Help me change

→←

Оставаться с ним наедине — последнее, чего хотелось хореографу. Он уже не был таким смелым, как день назад. Это могло плохо закончиться, а потеря нагретого местечка в его планы никак не входила. Вдруг такое случится на самом деле, Чонину как об этом рассказать вообще? Он же его убьёт. Сказать, что Джисон трус, означало соврать, потому что все знали его человеком, воспринимающим любое припятствие так легко, словно предстояло решить не заумную задачу по теории вероятности, а два и два сложить. Почему же тогда пасовал перед этим, на вид довольно милым, человеком? При условии того, что они в совокупности были знакомы не более десяти минут. Аура у него, что ли, такая? Зловещая…

✖✖✖

Являлся ли Ли Минхо злым человеком? Скорее нет, чем да. Однако «Не подходи ближе, чем на три шага» чёрным перманентным маркером было намалёвано у него на лбу. Своей холодностью и неотзывчивостью на чужие эмоции он отпугивал людей. Окружающим казалось, что он делал это специально, словно таил страшную тайну или являлся партизаном в плену у врага и ни-ско-ле-чки информации не выдаст, хоть вдоль и поперёк его изрежь, оскорби всех близких и унизь самого по полной программе. Лучше бы сказал, что он вампир, и что семнадцать ему стукнуло столетие назад, ей-богу. Подобным образом он стал себя вести уже гораздо позже, так как детство и юность прошли безмятежно и заурядно. Он был желанным ребёнком в своей семье, и, к сожалению или к счастью, единственным, в связи с чем братско-сестринской любви не познал. Зато познал каково это, когда у тебя две маман — Ли Нами и Мин Кюрин. Минхо никогда не задавался вопросом, нормально ли это. Другие же не спрашивают, почему у них в семье родителями являются мужчина и женщина или мужчина и мужчина. Так и Минхо всегда просто любил этих двоих и был любимым сыном. Они часто ходили втроём на прогулки в лес, катались на велосипедах и развлекались в парках аттракционов, абсолютно не задумываясь о чём-то негативном. Поддерживали друг друга в моменты неудач, не давали раскисать и опускать руки, радовались совместным победам и достижениям. Минхо узнал, какой может быть любовь двоих людей. Искренней и доверительной, чистой и невинной, даже страстной (однажды, закончив занятия в школе на полчаса раньше и не вовремя оказавшись под окном их квартиры, расположенной на первом этаже, он случайно услышал, чем занимались две его очаровательнейшие мадам. Пришлось тогда наворачивать кругов двадцать вокруг дома) и всепозволяющей. Пусть даже и не настолько, чтобы позволить завести кота. Сколько бы Минхо ни просил, слёзно ни умолял и ни катался по полу, заполучить питомца так и не удалось. И ничего, заботы и ласки его небольшой семьи хватало более чем. В памяти Минхо хранилось бесчисленное количество совместных забавных моментов. Все они, словно бегущие друг за другом кадры, составляли киноленту его жизни. Один из таких кадров них носил название «Breaking news: девятилетний школяр Минхо стал участником драматического события». Естественно, родители целиком и полностью встали на его сторону. Дело заключалось в следующем: Минхо впервые влюбился в девочку из класса. Та, узнав об этом, грубо его отшила, сказав, что ей не нужны мальчики, похожие на зайчиков. Это она имела в виду его чуть приподнятую верхнюю губу, из-за которой он действительно слегка напоминал зайчонка. Милого и привлекательного, если быть объективными. Но школьники на объективность клали… Много, что клали. Добрая часть класса с той поры и до окончания школы звала его кроликом, крольчатиной, зайцем, зайчиком, побегайчиком и далее, далее, далее. Приятного мало. Дети жестоки, об этом не стоит забывать. Минхо обижался недолго, прикинув своим детским умишком, что если тебе кто-то нравится — это хорошо, но если ты тоже нравишься этому кому-то — ещё лучше. Своих же биологических родителей Минхо не знал и не желал знать. Зачем пытаться искать того, кто самостоятельно от тебя отказался? Правильно, незачем. Понадобится — отыщут. Неизвестно только, захочет ли Минхо идти на контакт. А нет, известно. Не захочет. В целом, Минхо был счастлив. До определенного момента. Минхо тогда стукнуло целых шестнадцать лет, и, как любой подросток, он посчитал себя самым взрослым и эмоционально зрелым человеком в мире. Нормально. Кто из нас не проходил через подобное, покажите? Только вот его психика сказала адьёс амиго на столь громкое заявление. Раз восклицаешь, что ты уже не малыш — будь добр принимать все удары на себя любимого, а не закрываться за спинами других. Живя с родителями, Минхо много о чём не задумывался, начиная с мелочей — откуда берётся стиральный порошок в шкафчике и сливочное масло в холодильнике. Теперь же у него на это внезапно открылись глаза. Как оказалось, не только на бытовые пустяки, но и на более серьёзные проблемы. Например, почему мамы при встрече больше не реагируют так, словно не виделись несколько лет? Из-за чего стали холодны друг к другу и самому Минхо? Куда подевались совместные завтраки-обеды-ужины и ночные перекусы? Где все те яркие краски, которыми эта семья окрашивала серые, тихие и такие однообразные будни? Всегда ли было всё так отрадно или это искромётное детство не давало взглянуть на реальность под прямым углом? Да, в этой ячейке общества всё было далеко не так просто и легко, как могло показаться. Сотворение иллюзии счастливой семьи для маленького ребёнка не требовало больших усилий. А что насчёт подростка, взрослеющего с каждый днём? Нами и Кюрин на самом деле любили друг друга и долго пытались оформить опеку над ребёнком на одну из них. Бесчисленное количество сложностей и хлопот по этому поводу не заставили себя долго ждать. Много раз у них возникало желание бросить всю эту затею, но искренние взаимные чувства не позволяли этого сделать. Они подключали все связи, обходили проверки, старались из кожи вон вылезти, чтобы наконец стать родителями. Даже устроили игру в свадьбу вместе с близкими друзьями. Замечательное было время. Своего они, пусть и не сразу, но добились: Нами официально стала матерью очаровательнейшего мальчика на свете, трёхмесячного Минхо, Кюрин — неофициально. Что же пошло не так? Съела бытовуха? Ожидания от показательно-киношного материнства не оправдались, ведь маленький ребёнок, естественно, требовал внимания двадцать четыре часа в сутки? Непосильность совмещения домохозяйства и работы? Всё перечисленное вместе? Да, именно так. Апатия завладела ими, словно снежная лавина сошла на маленькую горную деревню. А выживших не осталось. Годами копилось невысказанное. Женщинам частенько приходилось врать и скрывать многое от сына, как они обе считали, для его же счастья. Поэтому и решили просто сыграть в крепкую семью. Днём вместе смеялись, а вечером даже в глаза друг другу не смотрели. Жалкое существование. Если бы они только знали, чем всё обернётся. Следующие дни после, вроде как, удачно справленного шестнадцатого дня рождения шли странно. Минхо чувствовал неладное. Атмосфера в доме приобрела противоположный характер, как если бы Земля резко перевернулась, и её полюса махнулись местами. Кюрин часто задерживалась на работе, ссылаясь на завал. Минхо, естественно, не верил: компания, в которой она числилась как графический редактор, разваливалась на глазах, однако никто этого не признавал до последнего. Минхо знал — либо она активно ищет что-то новое и не говорит из-за излишних переживаний, либо пропадает где-то ещё. Он не раз пытался с ней поговорить, предложить помощь и простую поддержку, но та лишь отмахивалась, говоря о бесконечной усталости. Нами из открытой и самой разговорчивой домохозяйки, не представлявшей начало дня без трёхчасового ухода за собой, стала превращаться в неопрятное, размазанное, блеклое пятно. Не относящиеся к ней ранее мнительность и флегматичность на постоянной основе стали проявляться в ежедневных действиях и мыслях, уничтожать её оптимизм, подвижный образ жизни и ту улыбку, которой она одаривала самых близких и любимых людей. За одну эту её улыбку Минхо готов был ломать голову над ненавистной физикой ради получения высокой отметки. Он помнил, как она улыбалась, если искренне была счастлива. С момента, когда он в последний раз видел её улыбающейся, кажется, утекло слишком много воды. — Что-то не так? — спросил он как-то робко у Нами, войдя в их с Кюрин спальню, где не горел свет. Уже несколько дней Минхо пытался заговорить с мамами, но напрягающее молчание в течение дня, ледяные взгляды и необоснованная нервозность обеих блокировали эту возможность. Она неподвижно сидела на кровати со скрещенными по-турецкий ногами, смотря на экран выключенного телевизора. — Где мама? — Всё не так, — безэмоциональным голосом ответила она. — Она ушла. Минхо посмотрел вопросительно: — То есть? — Уходи и ты, Хо (в детстве она часто называла его так, что сейчас вызвало волну мурашек по спине). Мне никто не нужен. — Я не понимаю, мам, пожалуйста, скажи, в чем дело. Где мама, что случилось? — Минхо бросился к постели, хватая её за ноги, еле держа слёзы. Свою голову он положил рядом с коленями Нами, утыкаясь лицом в одеяло. — Хо, мой маленький дурачок, — рассмеялась Нами не по-человечьи, звонко и отрывисто. Одной рукой она перебирала его волосы, а второй гладила шею. В тихом помещении смех её звучал пронизывающе жутко. Он словно залезал через уши в мозг и оседал там, эхом бившись о стенки черепной коробки. — Кюрин не придёт. Ей теперь хорошо. Там хорошо. С другими, — по щеке её текла слеза. Минхо поднял взгляд и только сейчас заметил её осунувшееся лицо и покрасневшие от долгих истерик глаза. Круги и синяки, оставшиеся под ними, залегли там явно не один день назад. — Ты врёшь. Она занята, я знаю. У неё слишком много работы, — врал себе Минхо. Голос его скрывался на крик. Слезы текли без остановки. — Ты просто не понимаешь. Сейчас она закончит проект и вернётся. — Замолчи, Минхо. Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, — она резко убрала свои руки от него и стала бить по кровати, вереща одно и то же слово. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Она рвала на себе волосы, пыталась снять одежду, крича, что она её душит и сковывает тело. Зарёванный подросток не мог её успокоить. Он старался удержать Нами в руках, но та выбивалась, хаотично махала конечностями во все стороны так, будто перед ним была не его хрупкая мать, порой отказывавшаяся нести сумки из магазина, а бодибилдерша с приличной физической силой. Минхо с трясущимися от страха, недопонимания и боли руками связал её ремнем. Всё, что он был способен предпринять в тот момент — с воплями о помощи выбежать в подъезд и начать неистово долбиться в соседские квартиры. Последним, что он чётко видел и помнил, были двое в белых халатах и стремительно удаляющаяся машина скорой помощи. Кюрин же исчезла бесследно. Куда было деваться несовершеннолетнему Минхо, мать которого пристроили в специальное учреждение с несколькими диагнозами? Он мало кого знал из ближайших родственников, кроме тёти Чон Ынъён, что жила одна на окраине города в своём старом домишке. После дня, проведённого в месте для беспризорных детей, Минхо стало по-настоящему страшно. Страшно за мать, потому что он понятия не имел, что с ней и куда конкретно её увезли. Страшно за пропавшую Кюрин. Страшно за себя. Где ему искать убежища? Весь его мир в одночасье рухнул. Декорации уничтожили, актёры уехали. Остались лишь голая сцена и маленький, никому не нужный и потерявшийся Ли Минхо. Государственные служащие связались позднее с Ынъён. Слава богам, она согласилась забрать его. Рада этому госпожа Чон не была от слова совсем. Сама детей никогда не хотела и не планировала. К Минхо же отнеслась с подчёркнутым недоверием. Прибыв в её скромное жилище, он осмотрелся по сторонам и абсолютно не понимал, что ему делать дальше и как жить. Этот дом чужой, и его хозяйка тоже чужая. Не успев войти домой, тётя стала нервно перебирать какие-то вещи, словно искала предмет жизненной необходимости, перекладывать свое барахло с места на место, суетиться. Он понял — тётка перепрятывала деньги и другие ценности. Подумала, что он может быть вором. Господи, да ему бы в жизнь такое в голову не пришло. Ему вообще мало что тогда приходило в голову. В полнейшей прострации он ушёл на выделенный ему чердак и не выходил оттуда несколько дней. Тётя переодически приносила что-то поесть, но он даже не смотрел в сторону пищи. Изредка пил, когда жажда одолевала настолько, что пересыхала вся глотка. Ещё через пару дней он получил неофициальное короткое письмо, гласившее:

«Ли Минхо, я рад сообщить, что вашей матери стало лучше. Пожалуйста, посетите клинику *** в ближайшее время.

Заведующий отделением срочной психической помощи *** клиники, Санг Субин».

В интернете Минхо нашёл информацию о местонахождении больницы. Ничего не сказав тёте, отправился туда самостоятельно. Всю дорогу его мучило странное чувство, словно он ехал на собственную казнь. На посту охраны его не хотели пропускать, ссылаясь на возраст и отсутствие пропуска. Спасением оказался проходящий мимо персонал. Обратившись к ним, он объяснил ситуацию и показал письмо врача. Те проводили его в ординаторскую. Он скупо поблагодарил, не зная, что сказать от растерянности и паники, начинавшей охватывать его. Заведующий отделением молча указал ему на соседнее кресло приглашающим жестом, не отрываясь от подписания каких-то важных документов, когда Минхо скромно вошёл в кабинет. — Прошу, садитесь. Знаете, — живо начал врач, — я вас сюда позвал чисто по-человечески. Сами понимаете, никто с ребёнком вести разговоров не будет. Более того, госпожа Чон сейчас занята, как она сама сказала нам, — добавил он недоверчиво. «С ребёнком, — отозвалось у Минхо в голове. — Я уже не ребёнок». — Я хотел вам передать некоторые новости. Не стану нагружать ваш юный ум медицинскими профессионализмами, выскажусь обычно. Во-первых, госпожа Ли молодец. Несмотря на такой срыв, её состояние стабилизировалось довольно быстро. Во-вторых, к сожалению, с нами она не говорит. У пациентов часто такое бывает — они не признают своих особенностей, если вы понимаете, о чём я. Но это пока, я уверяю. Нужно время. И ещё кое-что, она передала мне записку, где просила вызвать сюда именно вас. Написала, что у неё больше никого нет. Собственно, поэтому вы здесь, если это как-то вас интересует. — А. Ну, да, — Минхо слушал, но не слышал. — Мы уже связались с госпожой Чон, как я и сказал ранее. Было принято решение о переводе вашей матери в стационар на реабилитацию, так как необходимость в нашем оперативном лечении отпала. Поверьте, мои коллеги из смежной клиники — это профессионалы своего дела. Не бойтесь доверять им. — Да. — Главное, для чего я вас сюда пригласил — пока ещё можно, навестите мать. Она очень просила. Исписала весь листок вашим именем. Посмотрите, — врач протянул ему лист А4 заполненный вдоль и поперёк словом «Минхо». — Что значит «пока ещё можно»? — оторвавшись от листка, спросил Минхо дрожащим голосом. Ему сильно свело горло резкой болью от сдерживания слез. На секунду доктор замялся. — Понимаете, несмотря на все улучшения, любой реабилитационный период — сложная работа. А в нашем случае это может затянуться… Недослушав, Минхо встал, не проронив ни слова. Прочь. Прочь отсюда. Скорее. Шаг перешёл в бег. Он нёсся по коридору больницы на выход, не обращая ни на что внимания. Слёзы душили его. Страх сковал тело, ноги словно бежали сами. Минхо не контролировал ни тело, ни голову. В памяти всплывало произошедшее. Оно никак не могло уложиться в его сознании. В голове стоял лишь один вопрос: «Почему?» Минхо словно попал в какой-то фильм. Всё это лишь сценарий, сейчас оно рухнет, как карточный домик, и будет хорошо. Будет по-старому. Но по-старому так и не стало. Вернувшись в дом тёти, он увидел, что та мирно спала в гостиной. Минхо пришёл в бешенство от того, что той было абсолютно до лампочки на все его заботы. — Ынъён, как ты можешь спать?! Вставай же! — кричал он. Госпожа Чон испугалась спросонья, ошарашенно уставилась на Минхо и крикнула ему в ответ: — Ты с ума сошёл? Напугал меня. — Это твоя родная сестра с ума сошла, как ты можешь тут просто спать?! — Минхо обращался к ней без капли уважения. Его угрожающая поза, красные от слёз и ярости глаза давали понять, что он в плену своих эмоций. — И что ты прикажешь мне с этим делать?! Все вы для меня никто, а ты тем более. Я знать вас не знаю. Почему я должна проявлять заботу? Твоя мать всегда забывала о моем существовании. Мы годами не виделись, и что ты предлагаешь? В лепёшку расшибиться? Её можно было понять. Минхо покачал головой и ушёл на свой чердак. Не было слов, чтобы описать хоть что-то из множества того, что он испытывал. «Трус, трус, трус!» — мелькало у него в голове. Да, он сбежал. Сбежал, как последнее ссыкло. Но этот страх словно парализовал всего Минхо. Он был как рыбка в прозрачном аквариуме. Казалось, вот он, большой мир, но стоит только вылезти из воды, как сразу же задохнёшься. Спасительное заложничество, получается. Так и он чувствовал, что если даже и пересилит свой страх, выберется из этого аквариума, встретится с матерью, то мир схлопнется, он лишится кислорода и погибнет. «Уходи, Хо. Мне никто не нужен. Заткнись. Заткнись. Заткнись». Крики матери навсегда отпечатались у него в памяти. Они выжгли все светлые кадры той самой кинопленки, оставив горстку пепла. Минхо упал на кровать, закрывая уши ладонями, не понимая, что это было бесполезно. Слова звучали громче и громче в его сознании, а не снаружи. Заглушить их не было никакой возможности. Он с силой зажмурил глаза, крича от боли в подушку. Сколько прошло времени, он не знал. Вскоре уснул, сам того не заметив. Пару дней спустя он узнал от тёти, с которой не общался всё это время, что Нами успешно перевели в реабилитационный центр. Минхо отнёсся к этому настороженно. Он не понимал, как стоит себя вести, а подумать о том, чтобы навестить мать казалось чем-то сложным. Примерно на шестой день после произошедшего и долгих раздумий наедине с самим собой Минхо понял, что не может так просто взять и бросить самых родных людей. Он не хотел терять любимых, не хотел оставаться в немилости у чужого человека и обременять своим присутствием. Минхо начал собственное расследование по поиску Кюрин, потому что в одиночку вытаскивать Нами из больницы ему было не подсилу — банально в силу возраста. В клинике Нами не навредят, — врач показался ему довольно компетентным и старающимся искреннее помочь — посчитал Минхо из того непродолжительного разговора и всего, что он, всё-таки, услышал. Решил начать с простого — обзвонил всех друзей Кюрин, номера которых нашёл в записной книжке. Узнал, когда она в последний раз появлялась на работе, набрав и телефоны компании. Ответ был один — информации ноль, известно ровным счётом ничего. Все видели её либо в тот день, что и он, либо же ещё раньше. Тогда он собрался идти в полицию и писать заявление о пропаже человека. Минхо неслабо беспокоился о ней. Где она была? С кем? Здорова ли, жива? Неизвестность пугала до дрожи в конечностях. Наспех натянув кроссовки, он уже стал выходить из дома Ынъён, которая ушла на работу, как вдруг получил смс от незнакомого номера:

«Минхо, не ищи меня».

Всё стало предельно ясно в один миг. Он не нужен Кюрин. Скорее всего, так было всегда, он не знал точно. Ходила ли она налево всё время, что они, как оказалось, существовали вместе на одной жилой площади, он не знал. Минхо разозлился на себя, увидев собственное понурое отражение в заляпаном зеркале в прихожей: — Брошенка! Никому не нужный уродец. Так тебе и надо, трус. Внутри закипала ярость. Она, словно лава, поднималась к верхушке жерла вулкана, готовая в любой момент с силой вырваться наружу, уничтожая всё вокруг. Этот момент наступил быстро: Минхо приблизился к зеркалу двумя резкими шагами, занёс кулак и ударил в район своего лица. Стекло было старым и довольно прочным, из-за чего так просто не разбилось. Минхо снова и снова наносил удары, вскипая от негодования и обиды на себя и свою никчёмную жизнь. Он дышал, как бык, брызгая слюной. Костяшки заныли от приличных атак, покраснели, от выступающей крови из образовывающихся ран. Пятый удар стал решающим — с треском осколки полетели вниз, разрезая сильнее руки Минхо, благо не отлетели в глаза. Он упал вниз, закрывая лицо окрававленными кистями, до конца не веря в то, что рассчитывать больше не на кого. Как раньше не будет никогда. Шок накрыл его с головой, и Минхо, шустро умыв руки и лицо, кое-как залепившись пластырем (как будто это могло помочь), полетел к автобусной остановке — денег на такси попросту не было. О разбитом зеркале забыл ещё в доме Ынъён — настолько мелким ему это показалось. Он чувствовал, что обязан сейчас быть рядом с Нами. Пока он ждал транспорт, набрал Ынъён. Та взяла трубку не сразу: — Что случилось, Минхо? — Скинь срочно адрес больницы, куда перевели маму. — Минхо, ты осознаёшь, что я занята? Работаю, вообще-то, чтобы и тебя прокормить, бездельник, — голос на той стороне звучал грозно. — Пожалуйста, Ынъён, мне… Мне прямо сейчас это необходимо, — он старался сдерживать подступавшие слёзы, но получалось плохо. Она чуть смягчилась: — Подожди. И сбросила вызов. Тут же пришло нужное смс. Долетев на первом попавшемся рейсе до клиники, он вбежал на её территорию, напрочь игнорируя охранника на КПП. Неподалёку от входа в здание, он заметил две неброско одетые женские фигуры. Одну из них он узнал сразу же. — Мама! — крикнул он, что есть мочи. — Мама, мама. Я здесь! — бежал он к ней навстречу. Женщины обернулись на крики в ту же секунду. — Хо? Это ты? Это правда ты? Он чуть не снёс её своими объятиями, пока вторая девушка смотрела на них с негодованием. — Так это и есть Минхо, твой сын? — спросила она. Сквозь поток непрекращающихся слёз, что душили, Минхо всё же услышал эту фразу. Это не прошло мимо его ушей, и от неё стало так тепло на душе. Нами рассказывала о нём. Она не забыла. Она его любит. Эти двое не могли разнять объятий, рыдая на плечах. Сил не оставалось из-за переполнявших их эмоций. Они вместе опустились на колени, всё продолжая держать друг друга. — Господи, как ты здесь оказался? — Нами вытерала тыльной стороной ладони лицо, пытаясь унять дрожь. — Не важно, мам. Я так по тебе скучал, ты не представляешь, что произошло за все эти дни. Я думал… Я… Я не знаю, что сказать. Но я так счастлив, что тебя нашёл. Прости, прости меня за всё. Ты была одна столько времени. И я так неаккуратно с тобой обошёлся тогда. — Мой мальчик, это ты прости меня, я такое тебе наговорила в тот день. Прошу, извини, я никогда не хотела, чтобы ты уходил. Я так тебя люблю, Минхо. — Вставайте, ну же. Нас сейчас заметит кто-нибудь. Пойдёмте, прогуляемся, кхм, — бросилась к ним та девушка. — Ах, ну да, конечно, да, — вставая, лепетала Нами. Хо, это Пак Расон — моя медсестра и сиделка. Расон, как ты уже поняла, — она указала на мальчишку, стоящего рядом — Минхо мой сын. Теперь он смог разглядеть этих двоих получше. Расон была одета в белый халат, типичный для медсестры, светлые волосы убраны в хвост, ничего лишнего и бросающегося в глаза в её наряде не находилось. На вид она казалась не старше двадцати пяти. Нами же осунулась, вид её казался болезненным, но она старалась держаться бодро. — Мам, как ты здесь вообще? Я… Она перебила его. — Хватит обо мне. Я в порядке, — вот всегда она так. Сначала «я в порядке», а потом… Потом псих.больница. — Скажи мне, что с тобой случилось, что с твоими руками? Расон, у нас же есть бинты? — Найдём, конечно, — она тихо следовала за семьёй, стараясь не нарушать их идиллию. — Мам, мне столько всего нужно рассказать, но… Я даже не знаю с чего начать, столько всего случилось. — Да, Минхо, ты прав. Нам определённо стоит поговорить. Пошли, здесь есть зал для посещений. Всё оставшееся время до вечера они только и говорили. Нами рассказала практически весь их «план» с Кюрин. Минхо был в шоке. Он не понимал, зачем нужно было играть в этот спектакль? Чтобы потом докатиться до такого? Одна сбежала, другая в клинике. Супер. План ахуенный, ребята, вы просто молодцы. После услышанного Минхо злился ужасно. Ему стало стыдно за то, что он не замечал происходящего вокруг себя. Всю свою жизнь он проводил так, словно его ничего не волновало — рутинно ходил в школу, обедал дома, спал. Существовал. Неужели ему так просто запудрить мозги? Или это он такой безразличный до всего? Он вновь испугался — собственной безучастности в их семейной жизни. Минхо тоже поделился с матерью всем наболевшем. О прожитой неделе в доме Ынъён, страхах и переживаниях. Уже ночью, лёжа у себя на чердаке, он вспоминал слова Нами: — Минхо, не злись на неё, мы же… Совсем ей чужие, — в её глазах блистали слёзы. — Видишь, до чего может дойти, если вы годами не общаетесь. — Мам, но что мы будем делать дальше? Как вытащить тебя отсюда? Ты знаешь, где Кюрин? — он теперь не называл её матерью. — Минхо, пожалуйста, не говори мне о ней ничего. Кюрин сделала свой выбор уже давно. Просто резина тянулась слишком долго. — Я вижу. И в итоге это вылилось вот во что. Ты здесь, со мной фиг пойми чего будет, а она? Где? Неизвестно, — Минхо начинал багроветь от злости, вскидывая руками. Его переполняла ненависть ко всему, что с ними случилось. Он осознавал, что никто не заслуживает подобного. — Хо, прекрати. Тут не место, чтобы себя так вести. Выдохни, — она взяла его за руку. — Послушай, я сейчас просто хочу, чтобы ты был рядом со мной. Ты мой самый близкий человек в этой жизни. — Не говори так. Я заплачу снова. — Ха-ха, — судорожно выдохнула она. — Как и я. Неважно, что произошло. Это всё уже прошлое. Надо смотреть вперёд, ты понял? Оставь всех ушедших людей. Это их собственный путь, которому они отдали предпочтение. Пускай следуют ему. Мы все можем ошибаться. Взрослые люди особенно, уж поверь. Это только так кажется, что они знают, как правильно, но нет. Порой мне кажется, что даже дети гораздо умнее всех взрослых. — Я не хочу делать таких ошибок. Это страшно. — Тогда учись на чужих, сын. Уверена, этот год ты запомнишь надолго. Минхо крепко сжимал её руки, глядя прямо в глаза. — И что дальше? — Об этом я и хотела ещё поговорить, Хо. Ты знаешь, я успела привыкнуть к этому месту. Здесь замечательно, отзывчивые люди, всегда чисто. Не нужно смотреть за хозяйством дома. Я никогда не говорила, что домохозяйство — это тяжёлый труд. Дома я выматывалась не хуже, чем Кюрин за восьмичасовую смену. В общем, я это к тому, что пока хотела бы остаться здесь. Минхо в процессе этого её монолога понимал, к чему она клонит. — Пока что ты находишься под временной опекой Ынъён. Мы связывались с ней, она не против, поэтому, я уверена, что всё будет хорошо. — Нет, мам! Так не пойдёт, мы должны вернуться домой. К нам домой. — Минхо, мне необходимо ещё пройти курс лечения, в любом случае так просто отсюда не уйти, и это далеко не плохо. Дома мне будет даваться всё хуже. Ты учишься, у тебя своя жизнь должна налаживаться, не могу же я держать тебя вечно. И я не хочу возвращаться в то место. Оно словно угнетает. Чуть позже я пойду на поправку, смогу переехать и устроиться на работу, в конце концов. Минхо постепенно осознавал смысл её слов. Ему начинал нравиться позитивный настрой матери. — Я не беспокоюсь за тебя, потому что знаю, что ты смышлёный мальчик. Ты справишься. Будешь навещать меня, ну. Не горюй о том, о чём не следует. Сейчас это тебе не нужно. Тебе надо вырасти сильной личностью. Ты способный человек, Минхо. Я знаю это. — Но… Даже если и так, то как мы будем платить за твоё нахождение здесь? Это, наверное, так дорого? — Об этом не беспокойся. Мне, можно сказать, повезло. Сюда направляют далеко не всех, а меня словно выбрали боги, ха-ха. Все здесь находятся на попечении благотворителей. Пока спонсоры оказывают материальную поддержку центру, мы ни за что не платим. — Разве так сейчас бывает? — Как видишь, бывает. Более того, вся эта деятельность ведётся ещё и по некому бартеру. Мужчины и женщины не просто здесь расслабляются, но ещё и работают. Женщины, например, шьют. Мои знакомые из мужского блока занимаются столярным делом. Да и вообще, на планете ещё много хороших людей. Минхо закатил глаза. — Извини, но я в это больше не верю. — Сын, не говори так, я тебя прошу. Не делай подобных выводов из всего лишь одной ситуации. Не нужно всех под одну гребёнку сметать. — Мама, эта одна, как ты говоришь, ситуация, длилась всю мою жизнь. Мне уже шестнадцать. Я всё это время жил в таком неведении, что даже страшно. Как ты можешь так спокойно говорить об этом? Или тебя напичкали уже неизвестно чем? Где вообще твой план лечения? Покажи его мне. — Минхо, успокойся! — Нами, обычно спокойная, тоже заводилась не на шутку. Она понимала, что сын на нервах. — Я не позволю тебе так говорить со мной. Ты сейчас особенно уязвим на всякие напасти, я тебя прошу, угомонись. Выдохни. — Прости, мама. Я просто так за тебя беспокоюсь, — он протянул в слезах руки, желая прижаться к её груди, совсем как в детстве. Но была одна проблема. Детство кончилось. Ещё Минхо вспомнил о школе. Понял, что нужно обязательно доучиться, чтобы выбраться отсюда и забрать мать от тёмных воспоминаний. Убежать как можно дальше и никогда не возвращаться к прошлому. Оставшиеся школьные годы он не только учился, но ещё и подрабатывал. То в магазинах грузчиком, то на стройке разнорабочим. В общем, мальчиком на побегушках. Платили, естественно, мало. Едва хватало на то, чтобы сводить концы с концами. Зависеть от тёти он не хотел, поэтому приходил на свой чердак ближе к вечеру, чтобы заночевать, а с рассветом снова уйти в школу и на работу. В перерывах он навещал Нами в центре, где они вместе гуляли и болтали часами обо всём на свете. О своих финансовых проблемах Минхо, естественно, не говорил. Чон Ынъён молчала. Кажется, её совершенно не заботил Минхо. Ну и ладно, так даже лучше. Никто никому не портил жизнь. Несколько лет до окончания школы тянулись бесконечно долго. Рутина затянула Минхо в свои сети, как паук муху. Казалось, ему никогда не выпутаться из этой паутины. Но, как бы там ни было, время текло. Пришёл час прощаться с прошлым. В день своего выпускного он тихо собрал свои немногочисленные пожитки из тётиного дома и ушел. Навсегда ушёл. В Чхонане его ничего не держало. Квартира, где он прожил всё детство была не их собственностью. А тяжёлые воспоминания давили тяжким грузом на плечи. Он закинул документы об образовании в первый попавшийся вуз другого города — Пхёнтхэка. Для него самым главным пунктом стало наличие общежития. Пока он не нашёл подработку, жить на съемном жилье не представлялось возможным. Переехав, общаться лично с матерью стало сложнее. Они спасались лишь телефонными звонками. Нами прошла терапию и вернулась к прежней жизни. Естественно, она была поставлена на учёт в клинике, однако совершенно этому не противилась. Она осознала, что не нужно молчать и держать в себе, когда тебе плохо, а принимать чужую помощь. Спустя какое-то время ей удалось устроиться на работу швеёй, где платили неплохо, а труд был посильным. В конце концов, она всегда была ловка на рукоделие. О произошедшем вспоминали редко. В чужом месте Минхо поступил в университет на факультет менеджмента в сфере образования, доверившись входному профориентационному тесту. Результаты показали, что наиболее подходящей для него являлась сфера человек-человек, а профессии — те, что связаны конкретно с управлением людьми. Ему же было абсолютно плевать, он понятия не имел, чего хотел. Осознавал лишь то, что с этого момента начиналась его новая жизнь, в которой он поклялся начать все с нуля, создать нового Ли Минхо и, без всяких сомнений, никогда не влюбляться. Потому что любовь разрушает и уничтожает всё.

→←

— Садитесь, — скомандовал новый исполняющий обязанности директора. Джисона словно обухом по голове ударили. Он стоял лицом к директорскому столу, пока Минхо находился сзади него, у закрытой двери. — Хан Джисон, садитесь, — громче проговорил Минхо. — Да, сажусь. А… Вы… Э-э-э… Хореограф никак не мог понять, что с ним случилось. Обычно такой задорный и простой, он мог разговорить кого угодно, а тут растерялся, как будто его мама оставила на кассе одного на минуточку, а застрявшая очередь начала двигаться со скоростью света. Он присел на стул, всё так же оставаясь повернутым к Минхо спиной. Джисон вытянулся, чувствуя чужой взгляд. Каждой клеточкой тела он ощущал, как новый директор прожигал в нем дыру. — Вы что-то хотите спросить? «И почему у него такое нахальное поведение?» — думал Джисон. — Может быть, почему я закрыл дверь? — Минхо напоминал кота, загнавшего мышку в угол. Деваться жертве некуда, поэтому хищник и оттягивает момент, предвкушает, представляя, как набрасывается на беззащитную. — Да, — вымолвил Джисон, находясь словно на расстреле. Он боялся сделать лишний вздох. — Не хочу ни на кого отвлекаться, — услышал он ответ прямо у себя над ухом. Горячее дыхание опалило его. Джисон встрепенулся. Ну точно кот — так бесшумно и быстро передвигаются только они. — Вы меня боитесь? — низким голосом спросил Минхо, выдыхая куда-то в шею Джисону. — Нет, просто… Вы так тихо подошли. Я не ожидал. Взгляд Джисона быстро переместился в сторону директора. Тот всё ещё стоял прямо позади, склонившись над ним. Хореограф краем глаза успел зацепить его губы. Пусть мельком, но он успел их рассмотреть: небольшие и аккуратные, пухленькие, ещё и поблёскивают на солнце, что пробивалось сквозь жалюзи. Минхо что, подкрасил их блеском? Джисон проморгался. Что за хуйня? Он чуть приоткрыл рот для возможности хоть немного дышать. Воздух — жизненная необходимость, вообще-то, знаете ли. Знаете, Ли? Кажется, нет. Потому что для Джисона просто перекрыли кислород. В тот момент он уже задохнулся. Альтернативой воздуха для него теперь мог стать только новый директор гимназии. — А, простите меня. Есть один вопрос, требующий быстрого разрешения для нашего успешного сотрудничества. Минхо мягко отпрянул от Джисона, засовывая свои руки в карманы штанов. — Какой? Танцор сидел как на иголках. В рту пересохло, а в штанах стало тесно. Стоп, что? Он перевёл взгляд вниз и ужаснулся. Блять. Блять. Блять. Ну ёб твою мать-то, а. Джисон, ты еблан. Ещё вчера ты назвал его душнилой, а несколько минут назад не хотел ни знакомиться с ним, ни оставаться один на один в кабинете, а теперь у тебя встал член, правильно? Нет, естественно, первое впечатление обманчиво, но чтобы настолько. «Пиздец». Заёрзав на стуле, хореограф попытался скрыть свою неловкость. Минхо, обойдя Джисона с одного бока, заглянул ему в лицо. Перед ним сидел невротик с красными кончиками ушей и трясущейся ногой. — Ой, что с вами? — глаза директора округлились, он немного забеспокоился. Хотя беспокойство о ком-либо было вообще не в его стиле, Джисон уже начал вызывать в нем это чувство. — Всё в порядке, спасибо. — Точно не нужна помощь? Ага. Конечно. Помощь. Уж точно не медицинского характера. — Определённо. — Как знаете. Я, к слову, много чего умею. «К слову? К какому, нахуй, слову?». Ну всё. Джисон и так пытался отогнать нехорошие мысли, чтобы сосредоточиться на вопросе, который этот чёртов директор так и не удосуживался озвучить, как будто специально время тянул не понятно зачем. Он повернул голову на Минхо и увидел странное выражение его лица — брови слегка приподняты, глаза открыты чуть шире обычного, ухмылка явно котярская. Он как будто говорил: «Ну давай, спроси меня о моих талантах. Узнай, что я могу-умею-практикую». Спустя пару секунд, Минхо, наконец, уселся в свое кресло напротив с загадочно-манящей физиономией. 1:1, Джисон. — Какой вопрос вы хотели уточнить? — игнорируя последнюю фразу директора, спросил Джисон. — М-м, я бы хотел поближе у вас узнать о предыдущем директоре — Кристофере Чане. Каким он был в глазах всего коллектива? Успешно ли выполнял обязанности, и все в этом роде. Бабам. Второй раз за тот день Джисону прилетело по шапке. Возбуждение как рукой сняло. Не в прямом смысле, хотя хотелось бы. Отрезвившись от всего прочего, он ответил: — Бан Чан, он… Был отличным руководителем, да. В меру строгим и требовательным. Все считали его надёжным человеком, могли положиться. Когда я только устроился, он уже здесь работал. Школа процветала потихоньку, недавний ремонт проводился именно по его инициативе. Этот уход стал неожиданностью для многих. Всё произошло так внезапно. Пед.состав в шоке, если честно. — Я сам в замешательстве, до конца не знаю, как стоит реагировать. Однако теперь мы с вами в одной лодке, и наша задача — не потопить её. Спасибо, Хан Джисон, можете возвращаться к обязанностям. И не забудьте про тестирование, — Минхо скупо попрощался и, нацепив очки, уткнулся в ноутбук, забывая о хореографе, словно в кабинете его и не было вовсе. Джисон уже подходил к двери, чтобы выйти, как вдруг услышал за спиной властное: — Постойте, — теперь уже забыв о своём лэптопе, сказал Минхо. — О вчерашнем. «Бля-я-ать». Директор маняще смотрел на него из-под бровей. — Я не забыл, вы не подумайте. У меня отличная память. Так как вы сказали: «Оставьте меня в покое в моём кабинете»? И что, теперь там всё спокойно? — Более чем… Минхо нахально облизнул свои губы, слегка вскидывая голову. «Да, да, ты главный. Я понял», — смирился хореограф. — Вы свободны, Хан Джисон, — холодно процедил тот. — Да, конечно. Удачного вам дня, — бросил Джисон неуверенно и вышел из кабинета, провернув ключ в замке. «Срочно к Чонину», — промелькнуло у него в голове.