Боль в его глазах

      Если Вэй Усянь когда-то любил Цзян Фэнмяня, то теперь от этой любви не осталось ровным счётом ничего, кроме глубокой ненависти и желания убить. Этот человек уничтожил всё, о чём мечтал и на что надеялся Усянь, оставив его с осколками разбитого сердца и желанием сжечь весь мир.       Становление омегой для Усяня, который поначалу желал этого, стало проклятием. Потому что стоило наступить первой течке, определившей его как омегу перед всем миром, его на следующий же день забрали из Облачных Глубин, и уже через неделю, за время которой жизнь Усяня успела не просто перевернуться, но ещё и полностью рухнуть, была проведена свадьба, на которой Цзян Фэн Мянь, официально, перед всем миром совершенствования, взял его своим вторым супругом.       Он до сих пор помнит тот ужас, который испытал, когда дядя Цзян Фэнмянь, только забравший его из Облачных Глубин, швырнул его на кровать в одной их комнат ближайшей, оказавшейся на их пути, гостиницы, и без каких-либо предисловий или объяснений взял. Даже одурманенный желанием, из-за течки, мозг, не помешал ему изо всех сил сопротивляться, ввиду чего на лице главы ордена образовался внушительный синяк и пара глубоких царапин, не то чтобы его это остановило. К сожалению, сколь бы ни был Усянь силён, как самосовершенствующийся, но первая течка, ставшая полной неожиданностью для его не подготовленного сознания и тела, сыграла с ним злую шутку, ослабив его настолько, что с ним, вероятнее всего, справился бы и обычный человек-воин, что уж говорить о заклинателе. Те пять дней были для него кошмаром по хуже того, которому можно было бы подвергнуться в Дийюе. А когда всё это закончилось и они вернулись на Пристань Лотоса, на его шее красовался свежий след постоянной метки принадлежности. Этот человек посмел наложить на него лапы, заменив им его умершую, и так и не ответившую ему взаимностью, мать.       Когда Усянь, только спустившийся с лодки и ставший на пристань не твёрдыми ногами, поднял голову и посмотрел остекленевшими глазами на встречавшую их госпожу Юй, которая, судя по взгляду и раздувающимся ноздрям, сразу всё поняла, у него хватило сил только на то, чтобы произнести одними губами "УБЕЙТЕ МЕНЯ". После произошедшего он больше не хотел жить.       И он вовсе не удивился, когда тем же вечером она пришла в его новые покои и, посмотрев на него какое-то время странным, совершенно непонятным ему взглядом, который он раньше у неё не видел, она протянула ему пузырёк с какой-то тёмной жижей, он сразу понял, что это, и принял его чуть ли не со слезами на глазах. Среди заклинателей использовать абортивные настои являлось чуть ли не преступлением, потому что каждый рождённый ребёнок — это потенциальный заклинатель, а они всегда стремились увеличить свою численность и расширить границы своей власти. Так что эти средства, как правило, использовались только в цветочных домах и среди простого люда. Но Усяню было всё равно. Если есть хоть какой-то шанс вытравить из себя жизнь, с большим шансом посеянную в его чреве семенем этого человека, он сделает это, даже если это подвергнет угрозе его жизнь. И если Юй Цзыюань и продолжала сомневаться в добровольности Усяня на всё произошедшее, то тот факт, с какой скоростью он влил в себя эту отраву, смыл все её сомнения полностью. После этого она ушла, так ничего ему и не сказав.       Усянь больше не плакал, выплакав все свои слёзы за те пять дней, на протяжении которых этот человек продолжал безжалостно им овладевать, заставляя захлёбываться не только в омерзительном наслаждении, от которого скручивало желудок, но и в льющихся без остановки слезах. Он никогда не понимал насильников, которые делали это даже не просто ради садистского удовольствия, а ради того, чтобы насильно привязать к себе, подобным омерзительным образом, женщин и омег. Зачем? Неужели удовольствие от обладания совершенно отметает в сторону ненависть человека, посаженного подобным образом на "цепь"? Он не понимает этого и вряд ли когда-нибудь поймёт.       И так, на восьмой день, после того, как он стал омегой, была проведена официальная церемония, на которой Усянь был принят как второй супруг, даже не наложник, и кто знает, что хуже. Наверное он должен быть благодарен, за столь высокое положение? Вот только он предпочёл бы сдохнуть, чем принимать такую "честь".       Самым худшим было то, что на свадьбе присутствовали не только главы всех орденов, но и все их наследники. Усянь был вынужден смотреть в глаза человека, которому отдал своё сердце и ради которого так мечтал стать омегой, и видеть там бесконечную боль и разбитое сердце, в то время как сердце его самого повторно разлеталось на куски, а по щекам нескончаемым потоком стекали слёзы, крупными каплями срываясь с подбородка и падая на роскошное, алое свадебное ханьфу, словно в насмешку — высшего качества из возможных, расшитое золотыми фениксами и крупными, девяти лепестковыми лотосами по подолу. Будто таким образом этот человек праздновал то, что наконец получил желаемое в свои руки.       Он ТАК ненавидел этого человека. В тот момент, когда Цзян Фэнмянь окажется на смертном одре, Усянь будет стоять рядом и смеяться ему в лицо, показывая, как он счастлив, что этот человек наконец сдох. Даже если в момент смерти этого человека, метка связи убьёт и его тоже. Ему плевать. Он просто хочет собственными глазами увидеть, как в этом человеке потухнут последние искры жизни, и знать, что он больше никогда к нему не прикоснётся. Когда-нибудь... когда-нибудь этот момент наступит. А потом была брачная ночь. И Усянь даже не пытался скрыть того, что плакал, когда этот ублюдок поднял его вуаль и увидел залитое слезами лицо, со смазанным макияжем. В глазах Усяня горела ненависть.       В эту ночь он молчал, не давая ни единому звуку сорваться с губ, что бы этот человек с ним не делал. Он не доставит ему такого удовольствия, достаточно уже того, что было во время его течки. Такого больше не повторится.       Когда на следующий день Усянь, переодетый теперь в официальные одежды Цзян, подчеркивающие его статус официального супруга, а не в свои обычные чёрно-красные одежды, которые "загадочным" образом все исчезли из его сундука, встретил Цзян Чэна и увидел его искривлённое ненавистью и неприязнью лицо, словно Усянь самолично вторгся и разрушил их семью, в нём не колыхнулось даже капли вины. Да и, собственно, почему он должен чувствовать её? Он этого не просил, ему это было не нужно, он вообще не хотел оставаться на Пристани Лотоса. Он хотел в Гу Су, к своему Второму Нефриту, своему Лань Чжаню. Но разве его спросили? Так почему он должен испытывать вину, когда на его мнение в этом вопросе главному виновнику в принципе было плевать? Нет, он не должен. Он больше никому ничего не должен. И чувство долга и благодарности за то, что Цзян Фэнмянь когда-то забрал его с улиц и дал ему лучшую жизнь, больше не лежало на его плечах. Он больше ничем ему не обязан. А потом случилось это.       Поначалу он думал, что его ядро запечатают и запрут на пристани лотоса, из страха что он может попытаться сбежать, но этого не произошло. Он понял почему только потом.       Устав сидеть постоянно в своих покоях или постоянно прятаться в разных углах Пристани, лишь бы только не попасться на глаза своему супругу, и о, как он ненавидел это слово, только чтобы ночью вновь оказаться в его покоях, Усянь взял миссию и ушёл на ночную охоту. Место, указанное в миссии, находилось в недели пути от Пристани на мече. Так что отсутствовать он будет от двух, до трёх недель, что его вполне устраивало. Когда он прибыл в небольшой городок недалеко от Цишаня и собрался вселиться в гостиницу, он столкнулся с тем, кого совершенно не ожидал увидеть здесь. Лань Чжань.       Больше НЕ ЕГО Лань Чжань...       Он словно оцепенел в момент, когда их глаза встретились. Горло сдавило от эмоций, а на глаза невольно навернулись слёзы.       ЗА ЧТО?!       Ну почему он просто не мог оказаться обычным бетой, или его супруг не пришёл чуть по позже?! Почему у них не было чуть больше времени, чтобы они смогли спариться, и никто больше не смог бы их друг у друга забрать?!       — Лань Чжань...       Он просто не мог двинуться, пока Лань Чжань сам не схватил его за руку и не потащил на второй этаж. И только оказавшись в комнате, за плотно закрытыми дверями, они смогли отдаться на волю своим чувствам.       В тот момент, когда его возлюбленный альфа заключил его в свои объятия, метка вспыхнула пламенной болью, но разве это значило вообще хоть что-то после всего того, через что ему пришлось пройти за эти пару месяцев? Вот именно, он тоже думает, что нет.       Он долго плакал в любимых объятиях и молил о прощении за то, что не смог сберечь себя для него, не смог защититься сам и защитить их общее совместное будущее, которое теперь навсегда разрушено руками человека, которому он слишком доверял и любил почти как отца, которого никогда по настоящему не знал.       А потом была ночь. Их ночь. И вот тогда он понял, почему Цзян Фэнмянь совершенно не боялся, что он сбежит. Метка ему этого не позволила бы. Временная — вполне, но вот постоянная приковала его к супругу прочнее любых цепей. Лань Чжань хотел остановиться, потому что видел, как их близость причиняет ему боль, но Усянь не дал. Разве стоит эта боль хоть чего-то, в сравнении с той болью, которую он пережил после того, как стал омегой? Когда душа рвалась на части, когда тебя брали насильно — всё это куда как больнее, чем боль от какой-то там метки.       — Давай Лань Чжань, возьми меня.       И он взял. Страстно, сильно, со всей отдачей на которую только способен. И Усянь горел, несмотря на боль. Он столько времени мечтал оказаться в этих объятиях, ощутить на себе всю страсть этого, внешне холодного, человека, и потому сейчас он горел. Счастье от исполнившейся, пусть и такой маленькой, мечты, обжигало вены и ему было всё-равно, каковы будут последствия этого. Прямо сейчас — он был счастлив.       На следующий день они честно пошли на ночную охоту и избавились от монстров, что терроризировали жителей этого небольшого городка, а когда вернулись, ещё несколько дней не покидали стен их совместного гостиничного номера. Потом им, конечно, пришлось оторваться друг от друга и, после долгого прощания, Лань Чжань ушёл, а Усянь ещё на сутки остался в гостинице и тщательно оттирал своё тело от их смешавшихся запахов. О, как он этого не хотел, но пусть он и не знает, дала ли их метка супругу понять, что была совершена измена, лучше было перестраховаться. И он мылся, тёр кожу до красноты и едва ли не до крови, а потом, по пути на Пристань, посетил ещё одну ночную охоту, чтобы на этот раз уж точно замаскировать все следы запахом пота и пыли.       Он вернулся на пристань поздно ночью, и стоит ли говорить, что отдохнуть ему не дали, сразу по прибытии, даже не дав привести себя в порядок с дороги, оповестив, что супруг ожидает его в своих покоях? На какой-то миг в сердце Усяня закрался страх, но тут же и прошёл. Ну и что? Даже если этот человек уже всё знает, ну и что? Какая разница? Разве это вообще имеет хоть какое-то значение? Он в любом случае не смог бы узнать, с кем именно был Вэй Усянь.       Впрочем, страх оказался пустым. Его муж не только не знал, но даже и не заподозрил его ни в чём подобном. Видимо был слишком уверен в эффекте метки. Он просто утянул его на постель и овладевал почти до самого утра, потом ещё долго и жадно вдыхал его аромат. Вэй Усянь не реагировал. Ему было всё равно.       Подобные отлучки и встречи случались ещё не раз, на протяжении нескольких лет.       Всё это время он продолжал равнодушно вытравливать из себя даже малейший намёк на беременность, а Цзян Фэнмянь начинал нервничать. Последняя его течка, которую он провёл с мужем прямо перед тем, как уйти на очередную длительную ночную охоту, была особенно тяжёлой. Казалось, что тот пытался его растерзать, и не поймёшь, то ли от желания, то ли от отчаяния из-за того, что его семя до сих пор не принесло результата, а может и того, и другого. Сразу после неё, не тратя время даже на отдых, Усянь поспешил покинуть орден. Абортивный настой он выпил уже стоя на мече, и судя по тому, как его живот прострелило режущей болью, семя мужа прижилось. Не в первый раз уже в прочем, и это ни разу не остановило Вэй Усяня. Он не собирается производить на свет результат этого гнилого семени.       Вдали от Пристани Лотоса, на этот раз, он был полтора месяца, и когда он вернулся, бледный, уставший и осунувшийся, с кругами под глазами и, казалось бы, на каждом шагу сдерживающий невыносимую тошноту, его даже отчитывать за долгое отсутствие не стали, сразу утащив к лекарю. Результатом осмотра стал вердикт — беременность. Ни у кого даже сомнения не возникло в том, что отцом являлся их глава ордена, которого теперь все поздравляли. А тот стоял на коленях перед Вэй Усянем и со слезами на глазах целовал его руки, клянясь, что за этот дар он осыпет его любыми сокровищами, каких-бы он ни захотел. Сам же Усянь в это время смотрел на Юй Цзыюань, стоявшую в дверях лекарского павильона. Это был безмолвный разговор, к которому они оба привыкли за эти несколько лет, а потому он убедился, что Юй Цзыюань знает — отец ребёнка не Цзян Фэнмянь, и только поэтому он позволил этой беременности стать известной другим. И судя по блеску в глазах этой женщины, которая теперь стала ему скорее подругой по несчастью, чем неудавшейся мачехой или соперницей, он понимал, что удовольствие от этого она получает точно такое же, как и он. Понимание того, что даже метка не уберегла их супруга от того, чтобы стать рогоносцем, приносила им обоим равный восторг. Цзян Фэнмяню придётся воспитывать чужого ребёнка. И если он хоть на миг подумает о том, чтобы заменить им Цзян Чэна, на месте наследника, что ж, Юй Цзыюань вполне устраивало то, что на трон он посадит того, кто был рождён от другого мужчины. Такова была их месть, даже если мужчина и не подозревал об этом.       Не прошло много времени, прежде чем весть о том, что второй супруг главы ордена Юнь Мэн Цзян ждёт ребёнка. Отовсюду начали приходить письма с поздравлениями и многочисленными, дорогими, а порой и откровенно пафосными, в случае Лань Лин Цзинь, подарками. Да и сам Цзян Фэнмянь, как и обещал, осыпал Усяня дарами различной ценности, начиная от редчайшего нефрита и золота, и заканчивая редкими книгами и свитками о различных ритуалах, заклинаний, создании талисманов, включая не менее редкие артефакты, какие он только мог достать. И тут бы Усяню побеспокоиться о казне ордена, но зря он, что ли, столько времени и сил вложил в создание собственных творений, продажа которых весьма внушительно пополнила эту самую казну? Так что нет, он не беспокоился. Единственное, чего он хотел, это чтобы его супруг оставил его без своего сиятельного присутствия хотя-бы ненадолго. Слишком он устал от всей этой помпезности и суеты. Ему хотелось покоя.       Его желание исполнилось, пусть и частично, ближе к восьмому месяцу. Беременность была тяжёлой. Целитель говорил, что малыш слишком крупный, потому его папе и приходить настолько тяжело. Так что главе ордена был вынесен полный запрет на интимную близость до самых родов, а там и до тех пор, пока Усянь не придёт в себя после них, потому что организму требуется отдых после такого стресса. Так что, Усянь получил желанную отсрочку хотя-бы от этого. Жаль, конечно, что запрет распространялся только на это, а вот в остальном, целитель буквально требовал, чтобы уважаемый глава ордена, находился рядом с супругом как можно чаще, ведь мужчинам-омегам, в отличие от женщин, во время беременности едва ли не жизненно необходим феромон отца их ребёнка. Жаль только, что отцом был другой. А потому Усяню приходилось быть при муже буквально везде, начиная от личных покоев главы, куда его переместили почти сразу после объявления о беременности, заканчивая его кабинетом. Не брал его с собой Цзян Фэнмянь разве что на советы орденов, потому что "беременным запрещены перелёты на мече, как и слишком большая трата духовных сил". И на том спасибо. А в остальном, каждую свободную минуту от выполнения своих обязанностей в ордене, которые не смог переложить на первую жену, Цзян Фэнмянь проводил едва ли не приклеившись к нему. Обнимал, целовал, не переставая нюхал его волосы и шею и, конечно, просто не отлипал от его, с каждым днём всё более округляющегося живота. Постоянно касался его, гладил и целовал, а Усянь едва сдерживал дрожь омерзения и хотел оторвать руки и голову ублюдку. Касаться его живота так имел право только Лань Чжань, муж его сердца, отец его ребёнка, но ни как не этот человек. И о, сколько раз Усянь пытался придумать план убийства мужа, в результате которого его самого не обвинят в убийстве. Увы, пока что ничего придумать не выходило, слишком высок был риск, и кто тогда даст гарантию, что с его ребёнком ничего не сделают, после его казни? Поэтому приходилось стиснуть зубы и терпеть.       Единственный человек, который открыто, несмотря на свой мягкий характер, не одобрял всего происходящего, а в особенности действия своего главы ордена и отца, была Цзян Яньли. Драгоценная сестра его сердца, одна из немногих, кто, несмотря ни на что, не отвернулась от него и продолжала поддерживать на всём пути. Ведь она, как ни кто другой, знала, кому именно принадлежит сердце её а-Сяня. Знала, и от этого ненавидела отца ещё больше.       Из-за такого его поступка она, всеми правдами и неправдами, до сих пор всячески продолжала оттягивать собственную свадьбу и, казалось, за это время даже поостыла в чувствах к своему жениху. Больше не было наивных, влюблённых взглядов в сторону Цзинь Цзысюаня, наоборот, в её взгляде словно появилась осознанность и, где-то там, на дне её глаз, казалось бы мелькал вопрос — а нужно ли ей вообще это? И, честно, Усянь искренне радовался. Потому что, пусть он спустя годы и осознал, что Цзинь Цзысюань вовсе не так плох, как он всегда считал, но меньше всего он хотел, чтобы любимая сестра оказалась в этом змеином логове на пожизненно. Потому что, пусть наследник Цзинь и презирал своего отца за его поведение и отношение к своей жене, но нет никакой гарантии, что однажды кровь на возьмёт своё и этот павлин не заведёт себе пару наложниц, а то и вовсе жён, как поступил "честный и мягкий" Цзян Фэнмянь. Юй Цзыюань, казалось, тоже замечала такой взгляд своей дочери и уже в её собственном взгляде всё чаще прослеживалась задумчивость. Позже у первой госпожи Пристани Лотоса тоже начали появляться сомнения на сей счёт, и разговоры о свадьбе с её стороны начали слышаться всё реже. Казалось, она давала своей дочери шанс на собственный выбор, потому что понимала, что муж точно мешать не станет, а она сама просто больше начала заботиться о своих детях и желании сделать их счастливыми. Она, так же, всячески сдерживала Цзян Чэна, пытаясь обуздать его горячий нрав, но тот не слушал даже собственную мать, и продолжал рычать на Усяня во время каждой их встречи. Как мало понадобилось для того, чтобы разрушить их братские отношения, да? А ведь Усянь даже не был виноват. Но разве для Цзян Чэна это хоть когда-нибудь имело значение?       А ещё, Усянь не разговаривал. Нет, не совсем так. Он разговаривал со всеми, кроме своего мужа. Того он просто игнорировал, ну или смотрел, но не говорил ни слова. Да и в компании других замолкал тут же, стоило только супругу появится на горизонте. А ещё, он больше не смеялся. Совсем. А зачем? Не похоже чтобы он продолжал быть беззаботным подростком с огромными планами на будущее и ветром свободы в волосах. Он стал холодным и замкнутым, на вопросы других отвечал спокойно, размеренно и вдумчиво, никогда не спешил. И кто-то другой сказал бы, что он повзрослел, остепенился, но те, кто хорошо его знает, прекрасно понимали, что дело в другом. В его жизни просто больше не было того, что вызывало в его сердце радость.       Так и прошли эти семь с половиной месяцев пристального внимания и контроля. И, наконец, подошло время родов. Юань родился крупным, здоровым и очень крикливым. И, к счастью, когда его мужа в ордене не было, потому что глаза, которыми на него посмотрел его сын, были ясными, подобно сияющему солнцу и чистейшему золоту. Усянь, не будь дураком, перестраховался заранее, и при помощи хитрого талисмана, нарисованного его кровью прямо на лбу сына, цвет глаз сына изменил на серый, а акушерка, что принимала ему роды, в ту же ночь сгинула. Юй Цзыюань хорошо позаботилась о том, чтобы тайна золотых глаз так и осталась тайной, известной лишь ей и Усяню, да Яньли. Она о произошедшем узнала, но даже не подумала сказать хоть слово против или осудить. Потому что интересы а-Сяня и его малыша её заботили куда больше, чем жизнь человека, слишком верного её отцу, чтобы оставить эту тайну не раскрытой.       Цзян Фэнмянь плакал. Так же, как и во время известия о беременности, он стоял на коленях у кровати Усяня, в уединённых покоях, в лекарском крыле, баюкал в больших, в сравнении с детским тельцем, руках их сына и плакал. И вновь и вновь благодарил Усяня за сына, а потом вновь целовал его руки и утыкался в них лицом. Усяню было противно. Этот херов лицемер. Он счастлив? А как же счастье Усяня, которое он так эгоистично отнял, когда тому едва исполнилось шестнадцать? Неужели он правда считает, что достаточно просто осыпать его "любовью" и горой подарков, чтобы он простил? Неужели действительно думает, что Усянь забудет? Его мать всегда говорила, что он не должен держать в сердце ничего из того, что кто-то делает для него, что наоборот, важно лишь то, что он делает для других. Но, чёрт возьми, серьёзно? Может когда-то он искренне и принимал эти слова, верил в них всем сердцем, однако это были когда-то, тогда, когда всю его жизнь не разрушили элементарной человеческой жадностью и похотью. Так что нет, больше он эти слова не держит в своём сердце. Он запомнит каждое действие, обращённое в его адрес, и если уж и не сможет отомстить, то никогда, уж точно, не подарит ни тепла, ни прощения, ни счастливой семьи. Довольно с него потакания чужим желаниям и оправданию чужих надежд. У него на это больше не осталось ни сил, ни желания. С ним покончено. И сейчас, смотря на рыдающего супруга, он с ясным осознанием понимал, что сделает всё, чтобы этот человек держался как можно дальше от его сына, и уж точно из детских уст Юаня никогда не выйдет слова "отец" в адрес этого человека. Усянь сделает для этого всё, костьми ляжет, но не допустит, даже если в итоге ему придётся собственноручно супруга удавить, а потом, вместе с сыном, бежать на край света, спасая жизни и себе, и ему.       Сказано — сделано. Юань рос крайне жизнерадостным мальчиком, так похожим на Усяня в детстве. Он любил, казалось, всех вокруг, каждому дарил улыбку и повсюду слышался его яркий и счастливый, детский смех. Но вот только своего отца, главу ордена, он не принимал. Стоило тому приблизиться, как мальчик прятался за ногами любого взрослого, оказавшегося в тот момент рядом, даже будь то Юй Цзыюань, которую он, как ни странно, очень даже любил, да и та ему, тоже, как ни странно, отвечала взаимностью, или и вовсе убегал. Ни разу он добровольно не подошёл к тому, кто назывался ему отцом, а стоило только оказаться у него на руках, как тут же разражался громким плачем. Усянь ликовал. Молча. Но не нужно быть сильно внимательным, чтобы видеть это по его глазам, сияющим торжеством. Цзян Фэнмянь тоже это видел и понимал, вот только сделать ничего не мог. Одержимость молодым мужем затмила всё его сознание, и Усянь уже даже не знал, кого на самом деле в нём видит этот человек: его самого, его отца или его мать. Казалось, для него всё смешалось и с каждым годом эта самая одержимость становилась всё сильнее, что выливалось в нежелание отпускать его на ночные охоты, чего Усянь, разумеется, не слушал, а когда же возвращался обратно в орден, то его могли сутки напролёт, а то и несколько к ряду, не выпускать из покоев и из постели. И как только сил и выносливости хватало? С виду ведь и не скажешь, что такой. Но видимо присказка о тихом омуте работает и здесь. Усянь считал, что такое поведение его не любимого супруга объяснялось тем, что он видел как Усянь продолжает отталкивать его, и постепенно у нему приходило понимание, что ничего не изменится, а вместе с тем приходило и отчаяние. Единственное, что хоть как-то тормозило его одержимость, так это то, что метка всё так же ярко виднелась на задней стороне шеи Усяня. Только она убеждала его, что Усянь никуда от него не денется, не сбежит так, как когда-то сбежали его отец и мать. Так что, его всё ещё нигде не заперли, но надолго ли? И может ему стоило бы одуматься, хотя-бы ради Лань Чжаня, с которым и так слишком редко видится, и их сына, оставлять которого с его так называемым отцом, он совершенно не желал, но... он не хотел. Он не мог. Всё его существо кричало против этого, и, в последние месяцы даже его омежья сущность начала отторгать своего законного альфу, с казалось невероятным и что ему приходилось всячески скрывать. Видимо не так уж и крепка связь, которую образует полная метка, и очень много всё-таки зависит именно от человеческого сердца. Что ж, его сердце давно сделало свой выбор, просто до его сущности это, к сожалению, а может и к счастью, дошло не сразу, а иначе его могли уже давным давно запереть где-нибудь в отдалении, на пристани лотоса, чтобы уж точно и шанса не было сбежать.       А потом началась война. Планы по захвату мира совершенствования, со стороны Вэней, были замечены уже давно, но действовать они, почему-то, начали только сейчас, хотя весьма явные признаки этого появились ещё во время их, с Цзян Чэном, учёбы в Облачных Глубинах.       Сначала пали Гу Су Лань, потом был призыв наследников и ещё девятнадцати учеников, каждой из сект, на идеологическую обработку. Так как Усянь больше не был Главным Учеником, он не мог присутствовать на этом "мероприятии", но вот Цзян Чэна эта участь стороной не обошла. И, честно говоря, Усянь очень сомневался, что это закончится хоть сколько-нибудь хорошо. И он оказался прав, когда спустя несколько месяцев обратно на пристань вернулся Цзян Ваньинь лишь с половиной, из отправленных с ним, учеников. Уставшие, голодные и без мечей. Из их объяснений они смогли узнать, что отношение как к наследникам, так и к остальным ученикам, вне зависимости от их ордена, было как к пленникам, кем они, по сути и являлись. У них отняли оружие, почти не кормили, учили какой-то ереси, заставляли заниматься чёрным трудом и гоняли на ночную охоту, не выдавая при этом оружия, скорее используя их как наживку, чем как заклинателей. А по итогу отвели в пещеру Муси, где столетиями обитала черепаха-убийца Сюань У. Там же большинство из них и полегло, а оставшиеся выбрались лишь чудом. В пещере остался лишь раненный Лань Ванцзи, и никто не знал, жив ли тот ещё. А как позже, из разговоров и поведения остальных, понял Усянь, на помощь ему никого отправлять не собираются. Цзян Ваньинь никогда Лань Ванцзи не любил, а Цзян Фэнмяню просто не было никакого дела до какого-то постороннего альфы, пусть тот и был вторым наследником Гу Су Лань. Усянь почти был в отчаянии, но ещё больше он был в ярости. Казалось дай ему кто шанс и он точно вцепился бы этим лицемерам в глотки. Он прекрасно знал своего Лань Чжаня, тот явно не просто так остался там, явно не только из-за ранения, но и, наверняка, прикрывал спины этих ублюдков, чтобы они смогли сбежать. И вот она их благодарность!       Тогда он впервые на полную воспользовался своей властью супруга главы ордена, пусть и второго. Но этой власти было более чем достаточно, чтобы собрать группу достаточно натренированных и выносливых адептов, и отправить их на помощь возлюбленному. С него довольно было лицемерия окружающих. Теперь он начнёт действовать. Пора готовиться к войне. И кто знает, может именно она подарит ему шанс избавиться от этого ненавистного брака, а его сыну подарит возможность называть отцом того, кому этот титул и принадлежит.