Между волком и луной

Оставшийся день для Чимина прошёл в тягучей тишине. Папа практически не отходил от него и строго запретил выходить из дома. Отец же был более резок. В течение дня он не раз заводил разговор о будущем и долге. Высказывал нотации, напоминавшие о правилах, об ответственности перед стаей и необходимости воспринимать грядущую церемонию со всей серьёзностью. К вечеру разговор пошёл в иное русло. Тема зашла о границе и тревожных вестях. Альфам становится всё сложнее выходить на охоту, потому что в северной части леса стало по-настоящему опасно. Участились нападения. Чужие волки стали дерзкими, будто что-то их подстёгивает. Даже сильнейшие охотники стали возвращаться с ужасными ранениями. Это сказано было без эмоций, но Чимин почувствовал, как холод разлился по спине. Каждое слово отца отдавалось в его груди тревожным эхом, потому что он знал, с кем, возможно, связан этот всплеск опасности. Он чувствовал, как сердце сжимается от страха: за Юнги, за себя, за всех. Он слушал, кивая, делая вид, что всё воспринимает как положено, но внутри него бушевал шторм. День закончился не тишиной, а тревогой, с которой он остался один, глядя в ночное небо сквозь окно своей комнаты. Серое утро только начинало проклёвываться сквозь сгущённую синеву предрассветного неба, когда Чимин, затаив дыхание, тихо выскользнул из дома. Всё вокруг ещё дремало — дома, лес, его родная стая. Только первые птицы, словно по очереди, начинали выводить свои одинокие, ещё неуверенные трели. Омега несся вперёд на своих двоих, будто спасался от собственного сердца. Его дыхание сбивалось, но он не останавливался, пока наконец не добрался до знакомой пещеры. Альфа всё ещё спал на тёплом покрывале, что Чимин оставил в прошлый раз. Костер едва мерцал, согревая альфу от холодного ночного воздуха. Тот, услышав движение, тут же открыл глаза. Мгновение — и его взгляд метнулся к омеге. И сразу — тревога. Он сел, не отрывая от того взгляда. Омега сорвался, почти бегом бросился к нему, рухнув на колени и заключив в объятия, прижавшись щекой к его широкой груди, к живому теплу, которое было единственным его утешением. Юнги резко вздрогнул от неожиданности, но тут же заключил его в крепкие объятия в ответ. Он почувствовал, как омега дрожит мелкой, бессильной дрожью, будто всё в нём вот-вот рассыплется. — Что случилось? — хрипло, ещё не до конца проснувшись, произнёс Юнги, мягко отстраняясь, чтобы увидеть его лицо. — Ты пахнешь тревогой… и сыростью… — Я… я… — Чимин не смог сдержаться. Его губы дрожали, а вместе с ними сорвался вздох, наполненный сдавленным рыданием. Слёзы заструились по щекам, он всхлипнул, захватывая руками Юнги за спину, будто боялся, что тот исчезнет. — Я не знаю, когда смогу увидеть тебя снова, — выдохнул он в его грудь, голос срывался, — я прибежал только для того, чтобы сказать тебе… что я не знаю, что мне делать… Он поднял голову, взглянув прямо в глаза. — Моя свадьба с альфой Чон из соседней стаи… она уже завтра, Юнги… Завтра. Слова, словно приговор, прозвучали в стенах пещеры, разбивая тишину. Альфа замер, не отрываясь от Чимина, и лишь его руки крепче обвили дрожащее тело, словно хотели защитить от всего мира, который вот-вот разрушит их обоих. — Я не хочу выходить за него замуж… не хочу быть его омегой… и проходить этот… ритуал спаривания с ним… Юнги застыл. Его руки, до этого нежно прижимавшие омегу к себе, вдруг ощутимо напряглись. Всё тело стало словно из камня, в глазах сверкнула хищная вспышка, а в челюсти болезненно дернулась скула. Он знал, конечно, как проходят свадебные церемонии. Теперь речь шла о Чимине. Его Чимине. Мысль о том, что кто-то другой, чужой, не заслуживший даже прикосновения, посмеет прикасаться к его омеге, вызывала ярость, которая прожглась внутри него в каждом нерве, в каждой мышце. Юнги бы зарычал, если бы не тонкое дрожащие тело в его руках. Он опустил лоб к плечу омеги, глубоко вдохнув его аромат, словно желая навсегда сохранить его в себе. — Ты не должен проходить через это… Ни с кем, кроме того, кого ты сам выбрал. И я… я не позволю, чтобы тебя тронул другой. Без слов он склонился ниже и осторожно коснулся губами его лба, оставляя нежный поцелуй. И отстранился, взяв его лицо в ладони и большим пальцем смахивая оставшиеся слёзы. — Мы что-нибудь придумаем. Я не отдам тебя. Никому. Весь оставшийся день Чимин словно заново учился дышать. Будто пытался морально собрать себя по кусочкам. Ему пришлось вернуться домой и снова оставить Юнги и теперь не от кого было дождаться поддержки. Тэхён, обычно всегда рядом, исчез. Чимин не знал, куда тот подевался, но заметил его отсутствие за общим приёмом пищи. Даже когда младший брат всё же появился, он не сказал ни слова. Не посмотрел. Не улыбнулся. Лишь молча сидел, не прикасаясь к еде, с застывшим выражением лица. И Чимин не знал — то ли это была обида, то ли боль, то ли просто немая реакция на приближающееся событие, которое и сам Чимин с трудом мог принять. Он чувствовал себя одиноким. Один на один с завтрашним днём, который был чужим ему с самого начала.

***

День, которого Чимин так боялся, наконец настал. Он открыл глаза, но облегчения не было — только глухая тяжесть внутри и ноющее чувство безысходности. Под глазами — глубокие тени, как последствия бессонной ночи. Он поднялся, не торопясь. Каждое движение давалось с усилием, словно собственное тело ему сопротивлялось. Натянув на себя обычную одежду, он спустился по ступенькам и, словно по инерции, вышел из дома. — Доброе утро, старший омега семьи Пак, — услышал он мягкий голос той же соседки. — Доброе утро, омега семьи Ан, — ответил он с привычной улыбкой, которую выработал за годы, как маску. Она была вежливой, красивой, но безжизненной сегодня. Он шел дальше, а голоса будто всплывали из утреннего воздуха один за другим, как заученная молитва: — Доброе утро, наследный омега. — Благословенного дня, старший омега семьи Пак. — Доброе утро, альфа семьи Чой, — проговорил он в ответ, сдержанно кивая, чувствуя, как под кожей закипает тонкая струйка раздражения. Не на них, не на эти формальности — на всё. На эту реальность, в которой он должен был сегодня улыбаться, покорно кивать, надевать наряды и готовиться к тому, чтобы отдать себя тому, кого не любил. Сегодня был день, в который он должен был сказать «да»… Но внутри него всё кричало: нет. Пока он шагал по узким тропинкам родной деревни, его взгляд то и дело цеплялся за мельтешащие фигуры: кто-то развешивал украшения из свежесрезанных цветов, кто-то перетаскивал корзины с ягодами, а у большого кострища омеги накрывали длинные деревянные столы, покрывая их расшитыми полотнами и сервировочной посудой, которую берегли именно для таких торжеств. Альфы из охотничьего сектора проверяли оружие, кто-то уже вернулся с первой утренней охоты, протягивая свежую дичь поварам. Юные омеги сновали между домами с охапками тканей и украшений, наполняя пространство безудержным гомоном и звонким смехом. Даже старейшины покинули свои дома, наблюдая за процессом с крыльца, давая мудрые советы, сопровождаемые уважительными поклонами и одобрительными кивками. Чимин остановился на краю одной из главных площадей деревни, где омеги сновали туда-сюда, ловко развешивая гирлянды из сухоцветов, расставляя кубки, зачищая каждую деталь. И, как всегда, в центре этого крошечного урагана находился его папа. Старший омега, несмотря на свою мягкость и утонченность, сейчас был настоящей бурей спокойного контроля. Он умело раздавал указания, держа в руках список и, казалось, видя всё сразу: и криво поставленные стулья, и запутавшиеся в лентах омеги, и слегка не по центру расположенный алтарь. И вдруг, среди всего этого движения, Бэкхён, словно почувствовав чей-то взгляд, обернулся. Его глаза тут же встретились с глазами сына — усталыми, опустошёнными, чуть подёрнутыми тревогой. Он сделал лёгкий жест рукой, приглашая Чимина подойти. Омега, не заставляя себя ждать, медленно двинулся вперёд. — Проснулся наконец, — с мягкой улыбкой сказал Бэкхён, легко коснувшись ладонью плеча сына. — А я уж начал думать, что тебе понадобится помощь, чтобы встать с постели в такой день. Чимин отвёл взгляд, пытаясь скрыть усталость и смятение, но всё равно выдавил из себя вежливую улыбку: — Я просто плохо спал… Наверное, слишком много всего в голове. Бэкхён кивнул с пониманием, не настаивая и не копаясь глубже, лишь погладил его по спине. — Это нормально. День важный, всё должно пройти достойно. Ты — наследный омега семьи Пак, и сегодня ты сделаешь важный шаг. Мы все гордимся тобой. — Спасибо, папа… — Тебе нужно привести себя в порядок. Я попросил Сокджина и Тэхёна подготовить тебя, пока буду занят. Они ждут тебя в купальне. Чимин лишь кивнул на слова отца, стараясь сохранить на лице спокойствие, хотя внутри всё будто сжималось в комок. Без лишних слов он развернулся и направился в сторону купальни. Купальня была наполнена лёгким паром и запахом душистых трав. Там, в центре, у большой деревянной бочки, наполненной водой, стоял Сокджин. Его руки ловко двигались, бросая в воду пучки засушенных растений, перемалывая порошки и добавляя в горячую воду таинственные смеси. — Ты пришёл, братец, — не оборачиваясь, проговорил старший с привычной тёплой улыбкой. — Ты вовремя. Я почти закончил. Чимин прошёл чуть глубже внутрь, воздух приятно щекотал кожу. — Где Тэхён? Сокджин пожал плечами, наконец повернувшись к нему: — Сам не знаю. Мы ещё не пересекались сегодня, — он отнёс несколько колбочек на столик в углу и начал раскладывать их, освобождая руки. — Ты можешь раздеваться. Не говоря ни слова, Чимин начал медленно снимать с себя одежду. Движения его были вялыми, как будто каждый слой ткани был вдвое тяжелее обычного. Но ни стеснения, ни смущения в этом не было — перед братом он был как перед зеркалом. Обнаженное тело дрожало не от холода, а от внутреннего напряжения, а взгляд оставался затуманенным, как будто он всё ещё не проснулся… или не хотел просыпаться в этот день вовсе. Чимин тихо подошёл к бочке, из которой поднимался пар с густым, терпким ароматом трав. Вода внутри слегка колыхалась, отражая приглушённый свет, падающий с маленького окна. Он на мгновение замер, будто обдумывая, стоит ли вообще туда лезть, но брат уже оказался рядом. — Осторожно, дай руку, — мягко сказал он и, взяв младшего за запястье, аккуратно помог ему опуститься в горячую воду. Чимин медленно погружался, а в нос моментально ударил пряный, насыщенный аромат трав: горечь полыни, сладость лаванды, терпкость корня… — Что ты тут наколдовал? — недовольно поморщившись, тихо пробормотал он, моргая от резких запахов, слегка морщась. Сокджин лишь усмехнулся, присев рядом и взяв в руки мягкую ткань — грубоватую, но пропитанную настоем. — Магия целителя, — с иронией в голосе произнёс он и осторожно начал натирать плечи брата. — Эти травы… помогут перебить феромон. Он всё ещё на тебе, братец. Чимин вздрогнул, но ничего не ответил. Он знал, что брат говорит о феромоне Юнги. — Это… обязательно? — Если альфа Чон почувствует на тебе чужой феромон, вряд ли ему это очень сильно понравится. Чимин лишь фыркнул, отвёл взгляд в сторону, к тёмной воде, в которой мерцали травинки. «А мне всё равно», — подумал он с глухим раздражением. — «Пусть не нравится. Я не его. Мой альфа уже пометил меня, чтобы ни один чужой и близко не подошёл…» Он сжал пальцы под водой, ногти болезненно вонзились в ладони. Но его размышления резко оборвал резкий шум открывающейся двери. — Простите, что опоздал! — вбежал в купальню запыхавшийся Тэхён, румянец от бега горел на его щеках. Сокджин, едва бросив на него взгляд, сухо кивнул: — Давай помогай. Нам нужно всё закончить до прихода отца. Тэхён молча кивнул, поспешно скинул лишнюю одежду и подскочил к ним, сразу же принявшись натирать травяным настоем спину Чимина с другой стороны. В комнате вновь установилась тишина, только шелест воды и запахи горьких трав заполнили воздух. Чимин сидел между братьями, стиснув зубы. Он знал — дальше будет только труднее. Ближе к вечеру, когда солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в золотисто-розовые тона, деревня окуталась атмосферой трепетного ожидания. Все приготовления к свадьбе были завершены. Повсюду царила оживлённая суета: альфы устанавливали и разжигали фонари, которые ровными рядами освещали улицы, омеги расставляли последние украшения из цветов и лент, развешивали благословляющие символы на входах в дома и вдоль тропинок. В доме Паков царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ткани, шорохом шагов и взволнованным голосом Бэкхёна. — Чимин-и, ты невероятный! — воскликнул старший омега, затаив дыхание от волнения. Его руки ещё слегка дрожали после того, как он завершил последние штрихи на образе сына. — Такой красивый… как из сказаний о богах. Сокджин, стоявший чуть в стороне, одобрительно кивнул, внимательно осматривая брата с головы до пят, словно впервые увидел его по-настоящему взрослым. — И правда. Чимин стоял перед ними, слегка опустив голову, не в силах смотреть на себя в зеркало, что стояло неподалеку. На нём было то самое белоснежное одеяние — лёгкое, почти полупрозрачное, из тонкой ткани, струящейся по телу. Оно оставляло открытыми руки и ключицы, лишь слегка обвивая торс, подчёркивая его изящную фигуру. Поверх этого одеяния на плечи был наброшен плащ из белой шкуры зверя — знак статуса и чистоты. Плащ был закреплён на груди серебряной застёжкой в форме цветка луговой лаванды. Волосы Чимина были аккуратно зачёсаны назад, вплетённые в тонкие косы, украшенные серебристыми нитями. Его кожа сияла мягким светом благодаря нанесённому благовонию, а на запястьях покоились тонкие браслеты. Он был воплощением чистоты, благородства… и трагедии. Но никто этого не видел, кроме него самого. Ведь он не был чистым, не был благородным. Он продолжает врать всей стае о своей незаконной любви к чужаку. Но кого бы это сейчас волновало, кроме него самого? Ведь правду знает только его старший брат. Чимин даже не замечал, как на него смотрел Тэхён в этот момент. Точно также, как он смотрел на себя: обреченный, нежеланный вступать в союз с тем, кого не любил. Церемония началась, как только последние лучи солнца скрылись за горизонтом, уступив место мягкому мерцанию фонарей, зажжённых по всей деревне. Они озаряли тропинку, ведущую к священному кругу — месту, где на протяжении столетий проводились свадебные ритуалы. Вокруг собралась вся стая. Альфы стояли по правую сторону, омеги — по левую. Все были одеты в торжественные наряды, украшенные традиционными узорами и цветами семей. Люди перешёптывались, предвкушая главное действо, и лишь старейшины молчали, внимательно наблюдая за происходящим. Чимин вышел из дома, сопровождаемый родителями. Его шаги были медленными, почти невесомыми, и каждый его вздох давался ему с трудом. Грудь сжимала тяжесть неизбежности. Он чувствовал на себе десятки взглядов: одобрительных, восхищённых… Но только не взгляда того, кого он хотел бы сейчас видеть рядом. По традиции он шёл по алой дорожке, усыпанной лепестками белых цветов. Позади него раздавались ритуальные напевы омег, наполнявшие воздух меланхоличной, почти заунывной гармонией. Всё происходящее было красиво… если бы не тот ком в горле, сдерживающий крик. У священного круга его уже ждал альфа — Чон Чонгук. Высокий, в парадной одежде своего рода, с холодным выражением лица. Его поза была статной, но в глазах не было никакого тепла. Чимин остановился напротив него, опуская взгляд в землю. Когда настал торжественный момент, и все голоса стихли, на поляне воцарилась гнетущая, обволакивающая тишина. Старейшина — седовласый альфа с глубоко посаженными глазами и суровым голосом, шагнул вперёд, держа в руках свиток с древними письменами. Он раскрыл его, подняв к свету пламени, и, глядя на собравшихся, начал громко зачитывать слова. — Сегодня, в ночь, когда солнце уступает дорогу луне, мы, в присутствии духов предков, благословляем союз омеги семьи Пак и альфы семьи Чон из стаи Ярких земель. Прежде чем союз будет скреплён, альфа обязан доказать силу, отвагу и способность обеспечить своего омегу. Принести жертву, достойную древнего долга крови и заботы. Альфа Чон, покажи, чего ты достоин. Чонгук без слов вышел вперёд. За ним двое альф пронесли тушу огромного оленя, чья величина вызвала ропот в толпе — зверь был действительно крупен, с широкими рогами и мощной грудной клеткой. Его сердце уже было вынуто — всё по обряду. Оно покоилось в миске из резного камня, ещё тёплое, пульсирующее, как будто не до конца умершее. Чонгук встал на одно колено и, подняв миску с сердцем над головой, произнёс: — Я, Чон Чонгук, первородный альфа своего рода, поклялся силой и кровью, что защищу своего омегу. Принёс дичь, одолел зверя один, чтобы доказать, что достоин стать тем, кто будет рядом. Моя охота — моя клятва. Толпа взорвалась одобрительным гулом. Старейшина кивнул и обратился к Чимину: — Теперь ты, омега рода Пак, должен дать знак согласия. Принять плоть подношения — как символ признания силы своего альфы. Сделаешь ли ты это, Пак Чимин? Чимин застыл. На него уставились десятки глаз. Сердце гулко стучало в ушах. Он видел перед собой это сердце — влажное, горячее, всё ещё пахнущее лесом, кровью, жизнью. Он знал, что должен сделать, если хочет довести церемонию до конца. Но он всей своей лживой душой этого не хотел. Медленно, словно во сне, он сделал шаг вперёд. Всё вокруг будто растворилось. Мир сузился до одной лишь каменной чаши, что покоилась в протянутых руках альфы. Его будущего мужа. Его тюремщика. С замиранием сердца он потянулся, пальцы нерешительно коснулись её холодного края. Он взял сердце зверя, тяжёлое, плотное, влажное. Его руки моментально покрылись горячей, липкой кровью, струящейся по запястьям и стекающей по локтям на землю, впитываясь в траву и землю под ногами. Чимин смотрел на него, не отводя взгляда. Руки дрожали. Тошнота подступила к горлу, перекрывая дыхание. Он не слышал ни голосов, ни одобрительного гула, ни слов старейшины. Всё исчезло. Остался только он, кровь, и сердце. А где-то глубоко внутри — слабый голос, умоляющий не делать этого. Не соглашаться. Но выбора не было. Он закрыл глаза — и откусил кусок. В толпе раздались одобрительные выкрики и восклицания. Альфы выли, омеги хлопали в ладоши, старейшины кивали с одобрением. А внутри Чимина — что-то оборвалось. Нет. Он это ни за что не проглотит. Жаркое, солоноватое, оно разрывалось под зубами, как плотная, ещё пульсирующая ткань. Желудок скрутило. Пока все ликовали, наслаждались торжеством и завершением ритуала принятия альфы, как супруга, Чимин незаметно для всех поднёс окровавленную ладонь к своему рту и выплюнул окровавленный кусок мышечной ткани. В тот момент, когда старейшина вновь поднял руки, призывая всех к тишине, Чимин бросил кусок на землю, спрятав под своей ногой. Торжество стихло, отодвинулось в сторону. Пальцы всё ещё были в крови. Сердце его билось слишком громко, слишком быстро. И где-то в груди всё ещё звучал голос: «Беги! Беги!» И тогда из-за спины бесшумно подошли две омеги. В лёгких белых накидках, с опущенными взглядами. Одна осторожно взяла его за ладони и начала вытирать тёплую кровь влажной тканью, оставляя после себя лишь прохладные следы. Другая — прикоснулась к его лицу, мягко убирая алые разводы у пухлых губ. Чимин даже не шелохнулся. Он всё ещё был где-то между дыханием и криком, между ритуалом и реальностью. А старейшина, не оборачиваясь, продолжал зачитывать священные слова. — И теперь настал черёд завершить союз. Закрепить его древним обрядом единства плоти и феромонов. Прошу старшего омегу семьи Пак — принести священный кубок. Тишина окутала пространство. Все взгляды устремились к Сокджину, который уже стоял в стороне, прижимая к груди сосуд из чёрного камня, инкрустированный серебром. Внутри — особая жидкость, ритуальное зелье, созданное не просто для обряда, но для того, чтобы тело омеги смирилось. Чтобы притупить боль, усилить феромоны, раскрыть инстинкты… заставить забыть разум. Сокджин, как опытный лекарь, знал состав этой смеси до последней травинки. Сам собирал, сам измельчал. Его руки не дрожали, но сердце сжималось в узел. Он сделал шаг вперёд. Ветер тронул подол его лёгкого плаща, трава мягко хрустела под ногами. Он шёл к своему любимому младшему брату и видел, как тот стоит с глазами, полными ужаса. В этих глазах не было ничего от готового к спариванию. Лишь паника. Лишь бессилие. Сокджин остановился перед старейшиной и протянул кубок. Но внутри у него всё кричало: «Прости меня, Чимин-и». Старейшина, получив кубок из рук старшего омеги Пак, склонил голову в знак благодарности. — Да воздастся семье Пак за чистоту рода, за преданность традициям и за силу духа, — произнёс он, а затем высоко поднял кубок над головой, чтобы все могли видеть. — Этот напиток — благословение предков, их дар. Омега должен выпить его до последней капли, чтобы телом, духом и феромоном быть связанным с избранным альфой. Затем он плавно опустил руку, поднося кубок к Чимину. — Прими его, наследник стаи, и испей до дна. Чимин с трудом вытянул руки. Его пальцы дрожали, будто бы весь воздух вокруг стал ледяным. Кубок, когда он взял его, показался тяжёлым, чужим. Он медленно опустил взгляд внутрь. Жидкость розового оттенка, полупрозрачная, чуть вязкая, источала лёгкий аромат мяты и сладких трав, но Чимину казалось, что пахнет она как конец. Нижняя губа задрожала. Он не мог её остановить. Ни дрожь в руках, ни ту пустоту, что расползалась по груди. Медленно он поднял глаза. И увидел папу, который стоял среди омег с прижатыми к груди руками, а на глазах блестели слёзы. Толи от радости, толи от сожаления. Чимин не мог этого понять. А отец стоял гордо и величественно рядом с отцом Чонгука. В его глазах он увидел лишь гордость и удобрение, а на лице впервые была мягкая улыбка. Но настоящую боль Чимин увидел не там. Он увидел её в глазах Тэхёна, стоящего чуть в стороне, рядом с Сокджином. Младший брат опустил взгляд, будто не мог вынести этого зрелища. Рядом Сокджин стоял, как камень, но в глазах у него было застывшее отчаяние. Только они двое, только родные, смотрели на него не как на наследника, не как на символ традиции, а как на просто Чимина. Их брата. Он, с кубком в руках, медленно развернулся и сделал шаг к Чонгуку. Тот смотрел прямо ему в глаза, уверенно и спокойно ожидая, когда он наконец примет судьбоносное решение. Горло пересохло, как будто песок застыл внутри. Металлический привкус крови всё ещё оставался во рту, тяжело напоминая о предыдущем ритуале. Поднеся кубок к губам, Чимин вдохнул… и начал пить. Жидкость обжигала горло, была тягучей и странной. Он пил медленно, не отрывая от альфы взгляд, стоящего напротив. И чем больше он пил, тем сильнее сжималась его грудь. Где-то в толпе слышался ритмичный шёпот, предвкушение, восторжанный трепет. А между ними двумя всё та же безмолвная тишина. Чонгук стоял спокойно, но в его глазах мелькнула тень, когда он увидел, как по щеке омеги скатилась единственная слеза. Чимин не хотел, чтобы кто-то видел. Он держался до последнего. Но все же дал слабину и позволил единственной слезинке скатиться по своей щеке. Когда последний глоток исчез в его горле, кубок опустел, а толпа снова взорвалась ликующими возгласами, старейшина приблизился и с благоговением принял кубок из его трясущихся рук. — Благодарим тебя, омега рода Пак, — произнёс он громко и чётко. — Ты доказал свою преданность, своё смирение. Теперь — последний шаг. Он повернулся к собравшимся. — Омега должен убежать в лес, как требует древний закон. А избранный альфа должен догнать его и заявить свои права. Только тогда союз будет считаться завершённым. Сердце Чимина бешено заколотилось. Воздуха не хватало. Но он кивнул. И, не дожидаясь ни чьих слов, резко развернулся и бросился прочь — в сторону леса к южной границы. Чимин бежал, не разбирая дороги. Его ноги срывались с земли в панике, тело двигалось само по себе, будто инстинкты заглушили всё остальное. Сердце колотилось в груди так, словно хотело вырваться из клетки. Он чувствовал, как жидкость, которую он выпил, начала действовать. В теле вспыхивал жар, ноги становились ватными, дыхание всё более рваным и тяжёлым. С каждой секундой ему становилось труднее, кожа горела, а разум всё сильнее затуманивался. «Нет… ещё немного. Только не сейчас…» — умолял он в мыслях, уговаривая своё тело не сдаться и не упасть. Тропы были знакомы, он знал каждый поворот, каждый корень, каждую впадину на этом пути. Он направлялся ближе к границе… ближе к нему. Только там, только в той пещере он мог почувствовать себя в безопасности. Юнги… — имя вспыхнуло в сознании как вспышка света в кромешной тьме. А если добежать до него? Скрыться? Спрятаться в знакомых объятиях. Но сзади уже чувствовалась вибрация. Это был Чонгук. Альфа уже начал охоту. Чимин сорвался ещё быстрее, почти в отчаянии, почти без дыхания, с болью в груди и безумной надеждой, что ему хватит сил… добежать. Добежать и выбрать самому, кто будет его альфой. Но он оступился. Его нога зацепилась за корень, скрытый под опавшей листвой, и тело с глухим шлепком рухнуло на землю. Колени содрались в кровь, руки дрожали, упираясь в грязную подстилку леса. Из губ вырвался жалобный, сдавленный всхлип. — А-а… — выдохнул он, прижав ладонь к животу, где разливалась ноющая, сверлящая боль. Его скрутило, резко, как от удара. Жар теперь обволакивал каждую клеточку, тело становилось чужим и непослушным. В ушах звенело, а в голове плыло. И вдруг — вой. Протяжный, низкий, мощный, предупреждающий, что альфа напал на след. Омега замер, дрожа, словно в лихорадке. — Нет… нет… пожалуйста… — выдохнул Чимин, из последних сил пополз, но движения были жалкими. Он почти не чувствовал ног. И тут — хруст кустов. Огромный силуэт вырвался из чащи, и перед ним с глухим рыком предстал волк с шерстью глубокого стального цвета, с холодным отливом. Его глаза горели первобытным инстинктом, дыхание вырывалось паром в холодном воздухе. — Пожалуйста, альфа Чон, не делай этого! — сорвалось с губ Чимина. Слёзы заливали лицо, мешаясь с грязью и кровью, что капала с разбитых колен. Но волк не реагировал. Всё, что чувствовал Чонгук — это течный омега перед ним, чьи феромоны разносились вокруг, такие густые, сладкие и манящие. И для альфы сейчас не существовало ничего, кроме одного: омега принадлежал ему. И он пришёл заявить на него свои права. Чимин уже не плакал — он выл, кричал в истерике, срывая голос и захлёбываясь в рыданиях. Он дрожал всем телом, сползая назад, пока спина не уперлась в ствол дерева. Но Чонгук, в зверином обличии, будто не слышал. Его лапы шаг за шагом приближали его к омеге. И вдруг… Раздался оглушительный, яростный рёв, от которого деревья задрожали листвой. Из соседних кустов вылетел другой волк крупнее самого Чонгука. Его шерсть была глубоко чёрной, как ночное небо без звёзд, а глаза — светились алым, пугающе ярко в сгущающемся сумраке. Он взревел, оголив клыки, встал между Чимином и другим альфой, взъерошив шерсть и выгнув спину в готовности к атаке. Он рычал и скалился. Чимин от неожиданности отпрянул, но его слёзы внезапно остановились. Вместо страха пришло… спокойствие, когда почувствовал знакомый феромон — сильный, обволакивающий, родной. Он узнал его. Чонгук зарычал в ответ, показывая, что не собирается уступать. Его лапы вонзались в землю, а взгляд был безумно упрямым. Но чёрный волк тоже не собирается уступать. Он прыгнул (не в атаку, но с предупреждением), резко сократив дистанцию, рывком в сторону другого, расправив лапы и вонзившись взглядом в глаза напротив. И тогда Чонгук почувствовал это — необычный феромон, тяжёлый, давящий, пропитанный территориальностью, гневом и чем-то гораздо более опасным. Он сбил дыхание, приглушил инстинкты, и Чонгук впервые отшатнулся, заскулил на секунду, почувствовав, как лапы предательски дрогнули. Чёрный волк зарычал вновь, как будто давая последнее чёткое предупреждение. Чонгук, дрогнув, резко развернулся, хрипло всхлипнув, и тут же скрылся в кустах, растворяясь в лесной гуще. Чёрный волк, всё ещё рыча сквозь зубы, постоял с минуту, наблюдая, как исчезает соперник. А потом медленно опустил голову, поднял хвост, выпрямился и величественно обернулся к своему омеге. Чимин всё ещё лежал на земле, с поцарапанными коленями и обессиленным телом. Он смотрел в глаза зверю, затаив дыхание, с надеждой и трепетом в голосе прошептав: — Ю-Юнги… Ты пришёл… пришёл за мной… Чёрный волк тихо проскулил, взгляд его стал нежнее, его некогда алые глаза снова приобрели янтарный оттенок. Он шагнул ближе, опустившись на передние лапы, приблизился к лицу омеги и мягко лизнул его щёку, убирая солёные дорожки слёз. Чимин захлопнул глаза, прижавшись лбом к лбу зверя. Он дышал тяжело, всё его тело тряслось от усталости, страха и… облегчения. Юнги, всё ещё в зверином обличии, встревоженно зарычал, опускаясь ещё ниже, пока его морда не оказалась у израненных коленей омеги. Он осторожно, заботливо вылизал сочащуюся из ран кровь. Чимин вдруг смутился, сведя колени, когда ощутил, как между ног всё горело и пульсировало, разбуженное зельем, выпитым ранее. Ему было неловко… но Юнги не отступил. Он не чувствовал отвращения, только ярость, что омегу довели до такого состояния. Он аккуратно, почти с благоговением, обнял омегу мордой, прижимаясь к его животу, как бы говоря: «Я здесь. Теперь я тебя не отдам». Чимин, всхлипывая, запустил пальцы в густую, чёрную шерсть, всем сердцем благодарный божествам, что всё так обошлось. Когда его дыхание понемногу выровнялось, а всхлипы стихли, он дрожал уже не от страха, а от болезненного жара. Юнги это почувствовал. Его волчий нос дёрнулся и он тихо зарычал, не от злости, а от необходимости. Они не могли больше здесь оставаться. Стая омеги была где-то рядом. Кто угодно мог напасть на их след. Мощный чёрный волк встал, тяжело поднявшись на лапы. Его взгляд вновь упал на омегу, настойчивый, но всё такой же тёплый. Он опустился чуть ниже, прижимаясь к земле грудью, слегка подставив широкую спину. Чимин сразу понял. Омега, с трудом поднявшись на дрожащих ногах, медленно переложил ладони на его тёплую, крепкую спину. Волк замер, позволяя ему устроиться как можно удобнее. Когти утонули в мху, напряжённые мышцы под шерстью вздрогнули в ожидании. Чимин прижался к нему всем телом, доверяя себя целиком. И Юнги понёс его вперёд — туда, где было безопасно. Туда, где ничей чужой запах уже не мог бы касаться его омеги. Путь до пещеры занял немного времени. Юнги мягко ступал лапами по каменному полу, пока не подошёл к самому центру пещеры, где на мягкой шкуре и складках любимого покрывала омеги было устроено настоящее гнездо. Альфа тщательно повторил контуры привычного укрытия омег: в центре было углубление, вылепленное под его тело, края — приподняты, защищены свернутыми слоями ткани, создавая ощущение безопасности. Чёрный волк остановился прямо перед гнездом и медленно опустился на передние лапы, позволяя Чимину соскользнуть со спины. Омега, как будто лишённый сил, просто сполз в это тепло и мягкость, упав телом на свое мягкое покрывало. Альфа отступил назад только для того, чтобы перейти в свой человеческий облик, полностью обнаженный. Не проронив ни слова, он медленно опустился в гнездо следом. Мягко, сдержанно, словно боялся напугать. Его тело нависло над омегой, не прижимаясь сразу, а лишь обрамляя его своим присутствием и теплом. Чимин зажмурился, тяжело дыша, чувствуя, как жара внутри становилось всё ужаснее. — Ю-Юнги… Альфа почти физически ощущал, как воздух в пещере сгущается под напором феромонов, что исходили от его омеги. Они были тягучими, сладкими, туманящие разум. Его зверь внутри глухо рычал, требуя немедленно действовать, забрать, пометить, привязать. Но альфа держал себя в руках, несмотря на раздирающий инстинкт. Он знал, что Чимин слишком хрупок сейчас, слишком напуган, слишком уязвим и заслуживает только самого бережного прикосновения. — Всё хорошо, — прошептал он, опускаясь ниже и касаясь губами пульсирующей железы на шее омеги — той самой, из которой струились эти иссушающие волю феромоны. — Я же говорил, что никому тебя не отдам… Омега тихо заскулил под ним, вытягивая шею, как будто инстинктивно предоставляя альфе больше доступа. Его тело дрожало, каждая клеточка взывала к прикосновению. — Моё тело так горит… — губы омеги дрожали, он едва мог говорить. — Они заставили меня что-то выпить… Юнги, всё ещё касаясь лбом его щеки, закрыл глаза. — Знаю, — прошептал он с болью. Он чувствовал вкус этой смеси даже в его феромонах, искусственно усиленных, выверенных, чтобы вызвать нужную реакцию. Это злило его до предела. — Прикоснись ко мне… — словно в бреду прошептал Чимин, умоляя. — Прикоснись и сделай меня своим. — Ты действительно этого желаешь? Альфа не был уверен, было ли это действительно правильным решением. Но внутри него всё разрывалось и он едва ли мог себя контролировать дальше. Особенно тогда, когда омега сам только что попросил прикоснуться к нему. — Я желал этого слишком долго, пожалуйста. Юнги с трудом сглотнул ком в горле, сдерживая нарастающий голод. Он медленно приподнялся на руках, нависая над своим омегой, давая себе возможность рассмотреть его в тусклом свете костра. Белоснежное одеяние, в котором омега прошёл через ритуал, теперь лежало на нём смятое, испачканное землёй и травой, но это ничуть не умаляло его красоты. Полупрозрачная ткань едва ли скрывала его девственное тело, обнажая изгибы, тонкую талию, дрожащие бёдра и затвердевшие маленькие бусины на груди. А его глаза… они горели. Горели неистовым, почти безумием охваченным пламенем. Он смотрел на него, как на спасение, как на единственного, кому позволено делать с ним всё, что он пожелает. И Юнги позволил взять природной сущности над собой вверх. Он легко разорвал белую ткань в области груди, которая нарочно была такой тонкой, чтобы альфа, во время ритуального спаривания, мог без особого усилия разорвать ткань, заявляя своё право на омегу. Один резкий рывок и она поддалась, расползаясь по телу, открывая доступ к каждому изгибу, каждой линии, каждому биению под кожей. Наконец, альфа увидел нежное тело своего омеги, освобожденное от ненужной ткани, никем не тронутое и полностью принадлежащее только ему. Кожа гладкая и бархатистая, такая нежная и хрупкая. И милый животик, который хотелось исцеловать и мечтать, что когда-нибудь там внутри будут вынашиваться его щенки. Омега скромно простонал, когда альфа языком прошелся от пупка, проведя влажную линию к его груди, а затем медленно покрывая её поцелуями. — А-Альфа…! — взвизгнул омега, как только тот губами обхватил его затвердевший сосок. Так старательно вылизывал его, заставляя тело задрожать, а изо рта произносить лишь тихие стоны. — Ты такой ласковый, омега, — с довольным урчанием произнес альфа, кончиком языка проведя уже по второму затвердевшему сосочку, — такой покорный, такой чистый… никем не тронутый. Я помечу тебя всего. — Д-да, альфа! Я хочу… Юнги потерял контроль, когда встретился с горящими глазами, требующие особого внимания к себе. Всё ещё нуждающийся, он, разорвав нижнюю ткань напополам, оставил омегу полностью обнаженным и беззащитным от его жадных касаний. Не было удивительно, что под низом у омеги не было даже нижнего белья. Всё это было сделано только для предстоящего последнего ритуала, от того омега так извивался и скулил, сломленный под контролем своих инстинктов и течки, дабы довести альфу до сокрушения. Аккуратно разведя стройные омежьи ноги, Юнги просунул руку к его вытекающей смазкой дырочке. Он прощупал вход одним пальцем, отчего омега громко застонал от прикосновения и потирания, а его маленький член дернулся навстречу. Альфа довольно прорычал, ощущая на себе власть всего происходящего. Этой ночью он окончательно сделает Чимина своим, создавая свой собственный союз двух стай. И пускай пока никто не знает, но он не собирается долго молчать об этом. Он восхитился искренним удивлением на лице омеги, который ахнул, как только он грубо схватил его за бедра и перетащил вверх дном. Чимин задыхался. Его задница теперь опиралась на ключицы альфы, а спина свернулась. Он дотянулся до спины собственные руки, в попытке поддержать себя, когда его ноги были схвачены сильными руками. Он взглянул между ног на лицо альфы. Тот облизнул губы, находясь лицом к лицу с его промежностью. Чимин задыхался, кожа колыхалась с предвкушением. Его сжатые ноги дрожали под навесом, как и тело. Альфа легко держал его, как какую-то куклу. Ему было неистово жарко и стыдно, находясь в таком откровенном виде. Он чувствовал, как из его задницы вытекает ещё больше жидкости, вызванной утомительным жаром. Но инстинкты были слишком сильны, чтобы думать об этом. Сгорая от нетерпения, Чимин проскулил, из-за чего альфа тут же среагировал. Он опустил голову и прижался лицом прямо ему в промежность, втирая язык вверх и вниз по девственному месту. Омега простонал, а его бедра сжали голову альфы. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Это было просто неописуемо. Рот альфы был горячим и мокрым, а язык гладким и податливым. Его тело уже тряслось сильнее, и именно поэтому альфа схватил его за бедра и развел их в стороны, чтобы дать себе больше пространства. Омега тем временем схватился за собственную грудь. Он чувствовал, что у него может случиться сердечный приступ из-за того, как сильно и тяжело бьется его сердце. Тепло распространялось внизу живота, облегчая его боль благодаря шаловливому языку внутри него. Это лучшее ощущение, которое он когда-либо испытывал. Альфа обернул одну руку вокруг его талии, чтобы держать ближе. И пока омега наслаждался приятными ласками и ощущениями, Юнги тем временем успел заменить язык на свои пальцы. Первый вошел без каких-либо проблем, но как только альфа ввел второй, он почувствовал тугое сопротивление. Перед тем, как полностью соединиться и связать омегу на своём узле, поставив при этом брачную метку, его нужно было подготовить. Именно этим он и занимался, но Чимину было уже настолько тяжело, что он просто не мог этого выносить, начиная дергаться навстречу пальцам и безжалостно скулить. Однако, когда два пальца внутри сменились на три, Чимин громко простонал. Внутри было настолько хорошо, будто именно этого ему не хватало всю его жизнь. Но хотелось чего-то большего. Чимин почувствовал опустошение внутри себя, как только пальцы альфы вышли из него, и он заскулил. Альфа аккуратно отпустил его бедра и положил на спину. Омега испуганно проскулил. — Не уходи! — Я с тобой, маленький… и никуда не ухожу, — нежно прошептал альфа, наклоняясь, дабы оставить лёгкий и трепетный поцелуй на согнутое израненное колено омеги. Но Чимин успокоился только тогда, когда альфа устроился между его разведенных ног. Он чувствовал, как с каждым прикосновением весь мир вокруг исчезает, растворяется в едва уловимом шорохе костра и тихом дыхании двух тел, нашедших друг друга. Его сердце стучало неистово, будто повторяя каждое движение альфы, каждое ласковое касание, которым тот, казалось, пытался выучить каждую черточку его тела наизусть. Юнги был нежен, удивительно терпелив и внимателен. Он будто разговаривал с ним не словами, а кожей, дыханием, тихими поцелуями, которыми покрывал плечи, лоб, его дрожащие пальцы. И в каждом этом прикосновении чувствовалась любовь. Не страсть, не похоть, а именно тёплое, безопасное чувство быть желанным и любимым. Омега под ним не сопротивлялся, а наоборот тянулся ближе, открывался, словно цветок к солнцу, принимая заботу, ласку и тепло, которое ему так долго было запрещено. Его тело отзывалось мягким трепетом, порой слишком чувствительным, порой слабо замирающим под каждым глубоким толчком, но он не боялся. Он больше не был один. Губы альфы замирают у его шеи, над самым пульсирующим участком кожи. Он знал, что будет больно. Ждал, боялся, и одновременно хотел это, как не хотел ничего раньше. И когда клыки вонзились в его железу, а внутри прошло тепло и терпимое растяжение мышц от узла, не было боли… Была пронзительная, до мурашек, до самых кончиков пальцев дрожь. Чимин зажмурился. Сердце в груди застучало так громко, что эхом отдавалось в ушах. Тело выгнулось навстречу укусу, как будто само просило, чтобы этот момент длился дольше. Кровь в жилах будто воспламенялась, но не от страха, а от чувства полноты. Как будто всё в нём, каждая клеточка, наконец-то обрела смысл. Когда Юнги отстранился, его губы были окрашены кровью. Он посмотрел на Чимина не как на омегу, не как на часть ритуала, а как на своего. Единственного. Несовершенного, сломанного, испуганного — но своего. И Чимин улыбнулся. Слеза скатилась по щеке, но на этот раз от облегчения. Он больше не был ничьим, кроме него. Теперь он принадлежал этому альфе. Навсегда.