Ссадины

      Дима ведёт кончиком языка по мочкам ушей. Гладит тело руками, мнёт кожу и будто ненарочно задевает член. Андрей сдержанно стонет сквозь сжатую в зубах повязку, обмотанную вокруг несколько раз. От возбуждения хочется свести ноги вместе, но ничего не выйдет — они туго привязаны к ножкам стола. Дима хватает руки и заводит их за спину. Стягивает верёвкой — наспех, не так запариваясь с красотой сплетения. Ему тоже не терпится, он тоже хочет этого до дрожи, и Андрей это чувствует, даже не глядя на него.       От этой беспомощности, невозможности прикрыться или перевернуться — приятная паника в голове. Паника, заставляющая не находить себе места, вздрагивать от каждого прикосновения и звука.       Теперь Андрей не сможет преспокойно сидеть на кухне и пить вечерний чай, помня о том, что они тут вытворяли.       Дима подходит с другой стороны стола, чтобы видеть чужое лицо. Грубо оттягивает за волосы одной рукой, вынуждая немного приподняться, второй — нежно гладит по щеке. Будто любуется. Эти контрасты сносят голову.       Андрей даже удивляется — он весь измученный, вспотевший и ещё слюнявый из-за этой тряпки во рту, не дающей сомкнуть зубы. Было бы чем любоваться.       Дима отодвигает стул и садится напротив. В его садистском взгляде читается, что он теперь к Андрею и пальцем не притронется. Чёрт.       — На меня посмотри.       Андрей вздрагивает, смотрит вперёд, сложно держать себя в таком положении — ничего под голову не подложить. Но он просто не может ослушаться этого голоса.       Смотреть в Димины властные глаза трудно, особенно, когда сам выглядишь просто отвратительно: мокро, растрёпанно и измученно. Он-то чистый, сухой и, что важно, одетый.       — Что ж, — хлопает ладонями по своим бёдрам. — Надо и делами заняться. Я отойду сделать звонок. Веди себя тихо, Андрюш.       Сначала тот глядит, выпучив глаза и не понимая такого поворота событий. И сколько ему придётся так простоять без Диминого внимания? Он и так возбуждён достаточно, что готов уже о край стола тереться, лишь бы чуть снизить градус.       Непринуждённо Дима хватает телефон, набирает номер и собирается уйти, но останавливается на половине пути — слышно по прекратившимся шагам. Андрей спиной чувствует его хитрую улыбку.       Садится обратно перед ним, не находящим успокоения, вслушивается в гудки. Указательный палец подносит к губам — так просит не шуметь. Он что, действительно собрался разговаривать с кем-то по работе, пока рядом с ним раздетый, нагнутый и привязанный к столу Андрей?       Совсем обычный разговор он не слушает — его изводит от чувств. Димина любимая пытка — пытка ожиданием. Как у него самого получается выдерживать внешнее спокойствие? Разговаривает так, будто кто-то беспокоит его не во время экшена, а в дневной кофебрейк.       Прикрывает глаза, прикладываясь щекой к столу — Дима не разрешал, но пока у него есть важное дело, то сейчас ничего за это не будет. Может, даже, к сожалению. Настолько сложно ждать, что Андрей готов к любым поворотам: приятным и не очень.       Впрочем, так гораздо удобнее и лучше.       В один резкий момент всё становится слишком неосязаемым, поверхности плывут, звуки мешаются в белый шум. Нет-нет-нет. Сквозь всё это прорывается чёткий щелчок ручкой двери.       Андрей распахивает глаза, ощущая себя не там — на столе, раздетым и открытым, — а в кровати. Хочется захныкать от обиды, от такой жуткой несправедливости.       — Разбудил? — Дима аккуратно выглядывает в щель, пока не заходит.       Перед глазами ярко мелькает сон. Андрей, вспотевший, будто пробежал тридцать лестничных пролётов, переворачивается со спины на бок, потянув футболку вниз, пытаясь придавить к телу стоящий член. Натягивает одеяло повыше. Сама беспалевность. Люди спросонья так себя не ведут.       Он недовольно мычит, утыкаясь носом в подушку и хмурясь. Его будоражащий до костей сон прервался, а Дима никогда не сделает с ним то же самое в реальности. Хотя он и может.       — Мне понадобилось кое-что забрать, — поясняет он и заходит в комнату полностью. — Извини, что вечно тревожу, просто храню тут часть своих вещей.       Становится ещё не легче. Блядские шорты на нём, еле доходящие до середины бедра, приковывают взгляд. Длинные ноги с красивыми коленками. И тонкая майка, не скрывающая руки и шею. Андрей тут же снова вжимается лицом обратно в подушку.       — Оденься, блять, — мычит из-под неё. — Это жестоко. После вчерашнего.       — Солнце моё, мне нельзя ходить так, как я хочу, в своей квартире?       — Отстань. И уходи.       — Как невежливо.       Андрей игнорирует, всё так же не смотря.       Дима достаёт что-то из скрипучего шкафа, потом вздыхает и садится на край кровати.       — Не морозься, мы всё равно хотели поговорить.       — О чём? Разве ничего не понятно?       — Извини, я вовремя не остановился. Если бы остановился, ты бы не мучался сейчас, — Дима выглядит серьёзным и ещё, что очень непривычно, виноватым.       Андрей хмурится, а эти слова и интонация, с которой они были сказаны, вызывают в нём глубокое отторжение. Он резко садится и хватает Диму за плечи.       — Да я счастлив был в тот момент. Не представляешь как, — легонько трясёт, будто пытаясь вразумить. — И ты.       Дима даже оживляется от такого. Задумчиво мозолит глазами стену за Андреем, а потом приходит в себя, продолжая:       — Хорошо. Видишь, теперь я знаю, что ты такого же мнения и на трезвую голову. А с таким же успехом ты мог мне сейчас сказать «как хорошо, что мы остановились». Понимаешь?       — Ладно, — отвечает Андрей, опуская голову, и тихо рычит от обиды, а потом снова плюхается на подушку. Дима ласково водит рукой по его телу. Становится так спокойно. — Значит, мы повторим? — улыбается загадочно, прикусив губу.       — Я посмотрю на твоё поведение, — ухмыляется Дима. Легонько хлопает по животу пару раз и поднимается. Андрей замечает, как он подбирает две гантели, которые успел достать из шкафа.       — Занимаешься?       — Решил, да. Зима наступила, надо как-то держать себя в форме.       Андрей ещё раз обводит глазами его подтянутое тело. Хмыкает. Уж кому-кому…       У самого спина сутулая, руки и ноги почти без мышц, зато от наступившей хорошей жизни ушла сильная худоба — теперь даже рёбра через кожу не так рельефно выпирают.       — На этой неделе Федя к себе приглашал. Я почти договорился. Поедешь?       — Ты ещё и спрашиваешь? — отвечает Андрей, а по лицу тут же улыбка расплывается. Конечно, он очень соскучился.       В последний раз они виделись в тот же день, когда пришлось познакомиться с Димой. А кажется, знакомы они очень давно.       — Прелесть. Ладно, тогда я пойду, — разворачивается и останавливается у двери. — И это, у меня аппетита не было, поэтому я оставил свой завтрак на столе, — Андрей аж дёргается от такого невинного предложения. Потом только понимает, что из-за безобидного слова «стол». Это всё грёбаный сон не даёт покоя. — Если хочешь, можешь съесть, пока всё не остыло.       — Ага, — кивает, а выглядит слегка ошарашенно.       — Всё в порядке?       «Знал бы ты, как я хочу, чтобы ты разложил меня прямо на кухонном столе. Хотя даже без разницы где. Любой плоской поверхности будет достаточно» — думает Андрей. Он всё равно не призна́ется.       — Тьфу ты, — качает головой. На вопросительный Димин взгляд только отмахивается, делает вид, что собирается вставать. — Забей, всё класс.       Дима усмехается, будто следит за всеми его размышлениями. Этого только не хватало. Щёки слегка краснеют. Должна же в этом доме быть хотя бы свобода мыслей и фантазий?       Он уходит, а Андрей вздыхает, слабо ударяя кулаком по кровати. Трёт лицо. Потом снова глупо улыбается, ощущая какое-то одиночество из-за своих чувств, будто Дима и близко не испытывает подобного желания. А кто его знает?       В такие моменты — вопреки внутреннему скептику, который у Андрея впрочем, не такой уж беспристрастный, как у Димы, — хочется наивно верить: может, сон вещий?

***

      Андрей впервые приходит сюда не в самой задрипанной одежде, которую не жалко запачкать. Это место ощущается гораздо приятнее, когда понимаешь, что здесь тебе не придётся больше горбить спину и дышать химией.       На вешалке в холле знакомая куртка. Андрей не знает, хочет он видеть Глеба или нет. Чёртики в душе не смогут упустить шанс немного поглумиться, а с другой стороны — разве Глеб не найдёт, что ответить? Он не оставит это просто так.       Андрей проходит мимо арки, ведущей в мойку, и поднимается по лестнице — к кабинету начальника.       Оба молчат. Пока документы печатаются, пока они их подписывают. Даже ни одного «оболтуса». С души медленно съезжает всё тяжёлое и неприятное. Этому всему лучше остаться здесь навсегда.       Он видит это место в последний раз. И теперь эта не такая уж и короткая часть его жизни навсегда уйдёт в прошлое. Прошлое, о котором он предпочтёт никогда больше не вспоминать.       Андрей кидает дежурное «до свидания». Свидания вовсе не хочется, но «прощайте» звучит чересчур пафосно. Под «прощайте» следовало бы загадочно натянуть шляпу вперёд, или разорвать трудовой договор на кусочки, или просто хлопнуть дверью. Смелости на такие представления не хватает. Хотя в душе всё это ощущается довольно сладостно.       Спускается с лестницы, слышит шум в холле, знает, это, вероятно, ещё одна неизбежная встреча.       Глеб смотрит даже будто удивлённо. Андрей не появлялся тут достаточно долго, и вряд ли был расчёт увидеть его снова. Рабочая куртка с бейджем, мелкие и шустрые глаза, вспотевшее лицо, кажущееся от этого ещё более устрашающим…       В теле, вопреки всему, ощущается спокойствие: не тронет.       Последние ступеньки, и вот они уже на одном уровне, стоят чуть поодаль друг друга. Смотрят. Андрей почему-то приостанавливается, хотя мозг кричит, чтобы он как можно скорее уже пулей вылетел из этого грёбаного места.       Молчат. Эта пауза помогает опомниться — ловить здесь больше нечего. Глебу он ничего говорить всё-таки не собирается. Даже если очень хочется его унизить. Эта злость в душе… Андрей делает её фоновым шумом. Дима говорил, чувства не надо давить, но при этом не обязательно им потакать.       Свежий воздух возвращает ощущение «здесь и сейчас». «Здесь и сейчас», в котором больше нет задержанных зарплат, токсичного коллектива и ядерного порошка, жгущего ссадины на руках.       Смотрит на время в телефоне. Справился на десять минут раньше. Надо подождать. Ухмыляется. Его пунктуальный сожитель-друг-о-боже-как-тебя-называть-то явно приедет заблаговременно.       Уже через пять минут на обочину съезжает знакомая машина.       — Ну как? — спрашивают у друг друга в унисон.       — Сначала ты, — уступает Дима, удовлетворённо наблюдая за тем, как Андрей пристёгивается.       — Всё, можешь забыть этот адрес навсегда.       — Замечу, ты не выглядишь особо довольным.       — Может, — Андрей слегка отворачивается к окну. Машина трогается. Сегодня отчего-то распирает на откровения. — Я понимаю, эта работа была ужасна, но я так привык… И мне страшно пробовать что-то новое. А ещё я явно пси-мазохист, потому что… Не знаю, какое-то странное удовольствие испытываю, когда грущу из-за прошлого. Даже если в моменте оно было отвратительным.       — Может, я говорил уже, но наши ментальные проблемы — это потому, что мы мыслями либо в будущем находимся, например, когда из-за тревоги пытаемся предсказать исходы своих решений, либо в прошлом, тоскуем по нему, прокручиваем слова, которые когда-то сказали или не сказали, но хотели бы. Это отвлекает от реального времени, а это именно то, на чём нам следует держать фокус.       Андрей вздыхает. Дима иногда похож на ходячий справочник по психологии.       — Просто… Так не хочется совершать ошибок прошлого.       — Иногда это неизбежно. Мне кажется, лучший учитель — это собственный опыт.       Андрей явно грузится, чуть больше наклоняясь к окну. Хочется зарычать от сложности этого мира. Миллиарды лет планете, эволюция, какая-то бесконечная расширяющаяся Вселенная… Разве Создатель не настолько задолбался только с этим, что решил, что у каждого человека в этой жизни будет ещё уникальный набор головных насекомых, которые не дадут спокойно существовать?       — Ладно, расслабься, — Дима мягко хлопает по плечу, чувствуя, как зажаты чужие мышцы. Начинает разминать рукой, параллельно выруливая в сторону. Андрей шипит и от его сильных пальцев уворачивается. Дима руку убирает. — Через десять минут будет хорошо, ты знаешь. Не умеешь останавливать самокопания — начни с того, чтобы отложить их на какое-то время. До нашего приезда домой, к примеру. Ладно?       — Расскажи лучше, как у тебя успехи?       По Диминому лицу видно: он недоволен, что «вопросом на вопрос». Но лёгкое возмущение он проглатывает.       — Он на осмотре удивительно долго царапался и кусался. Я бы не подумал, что в нём столько сил есть.       — И как он?       — Всё в порядке. Сказали, что со здоровьем не так всё плохо, как кажется. Я оставил его там до пятницы. Надо убрать грыжу на животе.       — Бедный. Кто будет топтаться по мне в четыре утра?       — Я. Если захочешь, — подмигивает Дима.       Андрей смеётся, а потом задумывается. Наверное, совсем топтаться и не надо… Но просто рядышком полежать. По спине бегут мурашки — будто кто-то обнимает. Но это фантомное. Слишком осязаемые фантазии.       Скорость падает, трасса заканчивается, знакомые, но забытые дворики нагоняют тоску. Когда-то Андрей бывал здесь по нескольку раз в неделю. Правды ради, тоска не такая уж серая. Наоборот, в душе даже что-то трепещет предвкушением.       Медленно крошащиеся ступеньки и знакомый пыльный запах подъезда. Андрей улыбается, глядя в приоткрытую дверь.       Снова быть здесь… Непривычно и даже неловко.       Дима тянется для рукопожатия, Андрей просто машет рукой, они втроём выглядят так, будто познакомились пять минут назад.       — Чай? — сразу же спрашивает Федя. Смотрит на задумавшегося на секунду Андрея и сразу же дополняет. — Сладкое есть.       Ну тут и думать не надо. Андрей кивает, Дима просит кофе, и они все рассаживаются за маленьким столом. Картинка как тогда, в конце лета, когда была гроза, со свитера текли ручьи воды, а Дима делился сигаретами и бесил своим альтруизмом.       За чаем Андрей рассказывает какие-то обрывочные истории: про кота, про Глеба и ещё про то, какие мелодии успел выучить на гитаре. Обычно молчаливый, а тут уже около часу тараторит без остановок, то ли на энтузиазме от встречи, то ли от желания заполнить тишину. Изредка даёт Феде вставить пару слов. Дима молчит и слушает, думая, что может сказать лишнего. Просто не лезет. Эти двое знакомы очень давно и это чувствуется по их общению даже сейчас.       — … а я тогда уронил его в колодец, — Андрей чешет затылок, что-то вспоминая.       — Да? Я думал, его съел Веня. Он же ел всё, что попадётся.       Дима совсем теряется в сути диалога. Дослушивает эту историю про какую-то их общую поездку за город и Федину собаку. После многозначительного «ну вот так» они втроём, обременённые задачей хоть как-то поддержать диалог, замолкают. Видимо, это всё, на что их хватило.       Всё-таки иногда долгие расставания создают какие-то барьеры, а не распаляют желание поведать о каждой мелочи и о каждом изменении, пришедшем в жизнь.       — Твои вещи лежат на комоде. Все, что я нашёл, — обращаясь к Андрею, начинает Федя, заламывая пальцы на руках.       — О, тогда я пойду сложу их, — Андрей, оживившись, первый смывается из этой неловкости. Уходит в гостиную. Теперь тишина на кухне чуть разбавляется его шагами, а потом и негромким матом после какого-то грохота, будто он уронил что-то.       Федя только открывает рот, чтобы спросить, всё ли в порядке, но Андрей его слишком хорошо знает и успевает ответить до вопроса:       — Не бойся, это не ваза с розгами. Я уронил утюг, но с ним вроде всё нормально, — кричит он через стену. Дима с Федей переглядываются в улыбке.       — Знаешь, непривычно видеть его без синяков по всему телу, — вполголоса говорит Федя, даже немного торопливо, будто хочет успеть что-то обговорить до возвращения Андрея. Опускает взгляд.       — Отдыхает пока, — улыбается Дима. — Но ты по себе знаешь, если есть наклонность, то она никуда не исчезнет.       — Да уж. Меня так беспокоило, что он доверяется совсем незнакомым людям…       — Это его жизнь. Ты его не поменяешь.       — Это правда.       Слова растворяются в вечерней темноте. Слышно, как в соседней комнате от настойчивого зимнего ветра немного дрожит рама.       — Федь, — глухо раздаётся голос Андрея из-за стены. — А эта красная разве моя?       — Да, — сразу же оживляется Федя. — Я и близко такое не ношу, если вспомнишь, — Андрей удовлетворенно затихает, а он добавляет уже тише, только для Димы. — Извини, я просто так давно его не видел. А как себе не ври, я привязался к нему сильно. И до сих пор…       — Всё нормально, — отмахивается Дима, непринуждённо попивая кофе. А в душе что-то грызть начинает. Потихоньку и почти ненавязчиво.       — Я переезжаю, — внезапно, сквозь снова образовавшуюся неловкость говорит Федя, твёрдо смотря прямо перед собой.       Дима не отвечает, лишь внимательно поворачивает голову и смотрит с ожиданием какой-то истории.       — Вернее, пока не знаю точно, — сбавляет серьёзности. — Я просто давно хотел сменить обстановку, а тут ещё… Ну, влюбился, — улыбается глупо, как будто восьмиклассник, впервые познавший это сладостное чувство.       Впрочем, это не вызывает неприязни — наоборот, приятное сочувствие, хорошее такое. Улыбка заражает.       — Рад за тебя. Расцвёл на глазах.       — Да, она волшебна, — мечтательно мямлит. — Да-да, переезжать в другой город из-за отношений это безрассудно, но… Так, — он вдруг напрягается, скидывая с лица всю нежность. Немного вытягивает вперёд растопыренные ладони. — Только пока не говори Андрею о переезде. Я пока не уверен и к тому же не знаю, как он отреагирует. Сам ему скажу потом.       — Ладно, — Дима безразлично пожимает плечами, хмурится, задумавшись, куда объект их обсуждения вдруг запропастился. — Андрей, солнышко, а ты там живой?       — Да погоди ты, дай собраться нормально, — ворчит он, на пару секунд выглядывая в прихожую, чтобы показаться в дверной проём. И тут же снова скрывается.       Дима усмехается, так обыденно качая головой, пока чужой вопрос не вводит в ступор.       — Давно вы вместе?       — Мы? — у Димы глаза на лоб лезут. На секунду. Потом свойственное ему спокойствие снова окутывает лицо. — Мы не вместе, нет.       — Мне показалось, извини. Он просто сейчас так рассказывал про кота, про… Ладно, неважно. А живёте давно?       Дима задумывается. Кажется, давно. Однако даты в воспоминаниях говорят — чуть больше двух месяцев.       — С октября, наверное.       — Когда я видел, как он недовольно смотрел на тебя тогда, летом, я бы и не подумал, что всё так сложится. Он и у меня дольше, чем на неделю не задерживался.       — Брось, ему просто некуда было идти. Выселили же из-за задолженности.       — Да? — Федя явно удивлён. — А мне он говорил когда-то давно, что всё закрыл.       Дима поджимает губы — кажется, этого он говорить не должен был. Точно, Андрей ему сам, когда пришёл с горой пакетов, сказал, что к Феде не пойдёт, потому что наплёл ему красивую, но неправдивую историю о закрытых долгах.       — Наверное, не хотел тревожить. Не выдавай меня, я уверен, он не со зла.       Федя понимающе кивает и мягко улыбается, опуская голову.       Андрей внезапно влетает на кухню, и в голове опять проносятся флешбеки: мокрый и растрёпанный, он тогда пытался найти здесь спрятанные собой же сигареты. Тогда впервые выдалась возможность его рассмотреть. Сказать по правде, сейчас он выглядит намного лучше, чем тогда. Хотя Диме следы на теле доставляют огромное эстетическое удовольствие. А ещё и психологическое, если он их автор. Всё равно речь не про них — про горящие по-новому глаза, порозовевшую кожу и ушедшую худобу.       — Собрал всё, — заявляет Андрей и садится на выдвинутую табуретку. — Федь, я не представляю, зачем ты хранил всё это моё барахло, но спасибо.       — Зато теперь у тебя не будет повода ко мне заходить.       — С ума сошёл? — Андрей мягко толкает в плечо. — Зайду. Слушайте, а Новый год втроём отметим?       Смотрит то на Федю, то на Диму. А между ними какой-то зрительный диалог происходит. Странный. Андрей хмурится, чуя подвох. Они оба что-то знают.       — Посмотрим, — бросает Федя, смотря с какой-то толикой тоски.       Становится настолько неловко, что любой звук ощущается каким-то спасением от густой и плотной тишины. Дима кашляет — будто нарочно.       — Мы немного засиделись, наверное. Пойдём уже, — кладёт руку на плечо Андрея, поглаживает большим пальцем.       Никто не противится. Прощание скомканное, но не тяготящее.       В машине холодно. После этой посиделки смешанные чувства. Андрей царапает ногтем тонкий слой инея на стекле. Сложный день. Сначала начальник, потом гости. Социальная батарейка совсем села, поэтому половину дороги Андрей просто молчит. Дима, кажется, тоже не сильно в настроении.       — Когда-то здесь мы застряли в пробке, — говорит он, когда они едут по почти пустой и тёмной трассе. Голос у него совсем бесцветный какой-то. Андрей чуть поворачивается к нему. Смотрит внимательно и грустно. — Я помню, тогда ты спрашивал меня, чувствую ли я себя счастливым… Я решил, что нет. Не чувствую. Вернее, это чувство не сопровождает меня всегда и всюду. Знаешь, что такое эмоциональный перфекционизм?       Андрей медленно качает головой.       — Иногда мне кажется, что жить хорошо — это значит чувствовать постоянное счастье, радость и вдохновение. И если я чувствую грусть, гнев или безнадёжность, то это значит, я ошибся, я сделал всё не так. Это перфекционизм. Ложное убеждение. Быть исключительно счастливым идиотом… Это даже звучит не очень прикольно. Хорошо бы испытывать весь спектр чувств. Не избегая ни одного из них, — смотрит только на дорогу. Андрею кажется, его голос вот-вот дрогнет. Руки крепко держат руль. Выглядит так, будто готов надавить на педаль со всей силы, разогнаться до двухсот в час и поехать по встречной.       Тонкие пальцы тянутся к плечу. Андрей крепко хватает, поддерживает или пытается удержать.       — Нет, я могу справиться со многими тяжёлыми чувствами, но… Некоторые. Когда расстаёшься, например. Если навсегда. Это невыносимо. Наверное, это ещё и страх одиночества, но, знаешь, к нему легче привыкнуть, чем к раздирающему чувству потери. Я так резок к незнакомцам обычно. Ты по себе знаешь. Мне хочется вызвать у них какое-то отторжение или даже неприязнь. Особенно, если я начинаю чувствовать к ним интерес. Это опасно. Ведь все, абсолютно все встречи заканчиваются расставаниями. Рано или поздно. Вопрос в том, насколько это расставание будет болезненным.       — Притормози, — шепчет Андрей, кося взгляд на спидометр. — Я рядом.       — Прости… — сбавляет скорость и заметно расслабляется, медленно выдыхая. — Я почти сразу, когда встретил тебя, пообещал себе, что в этот раз я рискну. И пусть это будет огромной ошибкой в моей жизни, но я же в конце концов не сдохну от этих чувств? Как думаешь, — на пару секунд поворачивается и смотрит так преданно. Андрею кажется, вот-вот по его щеке скатится тёплая слеза. — Наверное, это лучше, чем всё время избегать и прятаться?       — Я… — голос жутко дрожит, говорить трудно. — Хочу тебя обнять.       — Я за рулём. А ты пристёгнут.       — Ты как обычно, — глупо улыбается Андрей и смеётся, вытирая намокшие глаза рукавом. — Дурак.       — Тоже на «д», — слабо усмехается Дима.       — Слушай, — после недолгого ступора удивляется. Сидит же рядом с этим любителем вставлять отсылки времён динозавров. — У тебя там в башке диктофон что ли? Даже я не помнил, что говорил тогда.       — У меня хорошая память.       Путь до дома перестаёт тяготить своей неловкостью. Андрей нервно стучит пальцами по коленке, пока Дима пытается втиснуться между двумя машинами. Как только двигатель глохнет и оба вылезают в ночной мороз, Андрей, оббежав машину, запрыгивает на Диму, обнимая со всей силы. Тот кряхтит от тяжести, но терпит и мягко гладит по спине.       — А я тоже ненавижу расставания. Разве кто-то их любит? Естественная штука для людей, — Андрей отстраняется, аккуратно берёт за руку. — Десять раз переживёшь, а в одиннадцатый уже не страшно будет, да?       — Может, — пожимает плечами и улыбается с толикой надежды.       — Я замёрз. Хочу тёплую ванну. И тебя рядом.       Дима мягко усмехается, прикрывая глаза на пару секунд, будто представляет что-то. Его улыбка постепенно меняет оттенок: коварная и уверенная. «Не к добру» — проносится в голове.       — Пойдём, — уверенно говорит он, настойчиво подталкивая в сторону подъезда.       Кажется, этого «недобра» хотят оба.