Между волком и луной

Когда последние лучи солнца окончательно исчезли за линией горизонта, оставив небо в пурпурно-синих оттенках, лес погрузился в тишину вечернего покоя. Воздух стал чуть прохладнее, легкий ветерок скользил сквозь листву, шурша ней едва слышно. Вода в реке тихо журчала, отражая мерцающий свет первых звёзд. Чонгук, бросив взгляд на небо, заметил, как быстро сгущаются сумерки, и с вежливой заботой предложил Тэхёну проводить его домой. Омега с радостью согласился — в этом не было ни капли притворства. Он чувствовал себя рядом с альфой удивительно легко. Они шли бок о бок по тропинке, обсаженной дикими цветами и кустарниками, которые в полумраке казались мягкими тенями. Лёгкий разговор не умолкал ни на минуту — то один, то другой тихо смеялся, делясь историями или невинными шутками. Чонгук с удовольствием слушал Тэхёна, и с каждым шагом в нем росло ощущение удивительной тепла и спокойствия. Омега казался ему необычным — слишком открытым, искренним, живым. Его яркая, по-детски честная улыбка казалась особенно светлой в полумраке вечера. По мере того как они приближались к границам деревни, всё больше членов стаи начинали замечать их. Кто-то бросал мимолётный взгляд, кто-то — чуть дольше, с легким удивлением или даже сдержанным шепотом за спиной. Но ни Чонгук, ни Тэхён этого не замечали. И вот наконец они остановились у дома семьи Пак. В окнах горел мягкий свет, а с крыльца доносился едва уловимый запах вечернего чая. В груди обоих что-то дрогнуло. Наступила тишина, насыщенная ожиданием и чем-то очень хрупким, что пока не имело имени. Тэхён остановился у порога дома, оборачиваясь к альфе. Он сделал шаг назад, чтобы немного отступить в темноту, и с искренним уважением взглянул на него. — Спасибо, альфа Чон, что проводил меня и провел время со мной. Мне давно не было с кем просто поболтать. Чонгук, заметив это формальное обращение, чуть улыбнулся и мягко покачал головой. — Не называй меня так. Просто Чонгук. Тэхён на мгновение застыл, смущённо потёр ладонью шею и склонил голову. Он не ожидал, что альфа так попросит, но что-то в его тоне заставило омегу почувствовать лёгкий трепет. Он нерешительно улыбнулся, немного смущённый от того, как неожиданно всё это оказалось близким и личным. — Хорошо… Чонгук, — тихо ответил он, глаза его слегка блеснули, а уголки губ поднялись в скромной, но настоящей улыбке. — Доброй ночи. С этими словами омега сделал шаг в сторону двери, но прежде чем войти, ещё раз взглянул на альфу. Он был немного смущён, но в его глазах играла искренняя благодарность. Как только он вошёл в дом, его тут же окутал приглушённый шум голосов, доносившийся из главной комнаты. Они звучали раздражённо и напряжённо — не громкие, но с тем подтоном, который подсказывал: разговор зашёл слишком далеко. Он быстро сбросил обувь и прошёл по коридору, чувствуя, как атмосфера в доме становится всё более тяжёлой с каждым шагом. Когда он заглянул в комнату, то сразу увидел знакомую сцену. В самом центре, устало опершись на спинку стула, сидел Чимин. Его лицо было хмурым, а взгляд отрешённым, будто он был где-то далеко отсюда, в своих мыслях, из которых его не вырвешь никакими словами. Рядом с ним их папа, возбуждённо и с явным энтузиазмом держал в руках тонкое белоснежное одеяние — почти невесомое, полупрозрачное, словно сотканное из утреннего тумана. Он с благоговением расправлял ткань, демонстрируя её изгибы, лёгкие вышивки по краям, как будто это было нечто бесценное. Наряд предназначался Чимину — свадебное одеяние омеги, полное символов чистоты, покорности и готовности к новому союзу. Но взгляд Чимина на это белое одеяние был полон скрытого ужаса. Его губы плотно сжались, а руки на коленях были сжаты в кулаки. Он не говорил ни слова, но в его глазах ясно читалась тревога и — где-то глубже — сопротивление. Бэкхён же, напротив, казался окрылённым. — Посмотри, как свет ложится на ткань. Ты будешь выглядеть… безупречно, — говорил он, приподнимая полупрозрачную материю к свету свечи. — Всё должно быть идеально. Это традиция. Все омеги в нашей семье носили подобное в день своей свадьбы. Но Чимин лишь отвернулся, словно от прикосновения чего-то чуждого. Это был не просто наряд — это был символ. Знак того, что его жизнь уже кем-то решена, запланирована и упакована в прозрачную ткань чужих ожиданий. Он не хотел этого. Всё внутри него кричало от несогласия, но он не мог — или не решался — сказать это вслух. Тэхён остановился у дверного косяка, молча наблюдая за происходящим. Его сердце болезненно сжалось при виде страдальческого выражения на лице брата. Он знал, что Чимин не просто волнуется — он задыхается от давления. И белая ткань в руках их родителя вдруг показалась не невинной, а удушающей. Та едва ли будет скрывать всё ещё девственное тело. — Папа, я… не хочу это обсуждать, — тихо произнёс Чимин. Бэкхён только закатил глаза, явно недовольный тем, что его сын не проявляет должного интереса к этим семейным вопросам. — Ты не понимаешь, что это важный момент! Мы не можем просто оставить всё на самотёк. Ты не можешь так относиться к этому. Свадьба — это не только твоё будущее! Но и будущее всей нашей стаи. — Делайте, что хотите, но я не буду углубляться в дела свадьбы. Тэхён неловко откашлялся, стоя у самого входа в комнату, и этот почти незначительный звук тут же привлёк внимание обоих — и брата, и отца. — Привет! — прозвучало сдержанно, но тепло. — Я вернулся. Бэкхён вскинул голову и с облегчением выдохнул, будто с плеч упала тяжесть. — Тэхён! Ну наконец-то! — голос его звучал взволнованно, но в нем была и искренняя радость, как всегда, когда он видел младшего сына целым и невредимым. Он тут же подошёл ближе, и его заботливый взгляд стал внимательно, почти тревожно, скользить по фигуре Тэхёна, будто выискивая малейшие следы усталости, царапин или чего-то, что могло бы указать на опасность. — Где ты был, малыш? — голос стал чуть строже. — Тебя не было на ужине. Мы с твоим отцом так волновались! Не будь, как твой брат. Неужели вы оба забыли, что сейчас опасно даже на шаг отходить от деревни? В этот момент Чимин перевёл взгляд на брата с выражением негласной благодарности. Его плечи чуть расслабились, будто появление Тэхёна сняло с него пусть и временно, но часть напряжения. Тэхён неловко почесал затылок, чуть опустив глаза, словно на мгновение снова стал маленьким мальчиком, пойманным за шалостью. — Я был не один, папа, — признался он, осторожно подбирая слова, зная, как настороженно отец воспринимает любого, кто приближается к его детям. — Я гулял с альфой Чо… Он запнулся, и короткая пауза повисла в воздухе. Его язык сам хотел произнести «Чон», но что-то внутри — интуиция, смущение, а может, зарождающееся чувство, — подсказало промолчать. Ведь как бы отреагировали все на то, что он гулял с будущим женихом своего старшего брата? — Чой, — быстро поправил он, бросив короткий взгляд на Чимина. — Да. Имени Чонгука он так и не произнёс. Оно словно осталось висеть в воздухе, несказанное, но живое, пульсирующее под кожей — как секрет, который пока принадлежал только ему. Чимин медленно поднялся с места, движения его были сдержанны, но в них ощущалась внутренняя усталость, словно в его теле и душе не осталось сил даже на вежливость. Он бросил короткий взгляд в сторону отца, затем на брата, который всё ещё стоял в дверях, застенчиво улыбаясь, не зная, как реагировать на напряжённую атмосферу. — Я пойду в свою комнату, — спокойно, но отстранённо произнёс Чимин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Бэкхён, держащий в руках наряд, чуть приподнял брови, а затем, словно вспомнив, что хотел сказать, сделал шаг ближе. — Подождите, — обратился он сразу к обоим. — Вы же оба не были на ужине. Я принес вашу еду домой. Стая переживала. Будете ужинать? — Я буду! — быстро отозвался Тэхён, громче, чем хотел. Он явно надеялся сгладить неловкость и отвлечь внимание от брата. — Нет. В голосе Чимина прозвучала отчётливая холодность, даже твёрдость, которую Бэкхён, разумеется, не мог проигнорировать. Его лицо тут же омрачилось, и он нахмурился, явно не довольный ответом сына. — Мне не нравится, как ты питаешься в последнее время, Чимин, — строго сказал он, убирая наряд в сторону. — Если ты думаешь, что своей голодовкой попытаешься сорвать свадьбу, то у тебя ничего не получится. Чимин тяжело выдохнул, фыркнул и закатил глаза, словно этот разговор происходил не в первый раз. Он не хотел снова это обсуждать, не хотел ничего доказывать. — Я просто не голоден, — бросил он, почти устало, и, не дожидаясь ответа, направился вверх по лестнице, оставляя позади разочарование, тревогу и недосказанность, которыми был наполнен дом. Чимин поднялся по ступеням, и, лишь закрыв за собой дверь комнаты, позволил себе выдохнуть глубже. Тишина собственного пространства будто обволокла его — тёплая, мягкая, не требующая объяснений. Он прислонился к косяку, глядя в пол, и едва заметная улыбка коснулась его губ. Мысль пришла сама собой — ужинать с Юнги было куда приятнее, чем с целой стаей, сидящей за длинным шумным столом, где за громкими разговорами не слышно собственных мыслей. С альфой всё было иначе. Их беседы у костра, негромкие, почти шепотом — как будто тайна, известная только им двоим. Юнги не осуждал, не требовал. Просто подавал мясо, приготовленное с неожиданной заботой, и говорил: ешь. Без нравоучений. Без условий. И от этого Чимин чувствовал себя… нужным. Важным. Как будто быть рядом с ним — это не долг, а желание. Это было уютно. Почти по-домашнему. Хотя, возможно, куда ближе к настоящему дому, чем всё то, что происходило за столом его семьи внизу.

***

Утро наступило тихо, как первый вздох после тревожного сна. Воздух ещё хранил прохладу ночи, и всё в доме казалось спящим, замершим в ожидании дня. Чимин медленно открыл глаза. Сон был неглубоким и тревожным — и стоило лишь первым лучам коснуться его лица, как он тут же сел на постели. Его взгляд скользнул в сторону, на соседнюю кровать, где всё ещё мирно посапывал Тэхён, свернувшись калачиком в одеяле, уткнувшись носом в подушку. Омега выглядел таким безмятежным, что Чимин даже задержался на этом взгляде чуть дольше — будто собирал в себе последние капли спокойствия, прежде чем уйти. Тихо, почти бесшумно он поднялся и начал собирать вещи. Пара смен одежды, несколько трав, и фляга с водой. Всё складывалось в небольшую тряпочную сумку. Он знал, что вернётся ещё до вечера завтрашнего дня, но всё равно собирался так, будто уходит в путь чуть более важный, чем просто визит к брату. Когда всё было готово, Чимин краем взгляда ещё раз посмотрел на спящего Тэхёна и, пройдя к двери, мягко прикрыл её за собой. Ступая осторожно, он спустился вниз. На кухне уже слышались голоса и негромкое бряцание посуды. За столом сидели оба его родителя: папа, с привычной тревогой в глазах, и отец, вечно хмурый и серьезный. Их разговор стих, как только они заметили сына. Атмосфера мгновенно натянулась. — Я собираюсь сходить к брату и переночевать у него, — произнёс Чимин без колебаний, застегивая ремень сумки на плече. Чанёль посмотрел на него исподлобья. — Ты забыл? — голос его прозвучал глухо, будто в тишине ударил камень. — У тебя свадьба через три дня. Чимин поднял взгляд, и в нём не было страха. Ни капли. Только усталость и холодное принятие. — Я уже сказал папе, — произнёс он ровно, обращаясь к Бэкхёну, — что вы можете делать всё, что захотите. Я просто приму всё, что потребуете, как и ожидается от меня. Воздух в комнате стал плотным, почти колким. Но Чимин больше ничего не добавил. Он развернулся и направился к двери, оставив после себя лишь тихий шелест ткани и запах раннего утра. Когда Чимин подошёл к знакомой хижине на краю деревни, утро уже успело разогнать остатки тумана, а в воздухе витал тонкий аромат свежих трав и древесной золы. Он тихо постучал в дверь, но она была приоткрыта, и он бесшумно заглянул внутрь. Внутри царила уютная полумгла. В углу над маленьким очагом что-то булькало в глиняной чаше, а у стола с разложенными сушёными листьями и кореньями колдовал его старший брат — Сокджин. У него на губах играла сосредоточенная полуулыбка, а руки ловко перетирали смесь в деревянной ступке. Как только он поднял голову и заметил Чимина, лицо его мгновенно озарилось теплом и радостью. — О! Как же вовремя! Я как раз собирался к тебе, — воскликнул Сокджин, оставляя ступку в сторону. — Очень хорошо, что ты пришёл! Он подошёл к брату, держа в руках глубокую деревянную миску с какой-то густой, зеленовато-желтоватой массой, которая поблёскивала на свету, как желе, с едва уловимыми вкраплениями сухих трав. — А ну-ка, открой ротик, — сказал он с тем непоколебимым тоном, в котором сочетались и забота, и весёлая строгость. Чимин прищурился, подозрительно глядя на ложку, которую Сокджин ловко наполнял этой таинственной массой. Он неуверенно отступил на шаг. — Это… безопасно? — с сомнением спросил он, но всё же чуть приоткрыл рот. Не теряя времени, Сокджин поднёс ложку к его губам и аккуратно вложил внутрь. — Умница, — удовлетворённо кивнул он. Чимин тут же поморщился, нахмурился и зажмурился одновременно. Вкус был странный — горьковато-солоноватый, с землянистым послевкусием и чем-то пряным, что щекотало язык. Проглотить это оказалось куда сложнее, чем он ожидал: масса прошла в горло плотным, вязким комком. — Ч-что это было? — выдавил он, с трудом открывая глаза и поспешно потянувшись за кружкой воды. Сокджин усмехнулся и, будто бы даже гордо, ответил: — Папа сказал, что в последние дни ты плохо питаешься. Поэтому я сделал эту смесь. Она должна разжечь твой аппетит. Всё на травах, сам собрал у южной опушки. И поверь, это ещё вкуснее, чем было в первых вариантах. Чимин глянул на него с укором, всё ещё морщась. Сокджин, аккуратно отложив миску и протёрев руки тряпицей, уселся напротив младшего брата, с интересом и лёгкой настороженностью наблюдая за ним. — Ну, — начал Сокджин, склонив голову набок, — рассказывай. С чего это ты с самого утра ко мне? Чимин тяжело вздохнул, сцепив пальцы в замок на коленях. Его плечи были напряжены, как будто он нес на них невидимый груз. — Я по делу, — произнёс он тихо, но уверенно. — На самом деле, я хотел попросить тебя прикрыть меня. Сделай вид, что я пришёл к тебе на ночёвку. Дома… дома слишком душно. Родители не умолкают по поводу свадьбы, все разговоры только об этом. А я… я просто хочу немного побыть один. Всё это — напрягает меня, я не могу вздохнуть спокойно. Выручишь меня? Сокджин с минуту молчал, пристально глядя на брата. Потом его лицо немного смягчилось, он понимающе кивнул. — Ну конечно, — с лёгкой улыбкой сказал он. — Но куда ты собрался? Этот вопрос выбил Чимина из равновесия. Прямо сейчас он не мог сказать правду. Не мог признаться брату, что снова собирается уйти за границу деревни — к альфе, чужаку, из вражеского племени, к тому, о ком он даже думать боялся открыто. Но и лгать брату — особенно Сокджину — было трудно. Поэтому Чимин быстро начал перебирать возможные варианты и нашёл один, самый безобидный. — Я собираюсь побыть в логове с щенками, — сказал он с лёгким кивком, стараясь не смотреть брату в глаза. — Может, даже переночую у госпожи Чак. Там спокойнее. Она разрешала, если нужно. И дети всегда поднимают настроение. Сокджин, кажется, ничего не заподозрил. Он только снова кивнул и встал, убирая миску с остывшей массой в сторону. — А, ну хорошо. Ты знаешь, я тебе доверяю, — мягко произнёс он. Чимин поднялся, поправив ремешок на сумке, и на секунду остановился у выхода. — Только если родители будут спрашивать… скажи им, что я у тебя, — попросил он, чуть повернувшись через плечо. Сокджин усмехнулся и слегка приподнял бровь: — Конечно. Только не заставляй их потом искать тебя по всей деревне, как в прошлый раз. Чимин слабо улыбнулся в ответ, но в его глазах всё ещё оставалась тень. Он не был уверен, куда приведёт его этот путь — к свободе, к беде или… к чему-то большему. Но одно он знал точно: дома ему сейчас было невыносимо.

***

Чимин двигался уверенно, но сердце его билось в груди немного быстрее обычного. Утренний лес ещё дышал прохладой, в воздухе стоял запах росы и прелой хвои. Он пробирался к пещере по уже знакомой тропинке, ноги сами знали путь. Лишь солнце робко начинало пробиваться сквозь густую листву, окрашивая всё в тёплые оттенки медового золота. Как только он приблизился к месту, до его чувствительного носа донёсся знакомый аромат — лёгкий запах дыма и чего-то поджаривающегося. Костёр уже был разведен. Запах был успокаивающим, почти домашним. На губах у Чимина появилась едва заметная, теплая улыбка. Ему даже стало интересно — как провел эту ночь альфа в одиночестве? Он шагнул внутрь. Пещера встретила его всё тем же уютом — тепло, мерцание огня, запахи утренней еды и… Юнги. Альфа сидел у очага, склонившись над чем-то, что готовилось на открытом огне. Его волосы были слегка растрёпаны, а глаза сосредоточены. Он, казалось, полностью поглощён процессом, но стоило Чимину появиться, как он тут же поднял голову. Их взгляды встретились. — Ты снова пришёл, — проговорил он низко, почти хрипло, но в голосе не было ни укора, ни удивления. Омега, не дожидаясь приглашения, прошёл внутрь, скинул с плеча сумку и бросил её в сторону, опускаясь рядом у костра. Всё это он сделал естественно, как будто был здесь уже сотню раз. Юнги ничего не сказал, но его взгляд задержался на Чимине чуть дольше обычного. — И тебе привет, — спокойно поздоровался омега, глядя прямо на альфу. — Вижу, без дела ты не сидишь. — А я, как вижу, своих родителей ты не слушаешься, — альфа усмехнулся. — Они вообще знают, где ты пропадаешь? Чимин изобразил невинное выражение лица, отвёл взгляд в сторону, будто рассматривал что-то важное на стене пещеры, и пожал плечами. — Не обязательно знать всё. Я сказал, что переночую у брата. Так что у меня есть прикрытие. Юнги фыркнул, покачал головой, но в его взгляде не было раздражения — скорее, лёгкое удивление и интерес. — Ты рискуешь, приходя сюда. Особенно сейчас, когда твоя стая начинает тревожно шептаться и ждать нападения. А ты приходишь к альфе-изгою. Чимин медленно вдохнул, снова глядя на пламя костра, свет которого отражался в его глазах. В нём не было страха. Скорее, внутренняя борьба и ощущение собственной уязвимости. — Знаю. Но только здесь… я могу дышать. Не чувствовать, что мне на плечи давит целый мир. — Он прикусил губу, опустив глаза. — Я просто хотел быть здесь. С тобой. Альфа застыл на секунду, как будто слова омеги неожиданно задели в нём что-то глубже, чем он ожидал. Но он ничего не сказал — лишь вернулся к приготовлению еды, ведя себя внешне спокойно. Но в его взгляде появилась странная, почти бережная мягкость. Чимин это заметил. И хоть между ними всё ещё была та осторожная дистанция, что держала их сердца под замком, что-то в воздухе между ними будто потеплело. Чувствуя, как тишина между ними становится слишком насыщенной, омега решил сменить тему. — Что ты собираешься готовить? — спросил он, чуть склонив голову, будто действительно интересовался, хотя в его голосе проскальзывало лёгкое желание просто продолжить разговор. Альфа мельком взглянул на него, снова ненадолго позволив уголкам губ приподняться в почти незаметной улыбке. — Мясо с корнем глицении и лесными орехами. Нашёл немного сухих трав — придадут аромат. Думаю, получится неплохо. Чимин приподнял брови, впечатлённо хмыкнув. — Звучит… как из трапезы вождей, — пробормотал он, затем тут же поднялся на колени ближе к костру. — Может, я помогу? Юнги взглянул на него с лёгким сомнением, но омега уже ловко протянул руки к небольшому мешочку с травами, будто не собирался ждать одобрения. — Ну ладно, — буркнул он, не особо сурово. Они стали работать рядом, в привычной для них обоих тишине. Чимин сосредоточенно перебирал травы, осторожно нюхая каждую, и спрашивал: — Вот эта… она что делает? — Придаёт мясу терпкий вкус. Но если положить слишком много — будет горчить. — Ага, значит вот так, — прошептал Чимин, ловко отделяя нужное количество. Юнги смотрел на него краем глаза, сдержанно, но явно наблюдая. Омега двигался аккуратно, но уверенно, и его присутствие не нарушало покоя пещеры, а будто дополняло его. Чимин на мгновение замер, наблюдая, как альфа ловко переворачивает мясо на камне над огнём. Омега не сдержал лёгкой улыбки и тихо заговорил: — Знаешь… Я впервые вижу альфу, который готовит с таким… трепетом. Даже с удовольствием. Юнги на секунду отвлёкся, приподняв бровь, но ничего не сказал, только слегка повёл плечом, мол, ну и что с того. Чимин мягко хмыкнул, продолжая: — Обычно это дело омег. В стае с детства учат, что еда, уют, забота — наша обязанность. Альфы охотятся, сражаются… а не стоят с деревянной ложкой у костра. А ты… ты другой. В этом есть что-то удивительное. Юнги тихо фыркнул, не отрываясь от мяса. — Думаешь, я должен был бросить копьё и лечь у дерева голодным, раз рядом не оказалось омеги с тарелкой? — Нет, — Чимин тихо засмеялся. — Я думаю, что это делает тебя более живым. Более настоящим. И… не похожим на других. Юнги не ответил, но его губы вновь дрогнули в едва заметной улыбке. А внутри пещеры, в запахе жарящегося мяса и лесных трав, между ними продолжало крепнуть нечто — хрупкое, тёплое и пока ещё не названное.

***

Сокджин аккуратно перекладывая высушенные травы в глиняные баночки, размалывая кое-что в ступке и записывая в кожаный блокнот новые пропорции для целебных смесей. Тишину его хижины нарушил радостный голос, и через мгновение дверь с лёгким скрипом отворилась. На пороге появился Бэкхён, как всегда излучающий свет и тепло, с мягкой, сияющей улыбкой на лице. За ним, чуть скрываясь в тени, следом вошёл Тэхён. — Сокджин-и, мой хороший мальчик, как ты тут? — спросил Бэкхён, уже подходя ближе. Он заключил старшего сына в тёплое, уютное объятие, прикоснулся губами к щеке с нежностью, которой только он и умел касаться. — Всё хорошо, папа. Готовлю новые смеси, — ответил Сокджин, отвечая на ласку легкой, доброй улыбкой. Тэхён, стоявший позади, тихо улыбнулся и кивнул брату в приветствии. Но вот взгляд Бэкхёна метнулся по хижине, и его глаза сразу же оживились с лёгкой тревогой: — А где Чимин? — спросил он, осматривая каждый уголок, как будто омега мог внезапно вынырнуть из-под стола или спрятаться за занавеской. Сокджин на мгновение замер, вспоминая недавнюю просьбу брата. Лгать отцу ему всегда было тяжело, особенно зная, как трепетно Бэкхён относится ко всем своим детям. Но он также понимал: Чимину сейчас нужно это пространство. Нужен воздух. Тишина. И, возможно, немного свободы. — Он решил прогуляться, — произнёс Сокджин спокойно, опуская взгляд в ступку, словно снова проверяя готовность мази. Бэкхён раздражённо выдохнул, скрестив руки на груди. — Вот ведь неугомонный омега, — с явным недовольством пробормотал он. — Ладно. Скажи ему, чтобы завтра с утра немедленно вернулся домой. Нам ещё столько всего нужно подготовить к свадебной церемонии. Сокджин поднял глаза и коротко кивнул: — Хорошо, отправлю его с утра. Бэкхён мягко улыбнулся, касаясь плеча старшего сына. — Спасибо, Сокджин-и, — сказал он, искренне. — Присмотри за братом, хорошо? Ты всегда был самым рассудительным. С этими словами он обернулся к младшему: — Тэхён, пойдём. Не стоит мешать брату работать. Но Тэхён вдруг сделал шаг назад и, слегка опустив взгляд, покачал головой: — Я вернусь позже, папа… Хочу немного поговорить со Сокджином-хёном. Только чуть-чуть, — его голос был тихим, почти застенчивым, но решительным. Бэкхён удивлённо посмотрел на сына, будто не ожидал от того подобной инициативы, но после короткой паузы кивнул: — Хорошо. Только не задерживайся. Он вышел, оставив двух братьев наедине. В хижине воцарилась спокойная тишина, только слышался лёгкий стук деревянной ложки о края миски, в которой Сокджин тщательно перемешивал мазь. — О чём бы ты хотел поговорить, Тэхён-а? — спокойно спросил он, не поднимая глаз от своего дела, но внимание его уже полностью переключилось на младшего. Тэхён замялся. Внутри него бушевал целый ураган эмоций: смущение, тревога, лёгкая эйфория и страх быть непонятым. Он никогда не сталкивался с чем-то подобным и не знал, к кому ещё обратиться. Только Сокджин, с его спокойствием, добротой и умением выслушать, мог стать для него опорой в этот момент. — Это… немного странно, — наконец начал он, перебирая пальцами край рукава. Его голос дрожал, и он избегал взгляда брата. — Но мне кажется… возможно… я начинаю влюбляться в альфу Чона. Тишина повисла в воздухе, словно сама хижина затаила дыхание от признания. Сокджин замер, услышав признание младшего брата. Его руки, до этого слаженно и без лишних движений перемешивавшие травяную смесь, остановились. Он медленно обернулся, переведя внимательный, немного ошарашенный взгляд на Тэхёна. Брови его слегка приподнялись, а губы приоткрылись в немом удивлении. — Альфа Чона? — переспросил он, не веря до конца. — Ты про будущего вожака стаи Ярких Земель? Тэхён молча кивнул, слегка съёжившись под пристальным взглядом брата. — О, нет, Тэхён… — Сокджин покачал головой и встал с места, чтобы подойти ближе. Он опустился на колени перед младшим, который сидел на низком деревянном стуле, и взглянул ему прямо в глаза. Его лицо было полным беспокойства, в глазах читался испуг, граничащий с тревогой. — Как так получилось? Тэхён опустил взгляд, чувствуя, как по щекам начинает подниматься жар. Голос его звучал тихо, почти испуганно: — Я не знаю… Просто вчера, когда Чимин сбежал, мы довольно много времени провели вместе. Я предложил показать ему нашу территорию, немного помочь понять Чимина. А потом… — он замялся, не зная, как правильно подобрать слова. — Я надеюсь, между вами ничего такого не произошло? — вдруг резко перебил его Сокджин, голос его стал резче, чем обычно. — Если отец узнает, что альфа Чон посягнулся на тебя — это будет катастрофа! Он может воспринять это как оскорбление. Это разожжёт конфликт между стаями, Тэхён! — Нет-нет! — поспешно замотал головой омега, в голосе его прозвучала искренняя паника. — Ничего не было! Мы просто гуляли и разговаривали. Он меня не трогал, честно! Сокджин выдохнул, словно только что сбросил с груди тяжелый камень. Его плечи расслабились, а в глазах отразилось облегчение. Он на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями, и мягко положил ладонь на колено брата. — Ладно, — проговорил он уже тише. — Тогда всё не так плохо. Сокджин замер, заметив, как у Тэхёна задрожали губы. Младший омега сжал пальцы в тонкие кулачки, едва сдерживая подступающие к глазам слёзы. Его голос был едва слышным, почти жалобным: — Я просто не понимаю… — прошептал он, опустив взгляд на пол. — Если Чимин не хочет выходить замуж за альфу Чона, то почему я не могу? Почему мне нельзя чувствовать того же? Старший брат с грустью наблюдал за тем, как внутри омеги бушуют эмоции. Он на секунду отвёл взгляд, будто бы собираясь с мыслями, а затем тяжело вздохнул, отводя взгляд в сторону: — Ты ещё не достиг нужного возраста, Тэхён-а, — мягко предположил он. — А союз между Чимином и альфой Чоном… он обсуждался уже давно. Этот договор не только о чувствах, но и о будущем нашей стаи. Это политический союз. Сокджин посмотрел на брата снова, его взгляд стал мягче, полнее сочувствия. — Это несправедливо, я знаю, — продолжил он тихо. — Особенно когда речь идёт о таких вещах, как любовь и свобода выбора. Но… в нашем мире не всё решается сердцем. Иногда — почти ничего не решается им. Тэхён молчал, лишь смотрел куда-то мимо брата, будто пытаясь найти в воздухе ответ на свои чувства. Его глаза блестели от влаги, но он не позволял себе расплакаться. Это всё казалось ему таким запутанным, болезненным, таким невозможным. — Что мне делать, хён? — наконец спросил он дрожащим голосом. — Как мне… перестать это чувствовать? Сокджин не стал говорить, что чувства можно взять и просто выбросить. Он знал — нельзя. Вместо этого он осторожно обнял Тэхёна, прижав его к себе, как делал в детстве, когда младший брат разбивал колени или пугался грозы. — Я не знаю, Тэхён-а, — прошептал он ему в волосы. — Но я буду рядом. Всегда.

***

После сытного завтрака, аромат которого до сих пор витал в воздухе, Чимин и Юнги некоторое время сидели у угасающего костра, наслаждаясь теплом и спокойствием этого уединённого утра. Они съели приготовленное мясо, щедро приправленное душистыми лесными травами и редкими специями, которые Юнги умело хранил в своих небольших мешочках. После еды Юнги, неторопливо собирая свои простые принадлежности, спокойно произнёс, что ему нужно собрать ещё кое-какие травы. Чимин сразу же вызвался пойти с ним — не потому, что боялся остаться один, а потому что не хотел терять возможность провести больше времени рядом с этим странным, независимым альфой. Чимин ходил немного позади Юнги, наблюдая за тем, как альфа ловко пробирается сквозь подлесок, неторопливо срывая с кустов нужные листья, обрывая цветы, или останавливаясь у корней, чтобы достать редкие виды мха. Шли они уже долго — всё дальше и дальше от территории Речного племени. Чимина это почему-то не пугало. Напротив, ему было спокойно. Каждое утро, проведённое в пещере, каждый приём пищи, каждое слово, что они успели обменять между собой, будто бы оставляли на Чимине отпечаток. И теперь, идя по лесу вслед за Юнги, он чувствовал — он не просто увлечён, не просто благодарен. Он влюблён. Это было осознание не мимолётное, не пугающее. Оно укоренилось глубоко в нём, как старое, выносливое дерево. Он ловил себя на том, как задерживает взгляд на альфе чуть дольше, чем нужно, как прислушивается к его голосу, даже если тот говорил о простых вещах. Ему нравилось, как альфа морщит нос, когда концентрируется, как его пальцы аккуратно работают с хрупкими стеблями, как в его голосе звучит мягкость, скрытая под сдержанностью. Чимин не мог вспомнить ни одного дня в своей стае, когда он чувствовал себя настолько… живым. И всё это рождало в нём одно желание: остаться. Остаться рядом с Юнги, не возвращаться в деревню, не надевать белоснежное одеяние, в котором его тело станет чьей-то собственностью. Он не хотел быть частью договора. Не хотел становиться тем, кем его хотят видеть. Он хотел свободы — той самой, которую он чувствовал каждый раз, когда смотрел на Юнги. Чимин всё больше думал о побеге. Не на день или два, а навсегда. Сбежать с ним. Хоть в горы, хоть вглубь леса, в любое место, где их не найдут. Но в этой мечте жил и страх. Потому что Чимин не знал, думал ли Юнги так же. А вдруг альфа просто терпит его? А вдруг, в глазах Юнги он — просто назойливый омега, которому нечего делать, кроме как увязываться за ним по пятам? Может, он просто принял его присутствие как неизбежное, как временное? Или… или всё же Юнги начал тянуться к нему так же? Ему хотелось знать. Хотелось услышать хоть одно слово, которое дало бы надежду. Хотел бы увидеть тот самый тёплый взгляд, в котором можно было бы прочесть — «останься». Хоть раз. Но пока он молчал. Потому что боялся, что, если скажет вслух — всё разрушится. Он настолько увлёкся своими мыслями, своими чувствами, тяжёлыми и тёплыми одновременно, что и не заметил, как они с Юнги покинули пределы леса. Шум листвы сменился лёгким шелестом ветра, скользящего по траве, и свет — рассеянный сквозь листву — вдруг стал ярче, полнее, свободнее. Он поднял взгляд и остановился. Перед ними раскинулась поляна — широкая, залитая мягким дневным светом, усыпанная множеством полевых цветов. Они тянулись вверх, к солнцу, играя красками — от бледно-голубых и лавандовых до насыщенно-жёлтых и алых. Нежные бутоны колыхались на ветру, будто приветствуя их, расчищая для них путь в это спокойное, почти волшебное место. Чимин замер, чувствуя, как его сердце замирает от этой простой, но до боли красивой картины. Юнги остановился рядом, бросив взгляд в сторону омеги. — Думаю, нам следует немного отдохнуть, — спокойно произнёс он, опускаясь на колени прямо в траву. Его сумка с глухим шорохом упала рядом. — Мы довольно далеко забрели. Чимин кивнул, отозвавшись коротким взглядом. Он бросил свою сумку и, не теряя времени, аккуратно расстегнул её. — Ты прав, — согласился он, вытаскивая небольшое покрывало, свернутое в аккуратный рулон. Омега разложил его на траве с особой нежностью, как будто боялся смять лепестки, трепетно растущие вокруг. Солнце скользнуло по его лицу, по мягким чертам, по лёгким движениям рук, когда он устроился на ткани, поджав ноги и бросив взгляд в сторону альфы. Тот откинулся назад, положив руки в траву и слегка запрокинув голову к небу. Его глаза были прикрыты, ресницы отбрасывали лёгкую тень на бледную кожу, а на губах, которые казались такими мягкими, застыла едва заметная полуулыбка — спокойная и умиротворённая. Ветер мягко играл с его тёмными волосами, поднимая лёгкие пряди и перебрасывая их через лоб и висок. Чимин не мог отвести взгляд. Он снова поймал себя на том, что разглядывает каждую черту его лица, каждое движение — даже то, как его грудь размеренно поднималась и опускалась в такт дыханию. Он резко опустил взгляд, чуть смущённо прикрывая лицо рукой, будто мог скрыться от самого себя. Но внутри уже горело желание услышать больше, понять Юнги ещё глубже, стать к нему ближе. — Эм, — тихо произнёс он, словно опасаясь спугнуть тишину, — расскажи мне ещё немного о своей стае… И… почему ты на самом деле сбежал? Юнги сидел с закрытыми глазами, наслаждаясь тишиной, пока его мысли были далеко. Но он всё же решил рассказывать о своей стае. Кровавое племя. Это была последняя стая сильных волков, которые славились своими колоссальными размерами, выдающейся силой и уникальными способностями. Законы, по которым существовала их стая, были древними, жестокими и незыблемыми. Они не менялись на протяжении многих столетий, а их главный закон касался всех, без исключения. Их вожак, его отец, был тем, кто строго следил за тем, чтобы все соблюдали устоявшиеся порядки, к которым были приписаны и омеги, и альфы. В Кровавом племени омеги не считались главными, как в других стаях. Здесь главными были именно альфа-самки. Для Чимина эта информация стала полным сюрпризом. Он был потрясён, потому что в его стае такого не было. В их племени омеги могли быть как женщинами, так и мужчинами, но альфа-самок никогда не было. Он не знал, что такое вообще возможно. Но для стаи Юнги альфа-самки были символом силы и важности. Эти редкие существа были крайне ценными в их стае, а самок было всего три. Это его мать, старшая сестра, которая уже давно вышла замуж за другого альфу, и, наконец, его племянница — на ней Юнги должен был жениться, чтобы продолжить род истинного альфы. Чимин не мог понять, как это вообще возможно: почему в их стае единственная роль омеги ограничивалась лишь продолжением рода? Он пытался найти смысл в этих словах, но его мысли путались. Юнги пояснил, что он сам является «истинным альфой». Это объяснение не добавляло ясности для омеги, но и не оставляло места сомнениям. Быть истинным альфой означало, что оба его родителя были альфами, и благодаря этому он обладал уникальными способностями, которые ставили его на пьедестал среди всех остальных альф. Его феромоны были настолько мощными, что он мог подчинять себе волю любого альфы или омеги, заставляя их следовать его приказам. Это давало ему абсолютную власть, и это было важной частью их стаи. Он сбежал не потому, что его выгнали, а потому, что не мог больше оставаться в стае. Причина была проста, но невыносимо тяжела для него. Его отец, вожак, который не мог и не хотел слышать о желаниях своего сына, настаивал на браке с его племянницей. Это было частью традиции, частью того, что должна была стать его судьба. Однако для Юнги это было невыносимо. Ему было мерзко даже думать об этом. Он не мог представить себя рядом с молодой девушкой, с которой он буквально вырос вместе. Она была как сестра для него, но её возраст и назначенная роль в их стае теперь требовали, чтобы он взял её в жены, продолжив род «истинных альф». Когда ей исполнилось восемнадцать лет, этот вопрос был немедленно поставлен перед ним. Но никто не думал, что Юнги может иметь собственное мнение по этому поводу. Никто не хотел его слушать. Для них это было решено, и он был просто частью плана. Всё, чего он хотел сейчас — не свобода ради побега, не жизнь вне своей стаи, а возможность навсегда разрушить гнилое наследие, навязанное его отцом, который возводил силу в абсолют, а слабость считал преступлением. Особенно, если эта «слабость» была омежьей природой. Для него омеги были лишь средством поддержания численности племени, удобной тенью в цепи иерархии. Их желания, страхи, достоинство — всё игнорировалось, сводилось к биологической функции. И чем больше Юнги жил, тем сильнее он чувствовал отвращение ко всему, что с этим связано. Он не просто хотел бежать — он хотел изменить. Его мечта не заключалась в изгнании себя, а в свержении старого порядка. Ему нужно было доказать, что он может быть другим вожаком, что можно править иначе, не через страх и унижение. В глубине души Юнги уже знал: если слова не помогут, если уговоры и правда не пробьют броню старого вожака, он бросит ему вызов. Не ради власти. А ради того, чтобы стая больше не жила в страхе, чтобы омеги, такие как Чимин, могли когда-нибудь ступить на земли «Кровавого племени» и не дрожать от одного их названия. Они и не заметили, как лес вокруг постепенно наполнялся мягкими тенями, а небо раскрасилось в акварельные оттенки — золото плавно стекало в розовые переливы, растворяясь в сиреневой дали. История о жестоких законах, навязанных отцом, о будущей невесте, которая была ему почти сестрой, о вынужденной роли, которую он должен был сыграть лишь из-за крови в жилах… Всё это отзывалось в Чимине до боли знакомо. Выходит, они были не такими уж и разными. Чимин опустил взгляд, сжимая край покрывала, и его грудь сжалась от невыносимой горечи. — Мне… очень жаль, — тихо, с заметной дрожью в голосе произнёс он, не поднимая взгляда. — Жаль, что тебе пришлось пройти через всё это. Жаль, что ты был вынужден покинуть свой дом только потому, что захотел сам выбирать, как жить. Слова давались тяжело. Он говорил искренне, как будто открывая старую рану, которую давно пытался не замечать. — Знаешь… у меня тоже всё не так просто. Родители с утра до вечера только и твердят о моей свадьбе с альфой из соседней стаи. Им даже не важно, как я себя чувствую, что хочу. Главное — союз, долг перед стаей, имя, традиции. И… я будто бы исчезаю в этом всём. Никому и в голову не приходит спросить: «Чимин, а ты счастлив?» Он усмехнулся, горько и почти беззвучно. — Старший брат — вечно занят. А Тэхён… — он вздохнул и покачал головой. — Он живёт беззаботно, улыбается каждому новому дню. И я не виню его. Просто… я не могу быть таким. Я будто бы с самого рождения не имел права на свободу. Всё уже было решено за меня. Чимин замолчал, не дожидаясь ответа. Он лишь поднял глаза и посмотрел на альфу. В этом взгляде была и усталость, и надежда, и признание в том, что впервые за долгое время он может сказать всё, не опасаясь быть осмеянным или осуждённым. — Все эти дни, всё это время, что я был с тобой… я никогда не забуду. Никогда. Потому что только рядом с тобой я чувствовал себя собой. Не сыном вожака, не омегой, которого торопят замуж… Юнги по-прежнему молчал, но его взгляд не отвлекался ни на секунду. Он смотрел, как говорит омега — как дрожат губы, как в уголках глаз таится неуверенность и надежда вперемешку. Он слушал его до конца, будто каждая фраза имела особый вес. Омега вдруг слегка сдвинулся вперёд, переступив через край покрывала, и уселся ближе — почти вплотную, и всё вокруг на секунду замерло. Ни дуновения ветра, ни шелеста трав. Только дыхание двух волков, потерянных в чужом мире, но нашедших временное укрытие друг в друге. — Только с тобой… я чувствую себя в безопасности, — добавил Чимин почти шёпотом, глаза его были серьёзны, как никогда. Но альфа опустил взгляд на руки, сжавшие колени, будто собирался с мыслями. Он чувствовал то же самое. Те дни, проведённые с омегой, стали для Юнги чем-то большим, чем просто укрытие от своего прошлого. Омега был для него не случайной душой, забредшей в его одиночество, а кем-то, кто стал воздухом, которым он дышал. Тем самым огнём, что не обжигает, а согревает. И он не боялся. Не боялся, что он — изгой. Что ослушался отца, ушёл из стаи, разрушил ожидания рода и традиций, которым поклонялись поколениями. Он не боялся даже того, что чувствует к омеге, который должен был принадлежать другому. Омеге, что был первенцем вожака соседней стаи, тем, кого берегли для союза, как последний драгоценный камень. Это было как откусить запретный плод. Преступно. Опасно. Но невозможно не захотеть ещё. Юнги поднял взгляд и встретился с глазами Чимина. Ни страха, ни сомнений — только искренность и то чувство, которое больше не могло быть спрятано. Он не сказал ни слова, но взгляд его говорил обо всём: «Я чувствую то же самое. И если ты шагнёшь — я пойду за тобой. Куда угодно». Юнги опустил взгляд ниже, который остановился на губах омеги — мягких, чуть приоткрытых, будто тот затаил дыхание. Всё внутри него вспыхнуло, как огонь, разгоревшийся от одной искры. Желание коснуться этих губ, попробовать их вкус, охватило его с такой силой, что остановиться стало невозможно. Он приблизился, почти неслышно, будто опасался спугнуть этот момент. Между ними не осталось ни сантиметра воздуха, ни сомнения, ни страха. Только напряжённое ожидание, в котором они оба затаили дыхание. Юнги чувствовал, как феромоны омеги начали распространяться вокруг, тёплой волной перебивая даже аромат полевых цветов. Это было приглашение — без слов, без прикосновений. И это было всё, что ему нужно. Он медленно наклонился ближе, почти касаясь. Его губы, наконец, коснулись губ Чимина. Осторожно. Мягко. Как прикосновение весны после долгой зимы. Этот поцелуй не был страстным или жадным — в нём было что-то почти святое. Целомудренное. Почти трепетное. Но к сожалению поцелуй длился недолго. Альфа сам решил резко отстраниться, будто его обожгло. Его грудь тяжело вздымалась, щёки алели, губы были влажными, а взгляд — растерянным. Чимин, едва отдышавшись, поднял на него глаза. Он сразу заметил в них мимолётную тень страха — не перед ним, нет, — а перед самим собой, перед тем, что только что произошло. Осознание. Последствия. То, что между ними не должно было случиться. Но Чимину было всё равно. Он смотрел на Юнги мутным от эмоций взглядом, полным желания. Его грудь сжалась от потребности, от нарастающего отчаяния — ему было мало. Невыносимо мало. Он не хотел отпускать его. Не мог. И не собирался. И прежде чем альфа успел что-либо сказать или подумать, Чимин резко подался вперёд и сам поцеловал его. Жадно. Сильно. Без колебаний. Его губы уверенно накрыли губы альфы, словно он отчаянно пытался доказать, что это правильно. Что они — правильны. И в этом порыве не было ни страха, ни сомнений. Юнги на секунду замер, ошеломлённый дерзостью омеги. Но когда тот потянул его за шею, притягивая ближе, прижимаясь тесно, не оставляя расстояний между их телами — альфа понял, что это не порыв. Это выбор. Это его омега говорит: «Не отпускай». И Юнги подчинился. Принял. Как приглашение. Как знак. Как точку отсчёта. Потому что теперь он знал — назад дороги больше нет. Он ответил с не меньшей силой. Его руки уверенно, но с бережной осторожностью обвили тонкую талию омеги, притягивая его ближе, так, чтобы не осталось ни капли расстояния между ними. Язык его мягко скользнул в чужой рот, сплетаясь с языком омеги. Их обоих бросило в жар. Воздух будто стал гуще, наполненный не только ароматами весенних цветов, но и феромонами, что клубились между ними в теплых волнах. Юнги аккуратно опустил омегу на покрывало, не прерывая их поцелуя. Его руки ласково скользили по тонкой линии бедра, по мягким изгибам спины, будто запоминая каждую черточку этого тела — такого чистого, светлого и никем не тронутого. Он не торопился. Каждый жест, каждое движение было будто молитвой — бережной, настойчивой, преданной. В этот момент Юнги видел перед собой не просто омегу. Он видел сердце, полное любви, душу, стремящуюся к свободе, глаза, в которых он утопал с первого взгляда.