Вердигрис

Саундтрек к главе: Almary – До скорых встреч (Глава была написана до релиза песни, потому все совпадения – происки судьбы))                         Ёнбок лежит спиной на ароматном хрустящем сене и тихо скулит. Изворачиваясь всем телом, старается ближе прижаться к нависающему над ним парню, обнять, поцеловать, приласкать. Просто быть с ним. Душа нараспашку, как и мокрая насквозь рубаха, что сползает с острых плеч, стоит лишь юноше приподняться в попытке уцепиться за чужие плечи, чтобы притянуть ближе, чтобы сцеловать сиплые, горячие выдохи с любимых пухлых заалевших губ. --- Иди ко мне… — шепчет мальчишка и снова целует, глубоко, уверенно и долго, не удерживая тихих стонов прямо в поцелуй, ведь эмоции бьют через край, а тело не в силах справиться с этим вихрем чувств. И не потому, что Хёнджин великолепно владеет своими губами и языком, а потому что это Хёнджин. Хотя первое автоматически становится правдой всё по той же причине. Потому что это Хёнджин. Хван лишь хватает мальчишку за бока, тянет на себя и с тихим ойком последнего пересаживает его одним рывком к себе на колени, самозабвенно вылизывая его рот, тогда как холодные, длинные, чувственные пальцы рук со вздувшимися от всплеска чувств сетями вен сжимают юношескую талию, рисуя только им ведомые рисунки на спине, надавливая вдоль позвоночника, чем добиваются тихого рваного стона из распахнутых уст мальчишки. Ёнбок отрывается от сладких губ и смотрит блестящими большими глазами в ошалелые не менее прекрасные напротив. Дышит тяжело, закусывает нижнюю губу и зарывается пальцами в мокрые и совершенно растрёпанные длинные пряди, сжимает у корня и оттягивает, пропуская между пальцев, чтобы спустя секунду с удовольствием сделать это ещё далеко не один раз. Хёнджин гладит острые лопатки парнишки, отмечая его юношескую хрупкость и то, насколько сильно ему нравится чувствовать в своих руках это веснушчатое чудо, что нетерпеливо ёрзает на его коленях, смотря сверху вниз, да так пьяно, что Хёнджина и самого ведёт. Дождь размеренно шумит за стенами старого сеновала подле поля и глушит очередной глубокий стон Феликса, когда Хёнджин припадает губами к его шее и нагло вылизывает, затем коротко целует перекатывающийся острый кадык, опускаясь к обтянутым медовой кожей ключицам, прикусывает косточку, крепко удерживая поплывшего Феликса в своих руках, пока юноша, потерявшись в чувствах, нетерпеливо царапает кожу его широких плеч. Ёнбок держится за чужие плечи и понимает, что он обречён на одиночество, ведь ни с кем и никогда больше не сможет ощутить такого жара, нежности, трепета и любви. Внезапно мальчишку толкают спиной на сено, и он слегка хмурит выразительные брови, ощущая как мокрая ткань рубахи снова прилипла к чувствительной коже, но кажется, она скоро высохнет от жара его тела, стоило только увидеть, как Хёнджин опускается между его стройных, стыдливо разведенных ног и целует в острое колено сквозь влажную, прилипшую будто вторая кожа ткань штанов. Ёнбок дрожит, он чувствует себя словно оголенный нерв в лёгкой доступности для одного-единственного человека. --- У тебя даже на груди веснушки… — шепчет завороженно Хёнджин, приближаясь к его лицу, и оглаживает бёдра парня, снова целует в губы, ведя дорожку из поцелуев от щёк к чувствительному месту за ушком и заканчивая грудью. --- Созвездия из веснушек… — вырывается у парня прежде, чем он начинает покрывать каждую золотую отметку на солнечном мальчике россыпью из нежных поцелуев. Ёнбок забывает, как дышать, буквально превращается в звёздную пыль в чужих руках и всё только по одной причине. Хван Хёнджин. Он просто любит этого человека. В планах было провести с ним всю жизнь, но у судьбы на этот счёт имелось своё видение. И у них в распоряжении только одна дождливая майская ночь. Джисон идёт подле Минхо, пока последний с интересом рассматривает мимо идущих прохожих, фонари на изогнутых черепицах и наконец-таки спящий город. Минхо можно не носить шляпу и не скрывать своих прекрасных глаз. Празднование закончилось, и теперь над всем городом, помимо главной улицы, царит лишь молочный туман и властвует серебряный цвет луны. Как только парни сворачивают с главной улицы, Джисон тут же цепляется за руку Минхо, прижимаясь к его боку. Минхо же кладёт руку поверх руки Хана и ласково сжимает. На улице пахнет прохладой, да только не той, что пробирает до кости и пробуждает дикое желание залезть в бочку с кипятком, а той, что освежает и помогает опустошить мозг, пропуская ночь в душу, способствуя освобождению от тусклых мыслей и липких лап недавнего кошмара. --- Тебе что-то снилось? — тихо нарушает шёпот сверчков Минхо, идя по граненой брусчатке тёмной улочки подле своего человека. Бездумно гуляя, Джисон мимоходом замечает тот самый дом, где нашёл себя, очнувшись в тот раз. Интересно, какие тайны он скрывает. --- Что-то очень странное и далёкое от реальности, — отвечает Джисон, нервно посмеиваясь. Почему-то у него в голове поселилась навязчивая мысль, что посещает его мозг уже далеко не в первый раз. Мысль о том, что он занимает не совсем чужое тело, а своё собственное, только из прошлого. Может, те бредни Хёнджина про перерождение и карму были отнюдь не бредом? Возможно… Мысль ускользает так же плавно, как и рука Минхо из пальцев Джисона. Юноша растерянно разворачивается, натыкаясь на спину Минхо, и ему ничего не остаётся, как схватить того за плечо и заглянуть вперёд. Прямо перед ними, в паре метров стоит женщина. --- Что вам нужно? — слегка агрессивно спрашивает Джисон, вставая перед Минхо. Подсознательно стремится защитить, хотя из них двоих именно Джисон ощутимо слабее. --- Как тебе хватило совести появиться передо мной, тварь?! — шипит женщина, поднимая выше масляную лампу. Хан отчего-то весь съёживается, подавляя резкое желание сбежать. --- Я.… — голос ломается, а в груди растёт паника, перекрывая поднявшейся волной горло. --- Чего смотришь? — с явной болезненной ненавистью выплевывает женщина, и Хан невольно опускает глаза. --- Как ты вообще посмел явиться сюда на годовщину смерти брата? Совесть совсем потерял?! Ты сгубил всю семью…! Убил брата, Сохи из-за тебя погибла… — женщина не в силах справиться с эмоциями, она лишь замахивается на юношу, тогда как удар приходится уже на спину Минхо, что прикрывает его собой, меняя их положение во мгновение ока. Незнакомка лишь растерянно смотрит ровно мгновение, а потом горячие слёзы орошают собой её лицо. --- Почему…? Почему ты закрываешь его собой? Немедля уйди! Я его мать! Я его родила — я и убью! — кричит истошно несчастная мать и падает на колени от рвущей душу боли, сжимая руки в кулаки у груди, там, где сердце. Джисон через силу делает вдох, шепчет «простите» и сбегает. Минхо срывается следом. Джисону вмиг становится всё понятно, а от тысяч незнакомых картин, что взрываются калейдоскопом в его голове, темнеет в глазах. Нет никакого другого Джисона. Есть только он. Джисон и две его жизни. *** Хану становится дурно, перед глазами плывёт, а в голове вспыхивают чужие-свои воспоминания. --- Брат, это моя невеста, красивая, правда? — голос незнакомца вытягивает Джисона в новое пространство, сотканное из марева его воспоминаний. Девушка поит из деревянного ведра норовистого белого коня и гладит его гриву, тогда как в груди Джисона что-то ёкает — не то зависть, не то ревность. Это что-то едкое и противное. Совершенно незнакомое доселе. Ядовитое. Брат хлопает юношу по плечу, и в следующее мгновение нечто горячее омывает собой его руки. Противно, вязко, сердце грохочет от страха, а перед глазами в луже алой крови от колотой раны в сердце лежит труп родного брата, в то время как собственные руки сжимают рукоять кинжала с ребристым черенком. --- Стань моей — и я не дам им забрать тебя в уплату долга брата! — надрывается мужской голос. --- Ты не человек! Я никогда не полюблю тебя и не прощу! — кричит кто-то вслед, но Джисон ничего из этого уже не слышит. Лишь туманные отголоски. Лишь запах соли и свежесть ночного океанского бриза кутают собой лёгкие Джисона, когда перед ним на расстоянии вытянутой руки сидит столь прекрасная своими перламутровыми глазами и белым с голубым отливом хвостом русалка. Она смотрит так нежно и трепетно, сердце кровью обливается, но даже это не останавливает его гнусный язык от слов клятвы в вечной любви. Грудная клетка сжимается в спазме, а затем немой крик застревает в глотке, потому что руки Хана вонзают в открытую грудь острый клинок с русалочьим хвостом на рукоятке. Нет! Это не мог быть он! Это же сестра Измарагда… Это же… --- Ты отлично постарался, юнец! — слышится голос, и лицо знакомого ныне мёртвого капитана охотничьего судна появляется в поле зрения, чем пускает ворох мурашек по телу парня. --- Умудрился же ты влюбить её в себя! Ну сиськолов, ну даёшь! — смеётся хрипло мужчина и ведёт парня к кораблю, тогда как помощники несут ещё живую, истекающую кровью русалку на борт, чтобы в следующее мгновение та послужила приманкой для основного товара. --- Споймаем русала — любая девка твоей будет. За деньги всё купить можно, запомни, малёк, — вязкий смех режет уши, хочется тут же зажать их ладонями, но руки не слушаются. Нет! Джисон не чувствует тела, лишь горячие слёзы обжигают кожу. Он совершенно не знает, где видение, а где реальность. Реальность — худший из снов. И, кажется, он принадлежит ей без остатка. Это разрушает его изнутри. Уже разрушило. Внезапный удар волны о борт корабля — и босые ноги ступают во что-то липкое и вязкое. Щелчок и темнота. Резкая вспышка безжалостно сжимает виски, заставляя схватиться за голову, тогда как во рту появляется отчётливый привкус жареного кроличьего мяса, а перед глазами застыл образ Измарагда — он смотрит так отчаянно. Будто небо рушится, а его сердце разрывается. --- Скорее, лево борта! Бросайте сети! — командует один из мужчин, глотая капли дождя, что льёт с начала охоты и лишь усиливается, но это никак не останавливает глупых людей, использующих девушку как приманку для Измарагда. Вокруг корабля чёрная бездна океана приобретает оттенок ржавчины, а запах крови перебивает морской. Стоит лишь приглядеться — и можно заметить привязанную к носу охотничьей шхуны абсолютно раздетую юную девушку, чьё хрупкое тело принимает удары волн, а раны на запястьях, шее и под коленями кровоточат, полностью лишая её надежды на выживание. Теперь она больше похожа на мешок из мяса и костей, изломанных силой штормовых волн. --- Ловите его! Сети! — Слышится команда, и матросы, хватая сеть, тут же выполняют указания. Новая волна смывает сети в сторону, и вот существо с изумрудными глазами уже уплывает восвояси, ударяя рыбьим хвостом по водной глади, но в это же мгновение гарпун вонзается в не успевший скрыться под толщей воды участок извилистого жилистого плавника на его спине. --- Попался!!! — радуется охотник, буквально предвкушая своё богатство. Русал бьётся, пытаясь высвободиться, он рвётся, изо всех сил дёргая хвостом, стараясь вырвать из плена плавник, что уже вовсю сочится кровью из рваной раны. Существо дёргается от разрывающей плоть боли, чувствуя, как гарпун тянет его к поверхности воды, а затем и на корабль охотников, откуда у него уже практически не будет шансов сбежать. --- На борт его! — Кричит капитан в поношенных одеждах и с грязными волосами, а на лбу вена вздулась от напряжения. Резкий удар в и без того болевшем по неведомой причине сердце — и Джисон Хитэ валится замертво, ловя расплывчатый силуэт всё же пойманного русала, тогда как его разум продолжает держаться за те перламутровые очи, а в ушах гулом звенят отголоски собственной клятвы в тени звёздной ночи. Темнота снова накрывает, чтобы в следующую секунду взорваться в голове фейерверком очередной чужой своей памятной картинки. Кажется, Джисон сходит с ума, потому что дикая боль и смрад тухлятины, что противной сладостью оседает на языке, будто возвращает его в тот самый роковой день, а с окровавленных губ срывается тихое «вот бы всё изменить…» Изменить? Дать шанс убийце? Вы, видно, шутите. Но тогда почему Джисон сейчас здесь и сейчас? В голове парнишки каша из своих-чужих воспоминаний, а душа в клочья. *** --- Джисон! Хани! Очнись! — его крепко держат за плечи, хлопают по щекам и с силой встряхивают. Кажется, это помогает. Потому Хан промаргивается и видит перед собой до ужаса обеспокоенное лицо Минхо. — Это не я! Не я! Это правда не я! Не я, Минхо! Я этого не делал! — дёргая ногами и руками, истошно кричит Джисон, заливаясь горькими слезами, пытаясь хоть на долю секунды достать жгучую боль из глубины собственного сердца. Это не он! Он Хан Джисон, а не всё это! --- Хани… — взволнованно, даже слегка растерянно зовёт Минхо, сидя перед парнем на корточках, и не отпускает. --- Не я! Это не я… Не я… — продолжает безумно шептать парень, стараясь самого себя в этом убедить. --- Минхо, это всё не я… Правда, не я… Не он предал всё ради жадности, погибая из-за жадности другого. Не он прожил такую бестолковую и низкую жизнь. Не он… Всё в один миг становится до простого ясным. Да только эта правда буквально убивает изнутри. В тот самый момент, когда Тильда изрезала его ладонь, воспалённый мозг Джисона впервые погряз в паутине тесно переплетённых мыслей и взглядов двух жизней, безжалостно путая все его воспоминания и ощущения. Тильде, несмотря на не доведённый до конца ритуал, все же удалось разрушить одну из печатей судьбы, разбив тем самым оковы проклятия, дремлющего внутри Хитэ, но эффект нещадно затронул и самого Джисона, его нынешнюю душу. Ведь два воплощения одной души, разделённые веками и воздаянием, делящие по странному капризу судьбы одно тело, сталкиваясь в одной реальности, составляют единое целое, а значит, качества Хитэ с неизбежностью отразились в голове и действиях самого Джисона, стирая иллюзорную границу между ними, закрепляя процесс единения и лишь усиливая законы кармы. Вмешательство в ход событий не могло остаться безнаказанным. И Джисон уплатит цену сполна. --- Хан Джисон! — кричит Минхо и как только ловит сумасшедший, испуганный, замерший на мгновение взгляд блестящих от слёз глаз Хана, тут же прижимает его к себе и гладит спину, перебирая второй рукой волосы на затылке. --- Я с тобой… Всё хорошо… Всё хорошо. Верь мне, Хани… Шепчет Минхо, и Джисон, дрожа всем телом, прижимается ближе уже сам, хнычет и загнанно дышит куда-то в грудь старшего, желая спрятаться от всего мира. От себя. Как ему жить с осознанием того, что Хитэ – и есть он сам, только в прошлой жизни? Но это не он жил ту жизнь. Он живёт другую, в которой у него нет брата, нет матери, он никогда никого не убивал и полюбил он одного-единственного русала за всю свою жизнь и только. Он и мухи не обидел. Повелось так, что обижали только его. Но… Кажется, теперь Джисон знает, за что ему всё это. Но с другой стороны… Он не делал ничего из того, за что его наказывают. Или делал, но не помнит…? Но разве он такой человек? Нет, он не мог. «Я не мог!» Или… --- Нет никаких «я» и «он», Минхо… — судорожно шепчет юноша, цепляясь до синяков в предплечье русала дрожащими пальцами. В глаза смотрит и боится оторваться. Боится, что оттолкнут и смотреть станут с неприязнью. --- Есть только я… --- Я знаю… Феликс уходит той же ночью. Позорно сбегает из тёплых объятий, будто воришка, урвав свою порцию тепла и любви. Сбегает, не оборачиваясь, утопая в ночном поле кровавых цветов несбыточной страсти. В груди, там, где должно было быть сердце, что-то неприятно щекочет, тревожность нарастает с каждым шагом по мягкой земле в сумерках поздней ночи и собственных чувств. Солнечный мальчик, поцелованный солнцем, оказался приговорён самой судьбой. Он уходит, а позади, посреди макового поля остаются его сердце и душа. Уходит, оставляя позади себя. Феликс — человек слова, но вот дело он имеет совершенно не с теми, да и изначально всё было не то: начиная с его рождения, ошибки взросления и в целом… выживания. Теперь пришло время платить по счетам, только и тут его обыграли, и в итоге платит он, а не ему. Платит жизнью. Ёнбок идёт к нужному дому и ждёт за воротами рассвета, дрожа всем телом. Да только не от холода, а от страха и огромного количества мыслей, что бьются загнанными бабочками внутри черепа, отскакивая от стенок, в таком изобилии, что тревога накатывает с новой силой. Феликс не убийца. И никогда не был. Отца Хёнджина он не хотел убивать, точнее, хотел, но не думал, что сможет, а в итоге злой рок давно всё предрешил. Ёнбок тогда пришёл за помощью к единственному, кто был в силах оказать эту самую помощь его младшему другу, что истекал кровью от избиения хозяином за съеденную грушу. Одну грушу. Вы можете себе представить? Одна недоспевшая, приторная и излишне вяжущая по вкусу груша, как оказалось, стоила двадцати пяти ударов цепью по хрупкой мальчишеской спине десятилетки. Доктор отказал. Выгнал мальчишек прямо с порога, чтобы не марали только что вымытые полы кровью. И тогда Ли Ёнбок решился украсть кровоостанавливающие пилюли. Но его поймали с поличным. Да, вор из него никакой. Даже тут не свезло толком. Теперь били уже Феликса. Больно, по спине, рукам и голове — в общем, куда приходилось. Именно той ночью он и убил, пачкаясь в суспензии из своей крови, крови друга и убитого им убийцы. Кажется, лекарь тогда даже не узнал Ёнбока. Конечно, ведь он уехал с матерью — он не знает, можно ли теперь так называть эту святую женщину (а святую ли, ведь она спасла одного ценой детства другого) — в раннем возрасте. А затем она умерла от болезни, и у мальчишки не было выбора, потому он вернулся в селение, чтобы отомстить. Точнее, он себя тешил этой мыслью, чтобы выжить, а не свести счёты с жизнью, пропуская ход смерти вперёд жизни. И вот он почти совершил возмездие, но не чувствует в итоге ровным счётом ничего. Хотя нет, есть одно-единственное чувство, что преследует его с того самого дня, как он убил… Ощущение того, что он давно уже шагнул за край. Только если тогда ему было нечего терять, то теперь есть кого. Но тут всё слишком сложно, а конец всё равно один, если он хочет с этим покончить. А он хочет. Он должен. Должен попытать удачу, покончить с прошлым одним ровным разрезом и начать всё с чистого листа. Да только нож оказался тупым и ржавым, а чистого листа и вовсе не выдали. Рассвет подбирается незаметно, будто специально гонит время вперёд, приближая неизбежное. Вот уже зашевелились слуги по ту сторону каменного забора, готовя экипаж кареты к выезду. План был до ничтожного прост: парнишка выжидает момент, подбирается нарочно близко на площади, притворяясь нуждающимся в помощи министра, когда тот играет роль милостивого мецената, отбеливая свою карму. Перед людьми он не откажет. Заиграется в благодетеля, потеряет бдительность и подпустит ближе. Тогда-то Ёнбок и нанесёт удар кинжалом с предварительно смазанным ядом лезвием. Чтобы наверняка. И вот Ёнбок уже на главной улице, карета останавливается, статный, высокий мужчина в роскошных одеждах покидает пределы украшенного золотом деревянного скворечника на колёсиках и спокойно проходит по улице среди снующего туда-сюда народа. Некоторые восхищенно оборачиваются на своего покровителя, а он лишь мягко улыбается, отсвечивая веснушками на впалых щеках, и обращает своё внимание на ларёк с украшениями. Мальчишка с золотыми веснушками и потерянным взглядом больших глаз смотрит мужчине в спину, замирая посреди толпы. Нож в рукаве щекочет рукояткой запястье, но в голове белый шум, а в груди скребётся сквозь рёбра детская обида. Как так вышло, что его главный враг — его собственный отец? Почему он тогда не мог так же притвориться любящим папой? Хотя бы раз в неделю. Чтобы маленький никому ненужный мальчик знал, что у него есть отец. Что он просто где-то существует и ему не совсем плевать. Но ему плевать. И всем в принципе тоже. Ёнбок сглатывает бьющееся в горле сердце и тяжёлыми шагами подходит к министру вместе с толпой, да только вот подойти ближе парнишке не даёт резкий удар в лицо одного из молодцов охраны. Парень падает наземь, пачкаясь в земле. Ладони саднят, по губам стекает горячая струйка алой крови, а голова пульсирует от резкого удара, что пришёлся в нос. --- Что это там? — подаёт голос господин Со и подходит к мальчишке и смотрит во все глаза, чего утирающий грязными руками кровь паренёк даже не замечает. Только завидев перед собой протянутую жилистую сильную руку, Ёнбок дёрнулся, а затем поднял голову и оторопел, увидев перед собой никого иного, как своего отца. Сердце замирает, а в груди больно. Мужчина не брезгует и поднимает парнишку на ноги, придерживая под локоть. Мужчина смотрит добродушно и находится так близко, что Ёнбок был бы идиотом, не используй он это в свою пользу. Юноша проворно достаёт холодное оружие и замахивается на министра, не сводя очей с вмиг ставших большими глаз министра. В горевших золотом глазах мужчины мелькает страх, а затем осознание и будто бы даже некое принятие. Но… Вот заострённое лезвие легко проникает в мягкую плоть, алая кровь орошает мокрую после недавнего ливня землю под визг кого-то из ошарашенной толпы. Сердце грохочет где-то в ушах, с силой ударяясь о ребра, а затем и вовсе будто остаётся прибитым к позвоночнику под резким напором горечи и страха. А от дикой боли и ножа в брюхе валится тело. Юное, хрупкое тельце веснушчатого мальчишки. --- Отец, вы в порядке? — голос Со Чанбина — последнее, что слышит Ёнбок, прежде чем с головой окунуться во тьму от дикой боли и горечи осознания происходящего. Его предали. И убили. А оружием и жертвой всё это время выступал один и тот же человек — Ли Ёнбок. Разменная монета и не более.