Давай проведём вместе ещё один вечер перед монитором?

Время, подобно воде из вечно подтекающего крана в раковине в ванной, капало медленно, но неумолимо, размывая привычный уклад жизни. Дни сливались в монотонную, предсказуемую череду: лекции, на которых голос преподавателя гудел, как шум системного блока; заказы, где заказчики хотели «сделать красиво, но дёшево, и вчера»; стримы, где можно было на пару часов спрятаться от надоедающей реальности.  И сон — прерывистый, поверхностный, как будто мозг даже в отключке продолжал думать. Присутствие Лололошки с момента их первой встречи превратилось из фонового раздражителя в нечто вроде дождя — непредсказуемого, но привычного. И на фоне этого начали пробиваться ростки того самого, смутного, абсолютно нежелательного чувства. Сначала это были просто сбои в работе его разума. Помехи. Был, например, тот случай в среду. Дилан бился над криво написанным API, код не компилировался, выдавая тупые, ничего не значащие ошибки. Воздух в комнате был спёртым, пропахшим пылью, кофе и его собственным нарастающим бешенством. Внезапно дверь с треском распахнулась, и в комнату влетел Ло, запыхавшийся, с сияющими глазами. Он скинул рюкзак с размаху, тот угодил прямо по хвосту мирно дремавшей Абилки. Кошка недовольно мяукнула, и перебралась спать на кровать к Ди. А Ло, не переводя дух, начал тараторить про то, как его одногруппник на паре по экологии устроил настоящий аукцион, пытаясь выменять свою редкую фиалку на набор диковинных отвёрток у парня который не ходил почти месяц, и как в конце концов сделка сорвалась, потому что фиалка разбилась прямо пока её передавали из рук в руки. Ло жестикулировал, закатывал глаза, смеялся тем своим звонким, заразительным смехом. Обычный шум. Фон. Раздражитель, на который можно было бы рявкнуть: «Заткнись, я работаю!». Но в какой-то момент Дилан оторвался от мерцающего курсора и… просто уставился. Он смотрел, как смеётся Ло — искренне, до слёз, закинув голову так, что обнажилась линия горла. На то, как взъерошились его тёмные, непослушные волосы после ветра. На ямочку, что появлялась на щеке, когда его улыбка становилась особенно широкой. И в голове, совершенно независимо от его воли, возникла мысль: «Чёрт. Он же как… как дурацкий солнечный зайчик. Слепит, бегает, его не поймать, раздражает до зубного скрежета, но… без него было бы скучно». Мозг тут же выдал критическую ошибку, заставляя осознать свою мысль. Дилан моргнул, ощутив странный, тёплый и одновременно щемящий комок в груди. Он тут же, с силой, вогнал это ощущение обратно, придавив его здоровенным камнем сарказма и самобичевания. «Солнечный зайчик? Ты что, девочка в пубертате? Кончился кофе? Или код так подпортил мозги, что ты начал в сентиментальные сопли пускаться? В натуре, надо выспаться, а не пялиться на соседа как на картинку». Он резко ткнул пальцем в клавиатуру, издав громкий, раздражённый звук. «Да замолчи ты наконец! — прошипел он, не оборачиваясь. — Не видишь, я занят тут, а ты мне тут про какие-то цветочки!» Ло мгновенно стих. Не обиделся, нет. Он просто замолчал, и начал перебирать вещи у себя в шкафу. Дилан не мог сосредоточиться ещё с полчаса. Потом был случай с Брендоном. Тот ввалился к ним вечером, распространяя вокруг себя шлейф дорогого парфюма и оптимизма. Дилан сидел в наушниках с активным шумоподавлением, но музыку не включал — ему было любопытно, что будет. Бренди, похлопывая Ло по плечу с фамильярностью старого друга, сказал: «О, а я слышал, ты у нашего Ди теперь и повар, и аниматор, и продюсер в одном флаконе? Как он там, не помер ещё от твоих кулинарных экспериментов?» И Ло, усмехнувшись, но без тени злобы, ответил: «Да он молодец, учится потихоньку! Глазом моргнуть не успеешь, как он мне полный ужин из трёх блюд приготовит. А то я, знаешь ли, с подработок голодный прихожу». «Ди». Это уменьшительно-ласкательное, брошенное так легко, прозвучало как пощёчина и поглаживание одновременно. А это «он молодец», «он мне приготовит»… Тёплый комок в груди вспыхнул снова, на этот раз породив целую цепную реакцию — странное щемление в солнечном сплетении, лёгкую дрожь в кончиках пальцев. И следом, как ушат ледяной воды накатила волна панического, яростного отрицания. «Какого чёрта?! Молодец? Я? Он с ума сошёл? Я еле яичницу готовлю! И почему он так говорит…, «мне»… Будто я… его…» Мысль упёрлась в невидимый барьер, отказалась формулироваться дальше. Дилан резко снял наушники. — Брендон, ты тут надолго оставаться планируешь? — прорычал он, всё ещё не оборачиваясь, глядя в чёрный экран монитора, где отражалось его собственное перекошенное лицо. — Воздух здесь и так на 80% состоит из твоего парфюма и болтовни. А у меня голова раскалывается от такого, а мне в отличии от некоторых работать надо. Но самые изощрённые атаки на его бедную голову происходили ночью. Когда контроль над собой давал сбой, и на свободу вырывались истинные мысли. После долгого, изматывающего стрима, когда сосед уже спал, свалившись на кровать в одежде. Дилан, пролистывая перед сном свой дискорд канал, наткнулся на ветку сообщений. Обсуждение. «Ребята, вы вообще видите, как Дилан на Ло на последних стримах смотрит? Ну, когда он появляется… в последний раз он смотрел как… ну, я не знаю. Как будто хочет и придушить, и обнять одновременно. Это же чистой воды цундерка.  Дилан тогда громко фыркнул, надеясь, что звук заглушит внезапно участившееся сердцебиение. «Идиоты.» Но почему-то эта это не вызвало привычного раздражения. Вместо этого воображение, предательское и развитое, нарисовало яркую картинку: он, обхватив Ло, чувствуя под пальцами тёплые мышцы сквозь тонкую ткань футболки, осторожно обнимает его, прижимаясь всем телом и опуская голову меж шеей и плечом…… Дилан резко потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть образ. «Стоп. СТОП. Что это за бред? Прекрати. Немедленно». Он поднял глаза и уставился на спящего соседа. Полоска лунного света из-за шторы падала прямо на него, выхватывая из полумрака скулы, расслабленные, чуть приоткрытые пухлые губы, длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Он выглядел не просто спящим. Он выглядел… беззащинным. Умиротворённым. И до чёртиков милым. И тогда в Дилане что-то ёкнуло, сжалось, а потом расправило крылья с такой силой, что у него перехватило дыхание. Это было не просто тепло. Это было что-то острое, сладкое и ужасающее одновременно. Физическое желание. Не просто смотреть. Желание протянуть руку и провести пальцами по этим взъерошенным волосам, чтобы узнать, мягкие ли они на самом деле. Прикоснуться к ямочке на щеке. Проследить контур губы большим пальцем. Убедиться, что это не мираж, не плод его уставшего воображения, а что-то реальное, тёплое, живое. Он вскочил с кровати так резко, что она проскрипела, казалось, на весь блок. Ло пошевелился, что-то неразборчиво и сонно пробормотал. Дилан замер, сердце колотилось где-то в районе горла, дико, как у затравленного животного. Но сосед лишь глубже зарылся лицом в подушку, вздохнул и снова затих. «Что, блядь, со мной происходит?» — пронеслось в голове панической, отчётливой мыслью. Он крадучись, как вор, пробрался к двери, вышел в общую комнату и почти бегом дошёл до туалета. Плеснул в лицо ледяной воды горстями, потом ещё и ещё. Холодные капли стекали по шее за воротник. «Это переутомление. Кризис среднего возраста. Нехватка витамина D. Что угодно. Только не… не это. Надо отдохнуть. От всего. От стримов. От него… Просто на пару дней свести контакты к минимуму. Детокс». Но от мыслей, как от назойливых рекламных окон, невозможно было избавиться простым закрытием вкладки. Они лезли отовсюду. «Он же парень». Это была самая тяжёлая, самая неподъёмная мысль. Кирпичная стена, о которую разбивались все остальные. «Ты что, такой? Ты же не… Ты же всегда считал, что ты не такой.». Он лихорадочно пытался вызвать в памяти хоть один образ девушки, который вызывал бы нечто подобное, это щемящее, всепоглощающее внимание. В школе была одноклассница — та, что здорово рисовала. Он ей восхищался. Ему нравилось смотреть на её работы. Было смутное чувство, что она «крутая». Но это было спокойное, почти эстетическое чувство. Ничего такого, что заставляло бы его украдкой разглядывать форму её губ, когда она говорила. Ничего такого, что заставляло бы сердце бешено колотиться от случайного прикосновения к плечу. Ничего такого, что вызывало бы желание… обнять. Прикоснуться. Защитить. Его тошнит от собственных мыслей. Он стоял, опёршись лбом о прохладную кафельную стену. «Не может быть. Это не я. Это что-то временное. Попытки спасения моего усталого мозга. Это… следствие близости в замкнутом пространстве! Да! Именно! Я же с ним круглые сутки в этой конуре. Это логично. Просто нужно разрядиться. Сходить куда-нибудь». Он пытался вбить себе это в голову с упорством, достойным лучшего применения. Наутро, когда Ло, свежий и выспавшийся, протянул ему кружку с только что сваренным кофе «Держи, я тут каплю сиропа добавил, а то у тебя вид, будто тебя ночью лопатами в лесу избивали», Дилан взял кружку, стараясь не коснуться его пальцев, и буркнул что-то вроде: «Спасибо». Он сделал глоток. Сладковато.  «Он запомнил что я люблю кофе с сиропом. Зачем? Нафига это ему? Чтобы потом было чем подколоть?» Но предательская теплота разливалась по груди, противореча его же цинизму. Внутренний страх был груб, примитивен. Он подпитывался не столько каким-то осознанным убеждением, сколько смутным, животным страхом. Страхом оказаться «другим». Не таким, как все. Страхом перед осуждением. Страхом, что его и так хрупкий, построенный на сарказме и одиночестве мир рухнет, превратится в нечто неконтролируемое, эмоциональное, болезненное. И потому проще, безопаснее было злиться. Злиться на Ло за его беззаботность. За его способность светиться изнутри по поводу какой-нибудь ерунды. За то, что он существовал так близко, так ярко и так беспечно нарушал все его внутренние границы, даже не подозревая, что они есть. Поэтому, когда через несколько дней Ло вернулся с вечерней подработки — помогал разгружать машину с товарами — весь мокрый под внезапно хлынувшим ливнем, Дилан испытал настоящий шок. Сосед снял промокшую насквозь кофту и остался в тонкой, белой хлопковой майке, моментально прилипшей к телу. Дилан, подняв глаза от экрана, увидел очертания его плеч, ключиц, мокрые, кудрявые волосы, темными прядями прилипшие ко лбу и вискам. Он увидел, как капля воды скатилась по шее и исчезла где-то у ворота майки. У него в прямом смысле перехватило дыхание. А следом, знакомой ледяной волной, накатила паника, смешанная с яростью — яростью на себя, на эту ситуацию, на Ло, который стоял тут мокрый и ничего не понимал. — Ты бы хоть в коридоре отряхнулся! — рявкнул Дилан гораздо громче и злее, чем планировал. Его голос прозвучал хрипло и неестественно. — Всю воду, по полу разнёс!  Ло замер на середине движения, полотенце в руках. Он удивлённо моргнул, и на мгновение в его глазах мелькнула растерянность, как у ребёнка, которого несправедливо отругали. Потом он натянул на лицо привычную, немного виноватую улыбку. — Ладно-ладно, босс, прости, — сказал он, и его голос звучал приглушённо, без обычной искорки. — Не подумал. Сейчас исправлюсь. Не кипятись. И пока Ло молча вытирался, стараясь не разбрызгивать воду, Дилан сидел, уставившись в экран монитора, и чувствовал, как волна самоотвращения накрывает его с головой. Он ненавидел себя за этот беспричинный, жестокий срыв. Ненавидел за тот странный, тянущий спазм внизу живота, который пронзил его при виде мокрой майки. Ненавидел этот весь бардак, этот хаос, который один человек умудрился внести в его прежде чётко структурированную вселенную. «Я не такой, — упрямо, как мантру, повторял он себе, глядя на своё бледное, искажённое отражение в мониторе. — Это не я. Это всё пройдёт. Это просто… реакция на стресс. Надо меньше контактировать. Свести всё к минимуму. Никаких совместных стримов. Никаких дурацких встреч. Только «утро» и «передай соль». И всё вернётся на круги своя. Я буду прежним. Я должен быть прежним». Но он уже смутно понимал, что это — самая большая ложь из всех. Даже в гробовой тишине собственного одиночества. Он был болен. И лекарства, кроме одного-единственного, запретного, он не видел. А признать это — значило сломать всю свою знакомую жизнь вдребезги. И Дилан цеплялся за её обломки с отчаянной силой утопающего.