Четверть шага от могилы

Не он сгибался под тяжестью моей души —

это я распознала силу,

сверх которой невозможно воспротивиться:

и, черт возьми, в ней была свобода.

© Вирджиния Вулф

      В этом году зима вступила в свои права куда раньше положенного срока. Первый снег белоснежным саваном укрыл вековые стены замка, мороз покусывал кожу даже сквозь перчатки, вынуждая сильнее кутаться в пальто и прятать нос в форменный шарф.       Гермиона осторожно спустилась по каменным ступеням и вдохнула сухой, колючий воздух, от которого тут же засаднило горло.       Взгляд остановился на фонтане в центре двора, превратившегося в замершую причудливую декорацию, на краю которого виднелась одинокая фигурка.       Полумна задумчиво водила пальцем по ледяной поверхности и, как всегда, мягко, чуть отстранённо улыбалась, почти сливаясь с умиротворяющим пейзажем.       Гриффиндорка ускорила шаг, внутри заерзало чувство вины.       — Прости, пожалуйста, я задержалась, давно ждёшь?       Лавгуд, прежде чем ответить, довела узор до конца и удовлетворённо кивнула.       — Триста девяносто четыре снежинки, — когтевранка поднялась и отряхнула пальто. — Всё в порядке, не переживай, это я пришла раньше.       Староста школы выдохнула, позволяя себе короткую передышку, и кивком головы предложила идти.       Выбор платья оказался куда более сложной задачей, чем Гермиона предполагала. Бесконечно-фальшивые улыбки продавцов и комплименты, написанные словно по одному шаблону, слились в один сплошной фоновый гул, вызывающий мигрень.       Окончательно не скатиться в апатию помогало разве что почти непрекращающееся щебетание подруги. Большую часть метафорических рассуждений Полумны Гермиона, к своему стыду, не понимала и пропускала мимо ушей, однако отчего-то это ощущалось комфортным и противоречиво настоящим на фоне всего происходящего в её жизни.       Лавгуд перемерила, кажется, не меньше десятка платьев. Часть из них была чересчур вычурной и потому сразу отсекалась старостой школы, остальные вызывали слишком ощутимый дискомфорт когтевранки.       Грейнджер же капитулировала лишь перед одним вариантом, он показался гриффиндорке вполне приемлемым.       — Потрясающий выбор! Вам очень идёт! — от наигранного, приторного восхищения в голосе консультантки едва не затошнило. Женщина подошла слишком близко, бестактно нарушая личное пространство, и Гермиона машинально отступила на пару шагов, силясь сохранить дистанцию. — Цвет Бейкер-Миллер Пинк сейчас самый популярный!       Комментарий сотрудницы магазина обрушился на сознание подобно тяжёлому камню, перевязанному верёвкой и тащащему девушку на самое дно подавленных мыслей. Ещё мгновение назад казавшаяся лёгкой и приятной ткань вдруг стала ощущаться липкой, словно перепачканной в том, во что превратилось доверие.       — Нет, — Гермиона сглотнула образовавшийся в глотке ком и поспешила обратно в примерочную, стараясь как можно быстрее избавиться от платья и калечащих разум воспоминаний.       Непонимающе нахмурившуюся консультантку взяла на себя Полумна, мягко улыбаясь, она пояснила:       — Этот вариант очень красивый, но он словно съедает её. Подобного рода платья подойдут безропотным красавицам, которых только и остаётся, что поставить в коробку и бантик повязать. — Лавгуд отдала женщине охапку платьев, которые планировала померить, но, очевидно, передумала. — Героиня Войны нуждается в другом. Спасибо за вашу помощь, мы немного прогуляемся и, возможно, вернёмся позже.       Переодевшаяся в свою одежду Грейнджер, прежде чем покинуть магазин, тоже извинилась, старательно натягивая доброжелательную улыбку.       — Шопинг ужасно утомителен, — когтевранка зевнула, прикрывая рот ладонью. — Предлагаю совершить контрольный набег на магазин по пути к «Кабаньей голове», после чего с меня горячее какао!       Мысли о согревающем напитке открыли второе дыхание, план спутницы добавил щепотку энтузиазма, и в упомянутое ранее помещение ученицы вошли в приподнятом настроении, которое разбилось в дребезги, столкнувшись со знакомым голосом:       — Ты что издеваешься надо мной?! Да кто тебя на работу принял?! — Паркинсон стояла, уперев руки в бока, и морально уничтожала вычурно одетого мужчину. — Мозги надо хоть немного включать, раз вкус отсутствует! У меня вполне читаемый типаж, а ты предлагаешь мне черти что!       — Но это платье… — попытался оправдаться продавец.       — Если цвет станет таким, то я буду выглядеть как жертва Редикулуса! — слизеринка явно не планировала давать поблажек. — А фасон? Ты вообще разбираешься в фасонах?! Подобное подойдёт разве что тощим и плоским, как… — девушка осеклась, наконец заметив новых посетителей. Зелёные глаза прищурились, с привычным пренебрежением просканировав замерших на пороге однокурсниц. — …как Грейнджер! — закончила ядовито.       — Привет, Пэнси! Привет, Дафна! — пропустив очевидную провокацию, Лавгуд сделала шаг вперёд, одаривая девушек мягкой, слегка отрешённой улыбкой.       — Ужас, — скривилась Паркинсон и, подхватив молча наблюдавшую за всем происходящим Гринграсс, потянула её к выходу. — Нам пора. Помимо некомпетентности, тут завоняло бедностью и маглами.       Мужчина вежливо попрощался с покинувшими магазин слизеринками, а после позволил себе тяжело вздохнуть.       — Прошу прощения, добро пожаловать в бутик Гладрагов, меня зовут Освальд. У вас есть какие-нибудь особые пожелания, предпочтения?       — Чтобы было красиво! — когтевранка радостно хлопнула в ладоши, разряжая гнетущую атмосферу.       — И не розово, — устало добавила Гермиона.       Следующие полчаса Полумна восхищённо оценивала подобранные мужчиной платья, и с явным трудом выбрав из них три варианта, упорхнула в примерочную.       — Могу предложить вам горячего чая, чтобы скрасить ожидание. — Освальд мягко улыбнулся и, получив от девушки одобрительный кивок, на несколько минут скрылся за дверью, надпись на которой гласила: «Только для персонала».       Грейнджер сжала в руках принесённую вскоре чашку, согревая ладони и с наслаждением вдыхая аромат напитка.       Первое платье, выбранное Лавгуд, было невероятно красивым: серебристо-белоснежным, с мягко мерцающей тканью, игриво отражающей свет. Однако из-за светлой кожи и почти платиновых волос девушка превратилась в едва ли не сплошное пересвеченное пятно.       Второе показалось Гермионе слишком пёстрым: драпировки ярких алых, синих и фиолетовых оттенков создавали цветовой сумбур и, очевидно, значительный вес.       Полумна, пусть и выглядела довольной, но отрицать тот факт, что даже выход из примерочной ей дался с трудом, было бы глупо.       С третьим вариантом когтевранка провозилась дольше, чашка почти опустела к моменту, когда шторка, наконец, дрогнула.       Староста школы замерла, удивлённо и с недоверием проморгавшись.       Полумна выглядела восхитительно.       Сотканное словно из туманного вечернего неба платье идеально подчеркнуло хрупкую фигуру. Сапфировый оттенок переливался серебристыми искрами, полупрозрачные рукава и ниспадающие к ногам воланы создавали вокруг девушки едва уловимую, почти призрачную дымку. Ассиметричный подол деликатно приоткрывал тонкую линию ноги. Всё это дополнял декор из золотых бабочек, рассыпанных по корсету и юбке, которые плавно взмахивали крыльями при каждом движении.       Но самое главное — полный едва сдерживаемого восторга взгляд Лавгуд.       Очевидно, выбор был сделан.       — Оно невероятное, — Грейнджер осторожно поставила чашку на столик и приблизилась к подруге. Когтевранка повернулась к зеркалу, зачарованно любуясь собственным отражением.       — Вам очень идёт, — подтвердил продавец. — К этому платью есть туфли точно в таком же стиле.       — Забираю!       Гермиона почувствовала, как в груди неспешно разлилось тепло, словно чай только сейчас по-настоящему достиг тех внутренних узлов, которые давно превратились в лёд.       — Что ж, идём отмечать покупку какао?       — А ты? — Полумна удивлённо посмотрела на спутницу, всегда слегка потерянный взгляд сейчас приобрёл непривычную твёрдость. — Ты не будешь ничего примерять?       Гермиона неловко отвернулась, спрятав руки в карманы пальто.       — Я подумала, что могу пойти в том же, в чём была на Святочном Балу, во время Турнира Трёх Волшебников.       Слова прозвучали тихо и фальшиво настолько, что даже самой гриффиндорке стало тошно.       Упомянутое платье было превосходным, тогда она то и дело ловила на себе восхищённые взгляды и бесчисленное количество комплиментов, которые явно нервировали её спутника.       Жаль, сейчас вместо того чтобы подчеркнуть изящные изгибы и внутреннюю силу, оно лишь обнажит изломанность и несовершенства, обвиснув на болезненно худом теле, как мешок из слишком тонкой и дорогой ткани.       Это как попытка напялить яркую дорогую вещь на изуродованный памятник войны.       Почти богохульство.       — Зачем пытаться натянуть старую Гермиону на её обновлённую версию? — с небрежной, естественной задумчивостью поинтересовалась когтевранка.       — Потому что она была лучше? — неловко поддержала диалог Грейнджер.                   — Разве? — Лавгуд искренне удивилась. — В чём?       — Полумна, пожалуйста…       — Она не была лучше, — словно не слыша протеста, продолжила спутница, — она просто была другой. — Девушка неспешно, придерживая подол, приблизилась к вешалке, с которой свисало отвергнутое слизеринкой платье. — Так может, вместо того, чтобы пытаться подогнать себя под что-то старое, стоит хотя бы попробовать примерить новое?       — Ты ведь понимаешь, что Паркинсон просто издевалась?       — У Пэнси хороший вкус, — повела плечами Лавгуд. — Ты ничего не потеряешь, просто примерив и проверив, правдивы ли были её слова.       Гермиона тяжело вздохнула, помассировав виски, едва ли не физически ощущая предсмертное завывание здравого смысла. Взгляд скользнул в сторону молча наблюдавшего за разговором Освальда, словно надеясь, что он её поддержит, но продавец лишь мягко улыбнулся, кивком головы указывая на примерочную.       — Мерлин с вами! — чертыхнулась Грейнджер и, взяв платье из рук сияющей Полумны, поспешила скрыться за шторой.       Ткань мягко, почти нежно легла на тело, словно наряд создавался исключительно под неё.       Пару минут, а может и больше, староста школы ошалело разглядывала собственное отражение, лишь после, с совершенно несвойственной ей трусостью, выскользнула из примерочной.       Магазин погрузился в почти вакуумную тишину, две пары глаз сковали смутившуюся гриффиндорку, но вместо того, чтобы сжаться, девушка гордо выпрямила спину, откинув непослушную копну волос назад.       Она выглядела не как Гермиона Грейнджер — подруга Гарри Поттера, Золотая девочка, Самая умная ведьма этого поколения, — а как грёбаная Гермиона Грейнджер, пережившая войну и поставившая всех недовольных на колени.       Тонкая грань естественной красоты, граничащей с опасной откровенностью.       Лёгкая, почти невесомая шелковая ткань переливалась подобно северному сиянию, меняя цвет от тёмно-изумрудного к сапфирово-синему и ярко-фиолетовому. Корсет был выполнен из тончайшего кружева, идеально подчеркивая небольшую грудь и гордо демонстрируя всё то, что девушка так отчаянно прятала под мешковатыми толстовками и школьной формой. Полупрозрачные рукава, достигая локтей, сменялись аналогичным на лифе материалом, искусно маскируя изуродованное Беллатрисой предплечье.       Но главным вызовом был глубокий, дерзкий, почти вызывающий разрез, обнажающий ногу до бедра. Однако, из-за структуры ткани, послушно спадающей едва ли не до пят, виден он был лишь во время движения, не позволяя скатиться в откровенную пошлость или разглядеть россыпь шрамов на девичьих коленях. Переплетение тонких золотых цепей на поясе завершало образ.       — Кандида… это потрясающе, — наконец отмерла Лавгуд.       — У этого платья есть одна особенность, — осторожно отозвался продавец, — Именно из-за неё та мисс от него отказалась. Позвольте, покажу.       Мужчина дважды хлопнул в ладоши, и свет в магазине поменял оттенок, переходя от естественного холодного освещения к более тёплой палитре.       Платье на Гермионе словно ожило, заиграло новыми цветами, искусно вплетая отблески алого и золотого.       — Оно подстраивается под освещение, — пояснил Освальд. — Делает так, чтобы обладательница выглядела выигрышно в любой ситуации.       Когтевранка продолжала восхищённо осматривать подругу, но вмешиваться в её выбор не посмела, рассудив, что это решение староста школы должна принять сама.       И она приняла.       Гордо вскинув голову и расправив плечи, впервые любуясь собственным отражением, а не выискивая в нём недостатков:       — Покупаю.       Полумна, не в силах сдержать восторг, радостно вскрикнула и бросилась к подруге, заключая её в объятия с привычной непосредственностью и теплотой.       Гермиона испуганно замерла.       Её накрыло почти мгновенно.       Подавляющая разум паника поднялась изнутри, вспенивая кровь под кожей, вспарывая старые шрамы, оглушая мерзким, хриплым, визгливым смехом.       Чужие руки впились в кожу противоестественными путами, вынуждая тело содрогаться против воли, корсет сжал рёбра, лишая возможности дышать.       Ощутив состояние подруги, Лавгуд тут же отступила, растерянно потупив светлые глаза:       — Прости, пожалуйста, я не подумала, мне так жаль…       — Мисс, воды? — подоспевший к Гермионе продавец осторожно протянул девушке стакан, и Грейнджер, забрав его, осушила почти залпом.       Приятная прохлада привела в чувство, прогоняя отголоски воспоминаний и позволяя, наконец, выдохнуть свободно.       — Простите, я… я в порядке, — гриффиндорка убрала упавшую на лицо влажную от пота прядь волос. — Просто не ожидала. Всё хорошо.       Староста школы прикрыла глаза, позволяя миру сузиться до короткого цикла из вдохов и выдохов, пытаясь сосредоточиться на чём-то реальном, окончательно подавляя отголоски панической атаки. Но вместе с ясностью мысли пришло другое, куда более холодное и пугающее осознание.       Друзья всегда были сдержаны, старались не касаться её лишний раз, и в итоге она оказалась в пределах одного единственного исключения, которое начала принимать за норму.       Малфой.       Прикосновения слизеринца всегда считывались как акт агрессии, борьбы, жестокости или отчаянья. Слишком редко в них сквозила нежность, ещё реже — безопасность.       Но ни разу они не вызывали паники, отвращения или желания сбежать. Тело принимало проклятого змееныша с пугающим доверием и животной готовностью.       Вызов, на который нужно ответить. Желание, которое необходимо разделить.       Грязная, позорная, но до дрожи очевидная честность.       Пока разум метался в ужасе, тело признавало прикосновения врага куда более безопасными, чем объятия дорогих людей.       Мог ли тот факт, что они месяц делили эмоции, исказить её подсознание настолько, что она перестала видеть в нём чужака?       — Мы можем вернуться в следующий раз, если ты… — начала было подруга.       — Нет, я уже пришла в себя, — натягивая на пересохшие губы улыбку, гриффиндорка повернулась к продавцу. — Мы забираем оба платья.       Неспешная прогулка растворила остатки неловкости в морозном воздухе, и вскоре девушки уже сидели за небольшим столиком у окна в таверне, отогревая руки о чашки с дымящимся какао.       Говорила по большей части снова Полумна, а Гермиона вновь приняла роль почти молчаливого слушателя, отчаянно стараясь впитать в себя тепло, которым так щедро делилась когтевранка.       Подруги вернулись в Хогвартс почти к концу ужина и едва успели перехватить себе по порции ароматной запеканки.       Грейнджер несколько раз ловила себя на отчаянной попытке выбраться из водоворота сомнений, который неустанно нашёптывал об опрометчивости выбора платья, напоминая и о слишком откровенном декольте, и о почти неприлично высоком разрезе.       Про тот факт, что это был совет Паркинсон, даже думать было страшно.       Башня старост встретила девушку гулкой тишиной, не став испытывать судьбу, гриффиндорка поспешила в свою комнату, где, переодевшись в более домашнюю и удобную одежду, расположилась за письменным столом.       Уже привычно перед ней лежал дневник Тома Реддла.       С того момента, как он попал в её руки, это стало крохотным ритуалом перед сном.       Гермиона провела ладонью по тёмной шероховатой обложке, которая едва ощутимо завибрировала, отзываясь на прикосновение и напоминая о былом могуществе.       То, что начиналось как попытка найти ответы, переросло в нечто иное, завораживающе жуткое.       Теории и эксперименты Реддла перестали казаться чем-то мерзким и отвратительным, большая их часть была скорее интересной и вынуждала с упоением вычитывать заметки, написанные красивым витиеватым почерком.       Образ змееподобного безумца никак не сопоставлялся с мальчишкой, который когда-то заполнял страницы этой тетради.       Нет, Гермиона не прониклась ни сочувствием, ни пониманием, Волан-де-Морта она всё так же ненавидела всей душой, но теперь её охватывало странное чувство восхищения и интеллектуального признания.       Магия, лишенная морали, была ужасающе гениальной.       Грейнджер прикрыла глаза, массируя переносицу. Разумеется, она не забыла, что когда-то дневник едва не свёл с ума Джинни, пусть он больше и не являлся крестражем, рисковать и повторять её подвиг в планы старосты школы не входило, поэтому она старалась тщательно дозировать время, проведённое за чтением, которое, к слову, практически вышло.       Задув свечи и выпив очередную порцию зелья «сна без сновидений», девушка забралась в кровать в надежде отоспаться.

***

      Гермиона спешно переступила порог кабинета трансфигурации и замерла, усомнившись, туда ли вообще попала. Что-то неуловимо неправильное огладило плечи, заскользило вдоль позвоночника, оставляя россыпь мурашек на коже и почти насильно вынуждая разум расслабиться.       Тонкий, ненавязчивый аромат древних фолиантов, тающего воска, ещё не высохших чернил и деревянных стеллажей напоминал скорее запретную секцию библиотеки, чем класс, где должна была провести урок МакГонагалл.       Девушка нахмурилась, ущипнула переносицу — вот только фантосмии ей сейчас не хватало.       Чуть расфокусированный взгляд быстро нашёл в толпе макушки друзей, которые привычно заняли ей место. Тяжело вздохнув, Гермиона собралась было поспешить к ним, но сквозь уют тандема ароматов библиотеки прорвался совершенно противоположный, свежий хвойный запах.       Яблоки и кор…       Мысль оборвалась толчком в плечо.       Легким, демонстративным, однако вынудившим задумавшуюся гриффиндорку чуть пошатнуться.       — Салазар, Грейнджер, а ещё больше своего блядского геля для душа не могла на себя вылить? — Малфой окинул девушку высокомерным взглядом и показательно скривился. — Мало того, что после тебя приходится ванную проветривать, так теперь ещё и тут?       Гермиона раздражённо закатила глаза и уже собиралась парировать, но воздух вокруг словно уплотнился, вытесняя запахи библиотеки и заполняя лёгкие знакомым ароматом, от которого нутро моментально замерло в позорном предвкушении.       Староста мальчиков же, очевидно довольный замешательством на лице гриффиндорки, гордо вскинул подбородок и неспешно побрёл в сторону, где расположились его друзья.       Грейнджер проморгалась, пытаясь стряхнуть с себя странное наваждение, но оно не рассеялось, наоборот, с каждым мгновением становилось только хуже, толкая девушку в воспоминания, что были сотканы из лунного света, играющего на платиновых волосах, шершавой деревянной поверхности стола, чужого дыхания на шее и ощущения абсолютной потери контроля.       Собрав остатки упорно расползающейся воли в кулак, Гермиона направилась к Гарри и Рону, по пути отмечая, что большая часть учащихся, как и она, выглядят рассеянно и задумчиво.       — О, Миона, — с лёгким опозданием среагировал Уизли, тут же вставая и пропуская девушку к занятому для неё месту.       — Салазар, какой еблан додумался накуриться перед уроком у МакГонагалл? — визгливый голос вошедшей в аудиторию Паркинсон мгновенно приковал к себе внимание. — Совсем долбанулись?       Слизеринка одарила всех присутствующих полным отвращения взглядом и поспешила туда, куда совсем недавно свернул Малфой.       Послышались тихие, обескураженные перешёптывания, староста школы приподняла брови, медленно втянула воздух, но ни малейшего намёка на табак не уловила, её всё ещё окружал шлейф ароматов библиотеки, хвои, яблок и пряностей.       Закалённый аналитический ум упорно отказывался сдаваться, выстраивая одну логическую цепочку за другой, пока не остановился на одном, самом логичном и оттого ужасающем варианте.       Полный неверия и надежды на ошибку взгляд изучающе заскользил по помещению, пока не зацепился за преподавательский стол.       Словно насмехаясь над учениками, среди стопок аккуратно сложенных пергаментов возвышался небольшой прозрачный флакон с чуть приоткрытой крышкой, зелье в нём имело характерный перламутровый оттенок, а из узкого горлышка поднимался едва заметный дым, закручивающийся в спирали.       Дверь в аудиторию распахнулась раньше, чем Гермиона успела озвучить свой вывод, порог медленно и величественно перешагнула МакГонагалл.       Женщина замерла на мгновение, сделала слишком глубокий, тревожный вдох и, прищурившись, оглядела помещение поверх квадратных очков.       — Мерлин, я же просила Аргуса отнести это в мой кабинет, — слишком проворно и быстро для своих лет женщина преодолела расстояние до своего стола и закупорила треклятый флакон, после чего взмахом палочки открыла несколько окон, впуская в класс свежий воздух и развеивая эффект зелья.       Учащиеся моментально оживились, заметались испуганные, смущенные взгляды, но директор, кажется, предпочла это проигнорировать. Устало облокотившись на стол, она поднесла флакон ближе к лицу, всматриваясь в перламутровые переливы.       — Раз уж все старосты всё равно здесь, думаю, уместно будет сделать объявление. — Минерва перевела взгляд на притихших студентов. — В последнее время в школе активно стали применять приворотные зелья. На слабые «шалости» я могу закрыть глаза, но Амортенция… — взгляд стал жёстким, колючим. — Это уже слишком. Я прошу старост и остальных учеников старших курсов быть как можно внимательнее. В случае, если вы заподозрите какого-либо в применении приворотных зелий, особенно Амортенции, сообщать лично мне. — директор обошла стол и села на свое место. — А теперь, начнём урок.

***

      С момента, как МакГонагалл захлопнула драклов флакон, Пэнси не шевелилась.       Потерянный, затуманенный взгляд с болезненной сосредоточенностью удерживался строго между лопаток сидящего впереди Малфоя, словно это могло бы удержать её от прыжка в бездну.       Дафна, заметив неладное, несколько раз осторожно касалась её локтя, шевелила пальцами у запястья, стараясь выманить подругу из пугающего состояния.       Но девушка не реагировала.       Паркинсон до панического ужаса боялась сорваться, одно неверное движение век, и боковое зрение выцепит светлые кудри парня, сидящего через несколько рядов от неё.       Амортенция уже выветрилась, но лёгкий шлейф шоколада, ментола и табака осел на коже, и избавиться от него было невозможно.       В голове не укладывалась как, когда и почему такое могло произойти.       Логика прогибалась от удушающей очевидности, оставляя после себя истлевшую пустоту и отвращение.       Не выдержав, слизеринка привстала, потянулась вперёд, силясь заполнить лёгкие знакомым с детства, привычным ароматом сладости и хвои.       Всегда правильным. Всегда желанным.       Драко обернулся, уловив движения за спиной, вопросительно выгнул бровь, в ртутных глазах промелькнуло беспокойство. Его примеру последовал сидящий рядом Нотт.       — Мисс Паркинсон, у вас какой-то вопрос? — сухой голос старухи не позволил немому диалогу продолжиться, привлекая к её персоне слишком много внимания.       Пэнс мотнула головой, намекая друзьям, что всё в порядке, и непривычно тихо, совершенно не в своём стиле, извинилась, оседая обратно на скамью.       Погружённые в собственные проблемы однокурсники быстро потеряли к слизеринке интерес.       Все.       Почти.       Сквозь толщу собственного отчаянья Пэнси почувствовала на себе единственный внимательный взгляд, задержавшийся дольше остальных.       Выдохнув и нацепив на лицо привычную маску презрения, Паркинсон обернулась на пялившуюся на неё грязнокровку.       Губы скривились, силясь отразить всю глубину отвращения, которую слизеринка должна была испытывать к грёбаной зазнайке, но стоило взглядам пересечься, как внутри что-то с оглушающим треском лопнуло, создавая сбой в годами отлаживаемой системе.       В глазах Грейнджер не было ни насмешки, ни осуждения. Сейчас они больше напоминали поверхность проклятого обелиска в Большом зале, почти идентично искажая отражение, превращая такую правильную и естественную ненависть в понимание и сочувствие.       Уголок губ чуть приподнялся, обнажая всю иронию ситуации.       После окончания урока компания слизеринцев покинула аудиторию в числе последних.       Не аристократическое это дело — мчаться вперёд, расталкивая толпу.       Пэнси быстро поравнялась с шагающим впереди Малфоем и переплела их пальцы, парень ответил ей мягкой, но слегка отстранённой улыбкой.       Больная потребность вернуть в жизнь устоявшуюся нормальность затмила разум и девушка замедлилась, потянув Драко в противоположную сторону.       Староста школы не сопротивлялся, покорно следуя за подругой, которая свернула в первую же пустующую аудиторию и, захлопнув дверь, наложила базовое запирающее заклинание.       Она должна сделать это.       Снова вбить себе в голову тупую и банальную истину.       Малфой — лучшая партия, единственный, кто ей нужен.       Она больна и одержима только им.       Так было, есть и должно быть.       Пэнси привстала на носочки, обвивая шею слизеринца и впиваясь в его губы отчаянным поцелуем.       Дрожащая ярость, истеричная попытка вернуть утраченный кусок реальности, наивное стремление сбежать от насмехающейся правды.       Пожалуйста, Салазар.       Умоляю.       Пальцы вцепились в ворот всегда идеально сидящей белоснежной рубашки, притягивая парня ещё ближе.       Драко отвечал с привычной, почти механической страстью, достаточной для того, чтобы Пэнси чувствовала себя желанной, но теперь внезапно этого оказалось мало.       Разум парня оставался трезвым, почти ледяным, он чувствовал, как содрогается в его объятиях подруга, неистово борясь с накатывающей истерикой.       — Пэнс…       Она не дала ему договорить, затыкая рот очередным, калечащим поцелуем.       Малфой осторожно, почти нехотя, убрал её руки и отстранился.       — Ты в порядке?       — В полном! — огрызнулась слизеринка и снова попыталась прильнуть к парню, но Драко её остановил, едва заметно покачав головой.       В серебристо-ртутных глазах читалась проницательная усталость, он медленно поднял руку, с противоестественной нежностью коснулся её щеки, стирая тонкую влажную дорожку от скатившейся против воли слезы.       — Я не люблю тебя, — признание сорвалось с девичьих губ с дотошной легкостью.       Паркинсон всхлипнула, прижавшись к груди Малфоя, утыкаясь лбом в его плечо, и наконец отпустив себя.       Слезы вырвались наружу, ломая дыхание, вынуждая захлёбываться и давиться горько-солёным привкусом собственного поражения.       Драко прикрыл глаза, криво ухмыльнулся и крепче прижал окончательно сломавшуюся подругу к себе, губы коснулись виска, пальцы бережно, успокаивающе огладили содрогающуюся спину.       — Знаю.       В могильной, безмятежной тишине пустого класса тяжесть от несбывшихся надежд и неоправданных ожиданий начала медленно растворяться.       Рыдания Паркинсон постепенно стихали, превращаясь в прерывистые, глубокие вздохи. Она наконец нашла в себе силы сдвинуться и чуть отстраниться, взгляд упал на испорченную разводами от туши рубашку, и это на миг показалось забавным.       — Кто бы не стал твоим выбором, ему очень повезло, — Малфой хмыкнул, бережно заправляя тёмный локон волос за ухо подруги. — И мы поддержим тебя. Всегда.       — Даже если это будет Уизли или Поттер?       Лицо слизеринца карикатурно скривилось в имитации предотвращения рвотного позыва.       — В меру, Пэнс, в меру.       Паркинсон не сдержалась, снова обняла парня, но в этом больше не было страсти и отчаянной попытки выдавить из себя изуродованную версию любви, лишь понимание, что появись необходимость и она разрушит весь этот ёбаный мир ради его счастья.       Как и он ради неё.       — Эй, ты ведь пойдёшь со мной на Рождественский бал? — совершенно не к месту, разрушая интимность и трогательность момента, спохватился Драко.       — Мерлин, Малфой, неужели ты думаешь, что я позволю какой-то шлюхе занять место, за которое боролась столько лет? — Паркинсон закатила глаза, звонко чмокнув друга в щёку. — Не дождешься! До конца учебного года ты мой!