко есть маковое поле, — лепечет мальчишка, хватая парня за запястье цепкими пальцами. И Хёнджин переступает через себя, чтобы не вырвать руку из чужой хватки и прекратить замечать надуманные им же самим косые взгляды горожан. Быть героем под саднящее недовольство толпы он не боялся, а быть самим собой — ещё как. --- Хорошо, — кивает Хван и фокусирует взгляд на этой искренней улыбке с выдохом облегчения на искусанных губах. Кто-то ради мира в собственном сердце не готов лишний раз промолчать и стерпеть взгляд неприязни, а кто-то готов бросить к ногам своё собственное — ради спокойствия в чужом. Парни идут молча, пока Феликс крепко держит лекаря под локоть, даже не думая отпускать. --- Прости. Я понимаю, что натворил так или иначе, но вскоре я тебя не побеспокою, ты только себя не вини. Ты ни в чём не виноват, правда, — с придыханием тараторит мальчишка, смотря под ноги на пыльную дорогу, покидая людные пределы селения. Сейчас бы вдохнуть весеннего дождя. --- Давай не говорить об этом. Потому что я не знаю, что тебе сказать и что сказать самому себе, чтобы всё пришло в норму, — выдыхает Хван и убирает свою руку из пальцев вмиг поникшего Феликса, вырываясь вперёд. Как раньше уже не будет. Вот, что понял Хёнджин. Им пора расходиться. Хёнджин не готов меняться и понимать, а Ёнбок готов на всё, только бы его не бросали. Но его бросят. И он это знает. Всегда бросали. И этот раз не исключение. --- Как скажешь, — внезапно в голосе мальчишки появляется уверенность и задорность, вопреки всему. Он нагоняет парня и снова цепляется за него, улыбаясь во весь рот. --- Только… Притворись на сегодня моим, Хван Хёнджин. Хёнджин останавливается, прирастая к земле, и не сразу понимает, что служит причиной ёкнувшего сердца: слова юнца или открывшийся глазам вид на кровавое море из крупных головок маков прямо перед ним. Сердце пропускает удар. --- Сможешь? — с улыбкой и блестящими надеждой глазами выманивает ответ Ёнбок. --- Смогу, — кивает Хван, поворачиваясь лицом к юноше, что по-прежнему держит его руку в своей. Крепко. Тепло. Надёжно. --- Но только сегодня… — почему-то тише добавляет Хёнджин, получая кивок в ответ. А затем его ведут к полю, заставляя по колено утонуть в алых маковых водах. Тучи сгущаются, как и мысли в голове Хёнджина. А Ёнбок спокоен. Он уже всё для себя решил. Идёт впереди на пару шагов, гладит пальцами хрупкие лепестки цвета бычьей крови, постоянно оборачивается с яркой улыбкой к идущему позади Хёнджину и смотрит так открыто, что сердце невольно сжимается от лёгкой зависти. Хёнджин тоже так хочет. Да только цену, уплаченную Феликсом за этот день, он бы не осилил. Юноша поправляет длинные волосы, зачёсывая и без того непослушные пряди пятерней назад, открывая красивый лоб, смотрит на улыбающегося парнишку на расстоянии вытянутой руки от себя и теряется в этих медовых очах и солнечных осколках веснушчатых созвездий на его слегка припухлых юношеских щеках. --- Хван Хёнджин, давай аннулируем наше обещание. Я не приду к тебе… ни в белый день, ни в какой другой, — сквозь ломаную улыбку толкает слова Ёнбок, а у самого сердце разбивается где-то на уровне колен, не долетая до земли. Внезапный гром сотрясает землю и треском отдаётся в небе, но остаётся совершенно незаметным для двоих убийц собственного счастья, что не в силах оторвать друг от друга пристальный, ненасытный взор. Первые капли весеннего дождя падают аккурат на нежные, тонкие, бархатные лепестки маков, а затем небо прорывается с очередным барабанным грохотом, орошая землю столь долгожданным дождём. Крупный ливень стоит стеной, шумит в ушах, играя сольную барабанную дробь на траве и цветах, что раскрыты и с жадностью поглощают влагу, подрагивая под напором природы. В воздухе появляется приятный запах петрикора, который пробирается в лёгкие и заставляет вдохнуть полной грудью. Запах мнимой свободы. Хёнджин не успевает среагировать, будучи слишком поглощённым мыслями, да так, что даже дождевая влага и нажим весеннего ливня не могут его заставить оторвать взгляд от юноши, вмиг дёрнувшегося от контраста температур собственной кожи и небесной воды, которая мгновенно делает парней насквозь мокрыми частой атакой прямых капель. Ли Ёнбок поднимает сощуренный из-за потока капель взгляд на неподвижно стоящего Хёнджина, что лишь глотает попавшую в рот воду да поправляет волосы, зачёсывая те назад, благо, мокрыми они стали послушнее, и это действие приобрело хоть какой-то прок. Феликс прекращает суетиться, лишь аккуратно подходит ближе, заметив чужой цепкий взгляд на себе, облизывает мокрые губы и берёт в свои ладони такие же мокрые щёки юноши, что выглядит теперь совершенно сбитым с толку. --- Какой же ты красивый, с ума сойти можно, — смеётся тихонько и хрипло парнишка, не сводя очей с лица Хёнджина, рук тоже не отнимает. А тот позволяет. --- Будь счастлив, иначе буду всю жизнь это делать… — с лисьим прищуром шепчет парнишка, игриво угрожая. --- Ч-что? — глупо переспрашивает Хёнджин, но ответ приходит совершенно неожиданно. А именно отпечатком губ на его собственных. Феликс нагло ворует поцелуй у опешившего Хёнджина. Поцелуй нежный, лёгкий и едва ощутимый, как упавшая с неба первая капля майского дождя, но им вполне хватает и этого, чтобы чужое сердце остановилось и завелось с удвоенной силой, ударяясь загнанной птицей о грудную клетку, отчего нутро скручивает спазмом в попытке сдержать этот порыв. Тело старшего пробивает молния ощущений. Незнакомых, будоражащих нутро, а в голове словно что-то щёлкает, перекликаясь с сердцем, и одним слитым предложением выдаёт вердикт: быть здесь и сейчас. Воришка отстраняется, смотрит в ошарашенные глаза напротив, а потом лишь улыбается уголком губ, грустно так, понимающе, и с детским восторгом на дне зрачка. --- Ты сегодня мой. Только сегодня и больше никогда… Позволь… Договорить ему не дают, лишь хватают сильными руками за талию и прижимают к себе вплотную, а губы снова попадают в столь желанный плен родных губ. От любви до безумия один шаг. И если Ёнбок сделал все три вместо этого одного, то Хёнджину остаётся только сторона безумия. Хёнджин целует медленно, пробует, перебирает лепестки, что нежнее маковых, пока в голове слышен лишь стук собственного сердца, а затем взрывается фейерверк неведомых ранее чувств, стоит лишь веснушчатому мальчишке ответить взаимностью, обнимая его за шею и вставая на носочки, полностью прижимаясь к чужой груди своей. Поцелуй со вкусом горечи предстоящей разлуки навечно и со вкусом дождя — такой же мягкий и необходимый. Для кого-то мелочь, а для другого — вся жизнь. По веснушчатым щеках текут дорожки дождя, и никто не отличит те — солёные и горячие, скрывшиеся среди холодных и пресных. Джисон просыпается посреди ночи весь в холодном поту, дышать становится тяжело, грудь будто распирает изнутри, словно кто-то острым когтём водит по костям, сидя глубоко внутри чужого тела. Дождь барабанит по крыше, приводя в чувство. Горло саднит, и юноша надрывно кашляет, задыхаясь, сипит и старается отдышаться. Поплывший взгляд цепляется за умиротворённое лицо спящего подле него Минхо. Джисон встретил русала у берега этим же вечером и привёл обратно к постоялому двору. Кажется, у них есть ещё немного времени. Он спит рядом, тихо сопя. Громкий кашель юноши совершенно не побеспокоил его чуткий сон. Это странно, но не суть. Джисон аккуратно наклоняется к родному лицу и нежно целует в мягкую щеку, не сдерживая улыбку, запечатлевает взглядом этот умиротворённый вид спящего Минхо и отправляет это воспоминание храниться подле сердца, а сам поднимается на ноги и идёт к столику, чтобы испить воды, но внимание привлекает зеркало в полный рост, прислонённое к стене. Ранее он его здесь не замечал. Странно. Зеркало старое, затёртое, местами грязное и треснувшее, берёт лишь своей масштабностью. Джисон совершенно забывает о своей первоначальной цели и всматривается в зеркало, видя в нём самого себя и алую луну, что заглядывает в их окно и мурашит лишь одним видом, нагоняя некое чувство страха и желание сбежать, словно находишься непосредственно пред своим убийцей и до его хода остаётся лишь один… Шаг. Джисон вздрагивает, замечая в зеркале движения, которые он сам точно не делал. Его отражение будто бы живёт своей жизнью. По спине пробегают мурашки, а ладони вмиг становятся потными, тогда как в висках пульсирует от подступающего ужаса и осознания. --- Хан Джисон… — грубый, властный тон не на шутку пугает, особенно учитывая тот факт, что идёт он от той самой копии в зеркале. Другой Хан Джисон. --- Кто ты? — сжимая кулаки, силясь преодолеть животный страх, урчащий где-то в груди, спрашивает Джисон, смотря в хитрые зеркальные глаза прямо и смело. --- Я — это ты, неужели до сих пор не понял, почему ты оказался здесь, в этом времени, в этом теле? — смеётся себе под нос парень, вальяжно складывая руки на груди, и смотрит с вызовом. Джисон теряется. --- Чего ты хочешь от меня? — растерянно спрашивает Хан. --- Вспомни. Ты занял моё место, а сейчас спрашиваешь, чего мне от тебя надо? — усмехается юноша в зеркале, изгибая губы в хитрой ухмылке. Он знает, что ведёт в этом разговоре. --- Я этого не хотел… --- Не хотел? — резко перебивает. --- А кто готов был сдохнуть, изрекая на смертном одре такое глупое желание? Кто клялся отдать жизнь за мгновение почувствовать себя кому-то нужным? Нам стоит быть осторожнее в формулировке своих желаний… И Джисон вспоминает. А в глазах начинает нещадно жечь. Воспоминания, будто прижившиеся, неоперабельные осколки, начинают бередить раны в сердце, угрожая жизни. Джисон помнит, как, умываясь кровавыми слезами, убегал от взбешённого отца и его дружков, которые с пьяными криками о том, что вправят мальчишке мозги, гнались за ним, будто животные за своей жертвой. А всё из-за чего…? Кажется, тогда отец нашёл буклет Сеульского университета искусств и подумал, что Джисон хочет сбежать от него. Из его клетки. А Джисон хотел. Больше смерти он хотел лишь убежать, но удача была не на его стороне, увы. Именно поэтому босой мальчишка бежит что есть мочи по узким улочкам прибрежного городка, даже не оборачивается, слыша угрожающие крики и тяжёлые шаги позади. Не останавливается ни на мгновение, ощущая привкус крови во рту и как горят лёгкие, не замедляет бег, даже когда по невнимательности напарывается ступнёй на стекло и то впивается глубоко в кожу, разрезая плоть до кости при каждом шаге. Он должен сбежать из этого ада. Но силы на исходе. Джисон никогда не отличался особой выносливостью. Нога болит, а кровавый след совершенно не на стороне раненого. --- Думал сбежать от меня? — хриплый плотоядный голос позади заставляет всё нутро сжаться от страха в один большой пульсирующий комок нервов. Мальчишка ночью у ржавого ограждения старой набережной, за которым под почти отвесным обрывом зияет тёмная пропасть океана, один на один со своим мучителем, благо, отцовские дружки отстали по дороге и, потеряв интерес к погоне, отправились продолжать возлияния. Хан, хромая, пятится назад, жмётся к металлической перекладине старых перил, ощущая, как по коже ползут мурашки от соприкосновения с холодным металлом через тонкую футболку. Мужчина, именуемый его отцом, идёт ближе, скалится как дикий зверь и упивается страхом на лице паренька. Сына. --- Хочешь лучшей жизни, да? А ты заслужил, убийца? — хрипит мужчина, сжимая в руках какую-то деревянную палку с гвоздями, воткнутыми насквозь на конце. Джисон чувствует, что не может нормально дышать от страха и мышечной памяти неизбежной боли. --- Твоя мать умерла из-за тебя, подонок! Я не позволю тебе это забыть и счастливо жить! — срывается мужчина и устремляется к мальчишке, что в последний момент выбирается за железное ограждение и едва удерживает равновесие на дрожащих ногах, а сквозной ветер едва ли в этом помогает. Мужчина останавливается в паре метров от парнишки. Не сказать, что он пугается, но труп явно не входит в его планы. --- Я не просил меня рожать! — кричит сквозь слёзы и подступающую панику Хан. --- Я и без того живу как в аду! За что?! Почему не убил меня сразу?! Чтобы побольше помучить… — тихо даёт горький ответ на свой же вопрос Джисон. — Это всё потому, что я не твой родной сын? Или потому, что это ты ударил маму, узнав правду, несмотря на её положение? Это ты виноват, а не я! Твои вечные подозрения и долги! — мальчишка надрывно, болезненно посмеивается, смотря на то, как мужчина меняется в лице и звереет на глазах. --- Сегодня я убью тебя… — рычит отец, делая шаг вперёд. А Хан внезапно понимает, что не чувствует страха. Если ему не сбежать из ада живым, то он сделает это мёртвым. --- Не сможешь… — истерически смеётся парень, слегка покачиваясь в поисках равновесия. --- Ублюдок. Единственная польза от тебя — это выплаты от государства. Ты ни одной живой душе не нужен. Тебя даже искать никто не станет. --- Ты прав, я готов умереть хоть тысячу раз, чтобы хоть единожды быть нужным кому-то, клянусь, но этого не случится, как бы я ни извращался, потому просто отпусти меня. Я исчезну из вашей жизни. Всё равно скоро моё совершеннолетие, и денег вы больше не получите за меня, — умоляет Джисон и, завидев, как чужое лицо расслабляется, он на мгновение верит, что его отпустят, вплоть до того момента, когда его резко хватают за шиворот и выдыхают противный до тошноты перегар прямо в разбитое лицо. --- Ты ошибся. Я смогу, — дикий оскал и безумный взгляд пьяных глаз резко сменяется видом на полную кровавую луну в чёрном небе, будто воронка посреди океана, — последнее, что Джисон видит до того, как сильная рука с силой толкает его в пропасть. Он и вправду ошибся. Ад уже внутри него, и ему не сбежать. Но как же он хотел почувствовать, каково это — когда тебя любят пуще жизни. Хоть раз. --- До смерти хочу жить… Жить в чьём-то сердце. Быть чей-то жизнью. И плевать на плату. Последние слова перед тем, как ощутить резкий удар спиной о водную гладь, что, кажется, вместе с воздухом выбивает из хрупкого юношеского тела всю жизнь, тут же убирая любые следы, погружает ставшее лёгким тело в чёрную глубину океана. *** Хан резко вскакивает и садится на постели, дышит загнанно, а кости, кажется, до сих пор болят. Он не понимает, где реальность, а где сон. --- Что случилось, Хани? — хриплый ото сна, наполненный волнением и неким испугом, но от того не менее родной голос приводит Джисона в чувство, и он встречается взглядом с взволнованным до предела Минхо, что бережно гладит юношу по спине и заглядывает в самую душу, стараясь унять все страхи. И ему удаётся. Хан жмётся в объятия к родному телу и выдыхает, старается успокоиться, изо всех сил гоня мысль о том, что всё происходившее ранее — совсем не простой сон. Джисон жмётся щекой к плечу парня и старается упорядочить совершенно хаотичные пугающие мысли. Почему чувство вины сосёт под ложечкой? Но разве он виноват? Едва ли. Он просто хотел счастья. Стать для кого-то всем хоть раз в жизни. А Вселенная, как всегда, всё поняла неверно. Или неверно всё понял именно Джисон. С самого начала… --- Давай прогуляемся? — предлагает Минхо, потому что боится. Боится вот такого состояния того, в ком так неожиданно обрёл свой собственный океан. Свою жизнь. Джисон лишь улыбается уголком губ и кивает. Он стал жадным. Он хочет всё время Минхо себе. Потому что для них завтра может и не быть…