Yuanfen

“Расскажи мне все ужасные вещи, что ты когда-либо делал, и позволь мне всё равно любить тебя” — Эдгар Аллан По.

Ничто было неизменно в стенах дворца. Золотые узоры на стенах, витиевато расползающиеся от мраморных полов к высоким потолкам; поющие в саду разнопёрые птицы; цветущие апельсиновые деревья под окнами Джонхана — всё продолжало существовать и жить в своём неустанном ритме. Ушла только надежда, оставив себе на замену тягучее отчаяние. Воспоминание о своих первых смотринах в фавориты до сих пор разрывали нутро омеги. Он готовился к ним с особым трепетом, ждал назначенного часа, чтобы предстать перед правителем, но Сынчоль даже не взглянул на него. Солнечное утро, когда лучи ещё не успели раскалить землю и окутать город жаром, обещало Джонхану стать самым лучшим днём за время его пребывания во дворце. Одиннадцать омег, достигших совершеннолетия, покорно ожидали повелителя в золотом зале. Все одетые в лучшие наряды, благоухающие маслами и нежными природными запахами. Джонхан не чувствовал даже лёгкой дрожи в теле — он знал, что его выберут, что Сынчоль, которого он вновь не видел целый мучительный год, наконец обратит на него внимание и проведёт мост над пропастью, которая целых четыре года зияла между ними. Джонхана неумолимо тянуло к альфе, каким бы ужасным человеком он не был, нутро омеги подсказывало, что Сынчоль не такой. Одна защита с первого дня стоила многого. Несомненно Джонхан понимал, что вместе с ним на смотринах были ещё достойные кандидаты, но это не мешало ему верить в себя и выбор Сынчоля. Когда повелитель стал подходить к наложникам, внутри Джонхана зародился волнительный трепет, приятный, не пугающий. Сынчоль внимательно осматривал омег, впервые прикасался к их нежной коже. Джонхан ждал своей очереди в нетерпении, стоя в самом конце линии, как в первый день, когда он только прибыл во дворец, но до него просто не дошли. Сынчоль остановился на предпоследнем наложнике, пристально вглядывался в него, держа огрубевшими от рукояти меча пальцами за округлый подбородок. И когда с тем омегой было покончено, он просто развернулся и вышел из зала. Джонхан даже не сразу осознал, что произошло. Их проводили до покоев и сказали ожидать решения повелителя. Уже только у себя в комнате Джонхана начали одолевать тяжёлые мысли: его не рассмотрели, потому что Сынчоль и так достаточно хорошо о нём знал, или потому что его не выбирают? К вечеру оказалось, что второе. Сынкван зашёл к нему в покои, чтобы поделиться сплетнями: правитель выбрал двух омег из низших наложников и одного ожидает ночью в своих покоях. Джонхан и представить себе не мог, что душевная боль бывает настолько сильной. Он попросил Сынквана уйти, ссылаясь на дурное самочувствие, и так отчаянно заплакал от осознания, что прислуга была вынуждена вызвать лекаря. Никаких обещаний Джонхану не было дано за все эти годы, так почему он считал, что Сынчоль действительно выберет его? Огонёк надежды горел до последнего, подпитываемый иллюзиями и загадочными словами Джису. Но в итоге надежда сгорала с каждой секундой принятия, опаляя Джонхана изнутри. Он не нужен был Сынчолю, ни как наложник, ни как прислуга, он был для альфы призраком в золотой клетке. Трепетная, взявшаяся из ниоткуда влюблённость Джонхана разрушала его. Ему не следовало проникаться чувствами к тому, кто не искал встреч с ним, кто беззаботно делил ложе с другими омегами, не вспоминая о маленьком, одиноком наложнике, живущем с ним под одной крышей. Личные покои стали ненавистны, дорогие наряды вызывали отвращение. Сразу стало до нелепого просто понять, что его ограждали от других наложников не для того, чтобы обезопасить, а чтобы Джонхан жил вдали от тех, кому был дарован шанс стать ближе к повелителю. Ему изначально, с первого дня показали, что для него этот путь закрыт, золотая клетка на одну несчастную канарейку, неспособную расправить крылья — вот его место. Джонхан пролежал в покоях до следующего дня, неподвижно вперившись взглядом в окно. За пропущенные без оснований трапезы его лишили еды на трое суток.

⚜️⚜️⚜️

— Хани, подай мне кружево, пожалуйста, — Джису сидел в читальном зале главного дворца, утонув в подушках. Омега настоял на том, чтобы приехать к брату из своего поместья, где уже больше года он с Сокмином жили. Заверения Джису о том, что он соскучился по Сынчолю, супруга совершенно не убедили, но альфа не стал перечить принцу. Уже полгода как Джису срывался во дворец из-за Джонхана, вянущего на глазах, словно цветок без воды. Джису пришивал к крошечной распашонке кружевной воротник. Шёл седьмой месяц, как принц носил под сердцем малыша. Округлый живот многозначительно выпирал под одеждами, и сам Джису едва ли отрывал руку от него. Появления малыша на свет ждали все без исключения. Сынчоль, узнав счастливую новость, впервые за долгое время улыбался так широко и искренне, что Джису испугался, что его брат обезумел. Вслед за радостными новостями до принца дошло, что его милый друг, которого он оставил во дворце, неумолимо угасал. Джису хватался за каждую возможность приехать к нему, но чем больше был срок беременности, тем сложнее ему становилось переносить дорогу. Он с горечью ожидал времени, когда не сможет так просто сорваться во дворец к Джонхану и не окажется рядом в самый нужный для наложника момент. Причина Джису была известна. Полгода назад принцу скоро передали, что Джонхан не покидал покоев с момента смотрин. Сказать, что Джису был в ярости на брата — ничего не сказать. Упрямство Сынчоля выходило за все рамки, доводя Джису до зубного скрежета. Но как бы принц не старался, не в его силах было заставить правителя принять безродного омегу. Поэтому Джису принял решение поставить главной задачей не дать Джонхану пропасть окончательно. — Мы недавно думали над именем для малыша, — говорил Джису, — мне нравится имя Сунён. Джису привык говорить сам с собой, находясь в обществе Джонхана. Как бы наложник не старался, с каждым разом его отречённость всё сильнее овладевала им. С каким отчаянием Джонхан корил себя за то, что не смог выдержать отказа повелителя, что сломался. Как непрестанно он желал обрести силу, чтобы жить дальше, как ни в чём не бывало, но выходило у него из рук вон плохо. — Хани, как думаешь, родится альфа или омега? Мне кажется, что омега, Сокмин тоже так думает, а вот Сынчоль убеждён, что будет альфа, — Джису болтал без умолку и даже не заметил, как упомянул имя брата при Джонхане, хотя старался лишний раз не давать омеге поводов думать о нём. Джонхан не вздрогнул ни единой мышцей в теле, продолжал рассматривать нежное на ощупь кружево в своих руках. Когда он ответил, прошло уже несколько минут: — Альфа. Я думаю, у вас родится альфа.

⚜️⚜️⚜️

Междоусобные войны вспыхивали на новых территориях, правители соседствующих государств наседали с альянсом, но не по доброте душевной, а с личной выгодой. Всё чаще во дворец наведывались послы с предложением объединиться брачным союзом и построить великую державу. Сынчоль устал морально и физически. Ему казалось, что неведомые силы вытягивают из него жизненную энергию, связывают руки и замутняют рассудок. Всё сложнее становилось принимать взвешенные решения, буквально всё валилось из рук. Как бы тривиально это не звучало, причина лежала на поверхности и Сынчоль её знал, но боролся с собой до последнего. Прислуга непрестанно подавала альфе груши в меду, в ночи он искал покоя среди цветов магнолий в саду. Его убивала тоска по тому, кого он так старательно отталкивал от себя. Мысли об омеге отравляли изнутри, добираясь до ноющего сердца. Сынчоль убивал себя каждую секунду с их последней встречи в золотом зале, когда, превозмогая сильное желание, даже не взглянул на Джонхана. Слова Джису преследовали его наяву и во сне, но когда Сынчоль принял неизбежную истину, он начал бояться, что уже слишком поздно. Тяжело было признаться самому себе, что его гложет стыд перед тем, кто так к нему тянулся. Та горечь в нежном запахе, когда Сынчоль публично отказал ему в кандидатуре в высшие наложники до сих пор держалась в носу. Минуло полгода с того дня, а альфа, как мальчишка, избегал Джонхана. Кто бы мог подумать, что великий правитель, поставивший на колени немалые города, будет скулить побитым волком перед юным омегой. Никакой долг перед почившими родителями, стремление построить великое государство уже не имели значения. — Повелитель, — в саду, где Сынчоль бродил последние полчаса, нагруженный проблемами, его нашёл Мёнхо. — Слушаю, Мёнхо, — сложив руки за спиной, Сынчоль повернулся к смотрителю гарема. Встревоженность Мёнхо выдавали только подрагивающие ресницы, однако железная выправка и твёрдый голос оставались непоколебимыми. — Я должен Вам сообщить об одном высшем наложнике, повелитель. — Не томи, в чём дело? — терял терпение Сынчоль. — Хамо, мой господин, носит ребёнка, — на последнем слове плечи Мёнхо напряглись так, что казалось, ещё мгновение, и на них появится трещина. — Как долго? Сынчоль прекрасно знал Хамо, смуглого омегу с чёрными, как воронье крыло, вьющимися волосами. Наложник часто бывал в его покоях, оставляя после себя тяжёлый запах тимьяна. — Четыре месяца, повелитель. Он тщательно это скрывал. — Приведи его ко мне. Сынчоль отдал приказ и, дождавшись, пока Мёнхо удалится, обвёл измождённым взглядом сад. Ветвь магнолии коснулась его плеча, дерево засыхало.

⚜️⚜️⚜️

Слухи о беременном наложнике ураганом разносились по дворцу. Омеги передавали сплетни за трапезами, во время прогулок и даже на занятиях. «Слышал, он любимец повелителя». «Точно тебе говорю, из высших наложников он чаще всех бывал в покоях повелителя». «Родит наследника и заживёт, как в сказке». «Мне тут прислуга сказала, что свадьба будет, скоро и готовиться начнут». «Счастливчик». С каждой фразой, с каждой сплетней, Джонхан всё тяжелее ощущал реальность. Он постепенно начинал смиряться со своей судьбой, шаг за шагом принимал статус забытого пленника золотой клетки. Но когда во дворце заговорили об омеге, носящим под сердцем дитя правителя, тогда и настал полный крах его внутреннего мира. Рой мыслей наконец бесшумно замер и рассыпался, в голове осталась лишь пустота. Пустота, привлечённая после истерик, голодовок и горечи. У Джонхана болела кожа, внутри распирало чувство никчёмности и отторжения самого себя. Джонхан начал с самого начала: утопленная в крови и пожаре деревня под Серебряными Горами; долгий путь во дворец, к тому, кто стал причиной того, что он лишился всего, своего прошлого, настоящего и мнимого будущего; путь, который вместе с ним проделали ещё несколько омег (он не единственный); первый шаг по мраморному полу дворца, снова в окружении других омег (он не единственный); глаза того, по чьей вине он остался сиротой, тёмные, призванные внушать страх, но первая секунда, первый зрительный контакт — и Джонхан уже не смог их забыть; личные покои; дружба с принцем Джису; вражда с наложниками; безжалостно редкие встречи с правителем; последний раз, когда Джонхан чувствовал жар чужого тела, густой запах апельсинового цвета и кожи, когда в нём необоснованно зажглась надежда, что он не безразличен; снова долгие месяцы одиночества, ночи, не успевающие сбить духоту дня, казались холоднее тех, что были в заснеженных родных землях; безразличие и отказ даже в мимолётном взгляде на смотринах, когда другие наложники получали то, о чём Джонхан так неистово желал (он не единственный); и, наконец, высший наложник, вынашивающий наследника. Он не единственный. Он никто. Не было ни единой причины Джонхану влюбляться в Сынчоля, но он это сделал. Так глупо, беспричинно, влюбился в того, кого почти не видел, живя под одной крышей. И так болезненно это осознал. Когда Джонхан был маленьким, он мечтал о том, что вырастет и выйдет замуж за хорошего альфу, заведёт с ним семью и проживёт счастливо до конца жизни. Теперь он мечтал, чтобы его жизнь закончилась как можно скорее. Он был готов молить об этом на коленях перед правителем, если тот не отпустит его прочь, подальше от золотой клетки, подальше от него. На третьи сутки Джису нашёл Джонхана на полу в покоях омеги. Донхан был бледен, как полотно, дыхание его было редким и слабым. Принц никогда не был так сильно напуган в своей жизни. Прибежавший в считанные минуты лекарь сперва было ринулся к беременному принцу, едва стоявшему на ногах, но Джису был неумолим в своём приказе привести Джонхана в чувства. Бледность соперничала с лихорадочным румянцем, сбитое дыхание тревожило всех, кто ухаживал за Джонханом в течение недели. Сокмина рвало на части от измученного вида своего мужа, тяжело переживающего за состояние юного наложника. Альфа и сам был встревожен самочувствием Джонхана. Сокмин был прекрасно осведомлён обо всём, что происходило и происходит во дворце, он лично следил за тем, чтобы мальчишка доехал до столицы в целости. По сей день он помнил вечер с Джису несколько лет назад, когда принц лежал у него под боком и с небрежной шутливостью вертел в руках колоду карт: — Давай погадаем на Сынчоля? — Джису задрал голову, чтобы видеть лицо своего возлюбленного. — Ему это не понравится, — улыбнулся Сокмин, с нежностью убирая шелковистую прядь тёмных полос со лба омеги. — А мы ему не скажем, — хитрая улыбка расцвела на лице принца и он перемешал карты в руках, начиная вытаскивать одну за другой. В процессе лицо Джису меняло выражение, он то хмурился, прикусывая нижнюю губу, то удивлённо вскидывал брови и распахивал глаза. Сокмин, ничего не смыслящий в таро, лишь наблюдал за хранящим молчание принцем и ожидал, когда он соизволит посвятить его в то, что он увидел. Прошло несколько минут и Джису наконец повернулся к генералу. — Пообещай, что никто об этом не узнает, — неожиданно потребовал Джису. — Само собой, мой милый принц. В чём дело? — встревожился Сокмин. — Карты показали, что в скором времени появится тот, кто сможет изменить всё. Изменить Сынчоля. Его появление во дворце станет переломным моментом. Он прибудет издалека, непохожий на нас, светлый, юный омега. Его кто-то привезёт и я подозреваю, что он станет одним из наложников. Мне нужно, чтобы ты проследил за пленными омегами и если увидишь кого-то подходящего, убедился, что он доберётся до дворца невредимым. Это крайне важно, Сокмин, — отчаянно посмотрел на альфу Джису. — Это не просто омега, он судьба моего брата, его последняя надежда не пасть под тяжестью родительской воли. Им суждено встретиться, но если что-то пойдёт не так, то вся империя утонет в крови, а Сынчоль превратится в обезумевшего тирана. Те слова принца глубоко засели в памяти Сокмина. Но как бы Джису не старался обратить взор брата на омегу, подтолкнуть его к своей судьбе и спасти от гибели, Сынчоль сам писал свою судьбу и тропы, которые он прокладывал, старательно обходили всё, что связано с беловолосым наложником. Только как бы он не старался отдаляться и убеждать всех и себя, что так правильно, что всё под контролем, он неистово страдал. И Джису с Сокмином видели это. — Тебе надо отдохнуть, ты почти ничего не ел, — генерал подошёл к принцу со спины и обнял его за плечи. — Не забывай, что ты в положении и ты должен заботиться о нашем малыше. — Ему так плохо, — со слезами в голосе говорил Джису. — Он весь горит, он не приходит в себя. Я так виноват, что не уследил за ним. Мне больно смотреть на него, такого слабого, он тает на глазах. Я надеялся, что удастся этого избежать, — несдержанный всхлип вырвался у омеги, — но по итогу он лежит здесь уже неделю и никто ничего не может сделать. Я ненавижу Сынчоля сейчас так сильно. Джису заплакал от отчаяния, не сумев совладать с эмоциями, и уткнулся в живот супруга, который ласково гладил его по голове. — Я знаю, мой милый принц, — выдержка альфы крошилась в пыль от плача его омеги. — Я не должен его ненавидеть, он самый близкий мне человек, помимо тебя. Он моя семья. Но я не думал, что так привяжусь к Джонхану… он не заслуживает всего этого. И я даже не могу помочь ему… — Ты делаешь всё возможное. — Но этого недостаточно, — красные глаза, обрамлённые мокрыми ресницами, с болью посмотрели на альфу, — я говорю с ним, прошу прийти в себя, но он будто не хочет. — В забытие он чувствует себя в безопасности, может, так ему спокойнее. Если вдруг он не… — Не смей, — оборвал Сокмина принц. — Даже не думай об этом. Он очнётся. Он придёт в себя и тогда мы заберём его с собой. Я не оставлю его с тем, кто довёл его до такого состояния. — Всё, что пожалаешь, мой милый принц. Но сейчас, прошу, тебе надо прилечь. Пойдём в твои покои, за ним приглядит прислуга. Еле оторвав Джису от постели, где всё так же лежал бессознательный омега, Сокмин, бережно придерживая, повёл супруга к двери. Они только открыли её, как перед ними возник высокий силуэт. Вид Сынчоля вызвал бурю внутри Джису. Он уже собирался наброситься на брата и высказать ему всё, но Сокмин одёрнул его и тогда Джису заметил, что что-то не так. Сынчоль был бледен, лицо его осунулось, под глазами залегли тёмные тени. Альфа походил на живого мертвеца. — Тебе прощения только вымаливать, — прошипел в лицо старшему Джису. — Ты мог опоздать. — Я знаю, — разбито ответил Сынчоль. — Он не приходит в себя. Он страдает и причиной этому — твоя безграничная тупость и абсурдные принципы. — Уведи его, Сокмин, — Сынчоль не приказывал, он просил. Провожаемый колким взглядом младшего брата, Сынчоль глубоко вздохнул и вошёл в покои. Вид омеги на постели разрушил его окончательно. Как бы он не старался бежать от этого, как бы он не убеждал себя, он не смог побороть истинность. Голубые глаза преследовали его во снах и наяву, молили, требовали посмотреть в них. И когда ночью они попросили его отпустить, он с дрожью в теле почувствовал, что задыхается. Его омега так нуждался в нём все эти годы, но он ограждал его от себя. Его омеге было плохо, его омега страдал. И в конечном итоге в один момент он перестал открывать глаза. Когда Сынчолю доложили, что Джонхан бьётся в лихорадке и не приходит в себя, альфа ощутил жгучую боль в груди. Джонхан боролся, он так старался не падать духом, искал возможности встретиться с ним, и в итоге не вынес последнего удара судьбы. Сынчоль должен был прийти в первую же ночь, но проблемы сыпались одна за другой. Сынчоль доверил заботу о Джонхане брату, верил, что рядом с ним омега очнётся, но ничего не менялось. И вот он наконец здесь, в покоях того, кого, оказывается, действительно смог полюбить за столь редкие встречи. Вина накрывала его бушующими волнами с головой и Сынчоль в отчаянии осознал, что Джонхан действительно может не очнуться больше. Он неспешно прошёл к разворошенной постели, встал со стороны омеги и вгляделся в исхудавшее лицо с болезненной бледностью на губах. Нахмуренные брови Джонхана едва заметно вздрогнули и расслабились, а дыхание стало едва заметным. Ужас, охвативший Сынчоля, ударил по ногам так, что они ослабли, не выдержав его тела. Он упал на каменный пол, не ощущая боли, преклонил колени перед омегой. — Джонхан, — дрожащая рука потянулась к покрытой испариной коже щеки, — я молю тебя, открой глаза. Тишина в ответ пронзала его тысячами мечей. — Я бесконечно виноват перед тобой, — Сынчоль смотрел на дрожащие ресницы Джонхана и говорил сквозь вставший в горле ком, — я наивно полагал, что если оградить тебя от себя, то всё будет в порядке. Я испугался. Ещё когда впервые увидел тебя, когда ты смело посмотрел на меня, уже тогда что-то во мне надломилось. Я обманывал себя, убеждал, что ты станешь моей слабостью, хотел отослать тебя. Как же сильно я ошибался, — рукой Сынчоль нашёл горячую ладонь омеги и поднёс к своим губам. — Я не смогу жить дальше, если тебя не будет. Я считал, что твоего незримого присутствия во дворце достаточно. Так и было до определённого времени. Мне было достаточно знать, что ты где-то здесь и с тобой всё хорошо. Но не сейчас. Никогда в жизни я не хотел кого-то так сильно, я готов оставить всё, остановить войны, дать свободу всем завоёванным территориям, если это будет платой за то, чтобы ты остался со мной. Я готов молить тебя о прощении каждую секунду. Только очнись, пожалуйста. Сынчоль провёл у постели Джонхана всю ночь, не отпуская его руки. Он не подпускал прислугу, только утром позволил лекарю осмотреть омегу и накапать ему в рот лекарств. Джонхан таял на глазах, с каждым часом его дыхание становилось всё реже, а умиротворённое лицо бледнее. Джису не заходил в покои, не желая пересекаться с братом, он всё ещё злился на него и не мог вынести безжизненного вида омеги. Три дня Сынчоль каждый вечер молил его очнуться, стоя на коленях перед кроватью. Он оставил заботы государства, его родители были бы в ярости от такой беспечности. Сынчолю было всё равно. Он слишком поздно всё осознал и нашёл в себе силы принять, что его неистово тянет к Джонхану и ему не будет покоя в этой жизни без него. — Любовь моя, ты слишком долго не приходишь в себя. Я знаю, ты можешь злиться на меня, ненавидеть за всё, что я сделал. Но я прошу тебя вернуться. Я сделаю всё, я отпущу тебя, дам свободу, если ты того пожелаешь. Я готов смириться с любым твоим решением, только очнись. Я найду тебя в следующей жизни и исправлю всё, не стану причиной твоей боли. — А если станете? — тихий, хриплый голос раздался с постели и Сынчолю потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что они с Джонханом в комнате одни и что он действительно не ослышался. Альфа посмотрел в прикрытые веками, но всё же смотрящие на него в ответ глаза, и выпустил весь воздух из лёгких до стягивающей их боли. — А если стану, то клянусь каждый раз молить о прощении, стоя на коленях. По бледной щеке скатилась слеза. — Вы мне снились. Всё это время во сне я был с Вами и я не хотел просыпаться, — речь Джонхану давалась с трудом. — Вы любили меня в ответ, также сильно, как я люблю Вас в действительности. Я не должен был Вас полюбить, у меня нет на это права. Я думал, что я смогу это пережить, но мне было так больно. Из голубых глаз с каждым словом скатывались слёзы, капая на подушку. Сынчоль не смел прерывать омегу, хотя внутри всё кричало о том, что он обязан возразить, признаться. — Вы ведь не можете быть здесь, правда? — вдруг печальная улыбка тронула лицо Джонхана. — Нет, конечно нет. Вы должны быть заняты государством и своим омегой. У Вас родится наследник. А это просто ещё один мой сон. Я хотел бы, чтобы он никогда не прекращался, чтобы Вы были рядом и так же держали меня за руку, — ослабшей рукой он потянулся к лицу Сынчоля. — Мой повелитель, почему Вы плачете? Сынчоль не заметил, как у него полились слёзы. Он слушал Джонхана, смотрел на него, а внутри всё изнывало от боли, будто всё, что испытывал омега все эти годы, вдруг перешло к нему. — Это не сон, любовь моя, — Сынчоль прижался губами к ладони, что стирала его слёзы. — Я бесконечно виноват перед тобой и мне не хватит жизни искупить свою вину. — Вам не за что извиняться. Всё так и должно было быть, просто я позволил себе думать слишком многое. — Нет. Нет, Джонхан. Я должен был сразу принять это, не сбегать, не отталкивать тебя. Я должен был прийти к тебе в ту же секунду, как тебе стало плохо. Должен был с твоего первого дня во дворце принять судьбу и быть благодарным, что она подарила мне тебя. Но я трус. И теперь я боюсь, что я опоздал. — Вы не трус. Вы смелый, сильный… — Это не так, Джонхан. Много лет я следовал воле своих родителей, губил невинных людей только потому, что боялся лишиться престола. Выполнял последний приказ своего отца, словно он мог вот-вот появиться передо мной и… я считал тебя угрозой для себя, хотя на деле всё было наоборот. И я смог понять это только когда чуть не потерял тебя. — Мой повелитель, Вы никогда не потеряли бы меня. Как Вы искали бы меня в следующей жизни, я бы также искал Вас. Пробирался бы через густые леса, проходил бы сотни миль под дождём, пока мы не встретимся вновь. — Сможешь ли ты простить меня после всего и принять? — с отчаянной надеждой Сынчоль смотрел в голубые глаза напротив. — Всегда. Сынчоль был готов поклясться, что никогда в жизни он не был чему-то счастлив более. Та чистая, искренняя любовь, с которой на него смотрел Джонхан, не внушала ему слабость, она давала ему сил. Но оставался один незакрытый вопрос, который тяготил их обоих. — Наложник, что ждёт ребёнка, — от слов альфы на лицо омеги легла тень печали, — любовь моя, — обратился Сынчоль к Джонхану с трепетной улыбкой, — он не от меня. Хамо тайно встречался с одним из стражей, это его ребёнок. В гареме наложникам не запрещается любить кого-то и если это серьёзно, их отпускают и я даю разрешение на брак. Хамо уехал из дворца неделю назад со своим альфой. Слова Сынчоля произвели ожидаемый эффект: складка меж бровей Джонхана разгладилась и тело отпустило сковавшее его ранее напряжение. — Это правда так? — Без сомнения. Я не посмел бы тебе лгать. — Могу я кое-что попросить Вас сделать? — скромно задал вопрос Джонхан. — Всё, что угодно. — Я бы очень хотел воды сейчас, — улыбнулся омега и Сынчоль в миг подорвался к кувшину, наливая в бокал воду и поднося Джонхану. После того, как юноша утолил жажду, он вновь заговорил: — Благодарю. А теперь поцелуйте меня, пожалуйста. Бокал, что Сынчоль забрал из рук Джонхана, едва не выпал у него из дрогнувших пальцев. Альфа неверяще уставился на спокойно лежащего на постели омегу, который просто ждал, что Сынчоль выполнит его вторую просьбу. Не делать этого у него не было ни единой причины. Губы Джонхана были обветренными и влажными после воды, но поцелуй был так жизненно необходим им обоим. Холодными кистями омега обнял горячую шею правителя, потянув его ближе. Джонхан всё ещё не мог принять, что это действительно реальность, а не бред, вызванный лихорадкой. Сынчоль целовал его так отчаянно, словно пытался передать всё сожаление, что он испытывал, всю любовь, что он сдерживал в себе. Оторваться друг от друга было сродни пытке. Джонхан хотел ощущать альфу каждой клеточкой тела, кожа к коже, и чтобы он никогда не прекращал его целовать. — Джонхан, нам стоит остановиться, — альфа отстранился от столь желанных губ всего на миллиметр, дальше он просто был не в силах. Джонхан не ответил, вновь потянул альфу к себе и раскрыл губы. Рукой он вслепую нашёл ладонь правителя и опустил на своё бедро, сжимая. — Нельзя, ты пробыл без сознания больше недели, тебя должен осмотреть лекарь, — Сынчоль ненавилел себя за то, что он был прав. — Я обещаю уснуть и больше не проснуться, если Вы сейчас уйдёте. Откровенная манипуляция рассмешила Сынчоля. Однако взгляд, которым на него смотрел Джонхан, полностью обезоруживал его. Температура их тел поднималась с каждой секундой всё выше, раскаляемая огнём внутри. Сынчоль покрывал поцелуями нежную кожу омеги, сжимал в руках дрожащие бёдра и впитывал судорожные вздохи. Опустившись вниз, альфа губами водил вокруг возбуждения Джонхана, дразня и прикусывая, прокладывая языком мокрые дорожки. Пальцами он нашёл сокращающиеся мышцы входа, которые уже успели покрыться дурманяще пахнущим магнолией и медовой грушей эякулятом. На месте Джонхана удерживали только крепкие руки Сынчоля, когда альфа проник внутрь омеги и стал тянуть мышцы. Джонхан задыхался, метался головой по подушке и сжимал в руках простынь. Сынчоль наблюдал за ним, вводил глубже пальцы и мечтал никогда не забывать задыхающегося от прошибающего насквозь удовольствия омегу в свете луны. — Пожалуйста, — мольба, слетевшая с заалевших губ, отвлекла альфу от созерцания прекрасной картины перед собой, — мой повелитель… Сынчоль понял, как он был слаб перед Джонханом, жаждущим большего. Возбуждение альфы уже болезненно пульсировало, но он не прекращал растягивать своего возлюбленного, мучая их обоих. — Сынчоль…, — сорвалось у Джонхана имя правителя. Альфа не смог больше терпеть. Он старался быть нежным, аккуратным, напоминая, что тело омеги было измучено лихорадкой, но стоны Джонхана, его руки на широких плечах Сынчоля и искажённое в экстазе лицо в конечном итоге подвели альфу к точке невозврата. Джонхан вздрагивал каждый раз, стоило Сынчолю войти глубже и их бёдрам соприкоснуться. Поцелуи были такими нуждающимися, они делили одно дыхание на двоих, сплетались на смятых простынях в единое целое и без остатка отдавались друг другу. Джонхан лежал на тяжело вздымающейся груди, поглаживая её большим пальцем, а рука Сынчоля ласково перебирала светлые волосы. Измотанные, они молча слушали дыхание друг друга и находились на грани сна. — Я люблю Вас, мой повелитель, — прошептал Джонхан в темноту ночи. Сынчоль прижался поцелуем к взъерошенной макушке. — Я люблю тебя, как луна любит звёзды, моя жизнь. Апельсиновый цвет нежно оплетал сладкую магнолию, пропитывая этим дурманящим запахом покои. Тернистый путь Джонхана наконец был закончен в объятиях Сынчоля. Всем свойственно бояться и ошибаться, стремиться к ложным идеалам, но главное вовремя успеть открыть глаза на истину. У них не было поздно, у них могло быть никогда и оба это понимали, готовые пронести тяжелый груз утраченного в тоске времени плечом к плечу.