Отовсюду

Он стоит среди них, и сияние исходит от его лица, сияние, подобное солнцу. Они озираются, смотрят то на него, то друг на друга, и кажется уже, что и сами они стали выше, и их лица теперь светятся, потому-то новое знание появилось у них, и мир вдруг стал просторней, и богаче, и безопасней, и щедрей. Но что-то останавливает их, и один их них, слегка щурясь, говорит: — Ты говоришь, что мы получим что угодно и сможем бывать где угодно, если станем служить тебе? Говорит недоверчиво, даже враждебно. И многие их них пугаются: а ну как уйдёт сейчас этот чужак, чей лик сияет как солнце? А ну как снова закроется для них мир, и будут они прикованы к этой земле, которая так жестока к ним была и будет? Но чужак только качает головой — мягко, понимающе, будто с неразумными детьми говорит — а они и есть дети перед ним. — В служении нет зла. Каждый из нас служит кому-то. — Мой народ, — говорит недоверчивый, — всегда презирал рабство. Если ты раб, ты перестаёшь быть собой, становишься чьим-то орудием. Чем служение тебе отличается от рабства? — Всем, — отвечает он. — И всё же? А то «всем» кто угодно может сказать, но что скрывается за этим словом? — Вы сможете делать что хотите и бывать где хотите, а знания и умения, которые я вам дам, помогут вам в этом. — Где угодно? И через горы перейдём? И через реки? — И по морю поплывёте, если пожелаете. Хотя знания, которые я дам вам, позволят вам понять, что от моря добра не жди. — Такому долго учиться, и мы не доживём. — Доживёте. Может, не ты сам, но сыновья твои доживут, а внуки — если хорошая будет ваша служба — обретут жизнь такую долгую, что не будет ей конца. Таковы будут плоды мудрости, что передам вам я. — А мы тебе что должны будем? — звучит другой голос. Чужака — поняли они — вопросами не отпугнуть. — Что за служение может быть, если такова плата? От лика чужака исходит сияние, подобное сиянию солнца, но не слепит оно, наоборот, хочется смотреть и смотреть. И они не отводят глаз — словно холодная вода в жаркий день, словно тепло огня после холода, словно всё самое прекрасное и дорогое, что есть в мире — всё в этом сиянии. И ждут они ответа, какой будет плата за все обещанные дары. — Присягните мне и признайте князем над всеми князьями, — говорит он. — Силой над всеми силами. Большего я не хочу просить, ибо полюбил вас. И один за другим преклоняют колена они — чтобы идти, куда пожелают, и добиваться, чего захотят, и чтобы внуки их жили так долго, что забыли бы о смерти. * — Ты хочешь служить мне? — говорит один, чьи волосы мерцают золотом в свете луны. — Да, король, — отвечает другой, в чьих волосах серебро. — Мой народ обрёл здесь свой дом, мой сын будет вождём вместо меня. Я немолод, но чувствую, что сил моих хватит надолго ещё. Оружие держать могу, с деревом работать могу, луки делаю хорошие, а среди твоих воинов много лучников… Не буду зря в твоих каменных чертогах место занимать. — Балан, не сомневаюсь я, что на пользу мне будет твоя служба. Но будет ли она на пользу тебе, ведь семья твоя останется далеко. — Что ж, значит, буду иногда навещать её. Внуков видел уже, глядишь, до правнуков доживу. Немногим из моего народа выпадало до сих пор такое счастье, а я, признаться, почти уверен, что мне доведётся правнуков увидеть. — И будешь вдали от них! Ради чего? — Мой народ… — Я знаю, что получил твой народ, придя в Белерианд. Я спрашиваю о тебе, Балан. Балан молчит, потому что не скажешь же, что глаза б его не видали каменные чертоги Нома и что сосны Дортониона куда больше ему, Балану по сердцу. Но сердце это болит вдали от Нома, а когда он рядом, то это словно тепло огня в холодный день и глоток воды в жаркий. Но что-то же нужно ответить, и Балан говорит: — Рядом с тобой, король, я забываю о смерти. Достаточный это ответ? И Ном склоняет голову — кивая ли? Пряча ли лицо?..