Попутчица

***

Падение, вскрик, удар, ослепительный свет… Так оборвалось его прошлое. В настоящем же высокий, как колокольня, Джон Джозеф Джейкобс возвышался над морем голов на платформе, ожидая свой поезд. Толпа расступалась перед ним инстинктивно, и он предпочитал думать, что это из вежливости, а не из-за его тени, величественно расползавшейся по перрону. Каждый вторник в 16:30 он садился в поезд, чтобы отправиться к Олив на «день пирога». Они остались друзьями после того памятного случая, когда она вернула ему выигрыш. Но сегодня вторник, он едет к Олив, а его место… занято. — Простите, это мое место. — Он точно сказал это вслух? Девушка, высоко задрав голову, удивленно моргнула, разглядывая нависшую над ней фигуру. — Прошу прощения? — Это рейс на 16:30, и это моё место. — Сейчас 16:45. — Что? — 16:45. Он бросил взгляд на свои часы, но в этот момент поезд дернулся. 16:46. — Вам лучше сесть, иначе упадете, — она похлопала по сиденью рядом с собой. — Место есть. Он рухнул на сиденье, тут же впав в ступор: развернуться боком в проход или поджать колени к груди? Решив, что и то, и другое будет выглядеть нелепо, он просто сел, широко расставив ноги. Его колено неизбежно столкнулось с ногой соседки, уже и так вжавшейся в обивку кресла. — Извините, — пробормотал он. — У меня лошадиные ноги. Девушка рассмеялась. — Вовсе нет. Просто немного… длиннее обычных. — Кажется, ей нравились веселые парни. — Это правда. Ксенотрансплантат, — пояснил он, не подумав. Так, надо бежать, — мелькнула у нее мысль. — Он точно из этих, из чудаков. И снова он сказал что-то не то. Оливия ведь предупреждала его не болтать лишнего, особенно с незнакомцами. — Мне жаль. Я веду себя странно? — спросил он с обезоруживающей честностью. По крайней мере, он был искренен. — Немного? — Я говорю лишнее? — Да. — В уголках её губ пряталась улыбка. Дружелюбный чудак. Он протянул ей широченную ладонь. — Я Джон Джозеф Джейкобс, на улице солнечно, но все еще прохладно, и, похоже, нас ждет дождь. — Окей, — она пожала его руку ровно настолько, насколько требовала вежливость, и тут же отдернула свою. — Опять чушь сморозил? — Ага! — на этот раз она рассмеялась в голос. — Боже, вы и правда не мастер светской беседы, да? Джон просто улыбнулся. — Да, похоже на то. Через две остановки он вышел и сел на встречный поезд, чтобы вернуться. Он промок под дождем, но ни секунды не жалел, что пропустил день пирога. Ему не терпелось поделиться своим приключением с Олив. Олив была в восторге. — Погоди, расскажи-ка снова! — она подалась вперед, опираясь на локти. — Ты просто взял и заговорил с ней о погоде? И про список интересных мест тоже рассказал? — О да! Она была в музее, но не в том, что с игрушками, потому что от кукол у нее мурашки. И она очень хочет в зоопарк. — А ты там уже был? — раздался голос Чак из-за стойки. — Конечно! — Но ты мог бы сходить еще раз, правда? — с энтузиазмом подхватила Олив, бросая многозначительный взгляд на Чак. — Вы могли бы сходить вместе! — С ней? — Точно! Гениально! — Оливия толкнула его в плечо. — Видишь, Джон Джозеф, у тебя полно офигенных идей! — Да, было бы круто… — пробормотал он, и его тут же накрыло осознанием. — Только есть одна проблема. Как мне её найти?

***

Вторник, 16:45. Он садится в поезд, но её место пустует. Среда, 16:45. Он снова едет один, пока рядом не садится пожилая женщина. Она решает, что его непременно должны заинтересовать фотографии внука, которые на поверку оказываются чеками из супермаркета. Он молчит, а потом выходит на остановку раньше, чтобы проводить старушку до дома, где его вежливо благодарят. Обратно он бредет под дождем, в одиночестве. Четверг, 16:43. Пусто. Пятница, 16:30. Рановато, но он может подождать. Тот факт, что поезд стоит на станции, не обязывает его садиться. У него есть пятнадцать минут. И со своей точки обзора, поверх всех голов, он видит, что кто-то уже сидит на его месте… Нет, на их месте. Девушка. Сумка рядом. И… о, небеса! Оказывается, не все уступают дорогу высоким людям, но Джон даже не заметил, как сбил с ног сердитого мужчину, ринувшись в открытые двери вагона. Когда девушка подняла на него взгляд, её лицо озарила широкая улыбка. Она убрала сумку. — Зоопарк! — выпалила она, сияя. — Я была там на выходных! Все было так здорово, как ты и говорил! План Б. Нужен план Б. Плана Б не существовало. — О. А я собирался… — голос Джона стих, плечи поникли. — Куда? — Неважно. — Он натянул улыбку и откинулся на сиденье. Поезд тронулся, и их колени снова соприкоснулись. Что бы сейчас сделала Олив? Она может болтать обо всем и ни о чем. — Ярко светит солнце, небольшая облачность, по крайней-мере до вечера дождя не будет, — сказал он. Он проводил её до конца улицы. Развернувшись, она увидела, как его размашистая походка быстро уносит его обратно к станции. Кто он, этот странный парень? Он знает город как свои пять пальцев, но совершенно не умеет общаться. Поворачивая за угол, она ломала голову: какие у них вообще могут быть общие интересы? Суббота (день пирога). Джон сидит за своим столиком, а Олив, Чак и даже та пара в одинаковых свитерах, которую он видел у Нэда, засыпают его вопросами. Откуда ему знать, с кем она живет и какие у нее планы? Когда друзья наконец оставили его в покое, он задумался. Может, она проводит выходные с друзьями за городом. А может, ей, как и ему, нравится тишина. Нравится свернуться калачиком в пижаме с чашкой чая и хорошей книгой, сбежав от суеты рабочих дней и переполненных поездов. Возможно, как и он сам. Раньше. Когда только он и его воображение жили на страницах увлекательных историй.

***

Когда его мама вступила в библиотечную ассоциацию «Дамы из Кёр-де-Кёр», жизнь Джона Джозефа изменилась. Каждый понедельник она приносила домой книгу, а ему поручалось прочесть её от корки до корки. Он должен был не просто прочитать, а впитать историю, чтобы затем выдать матери настолько безупречную рецензию, чтобы та могла блеснуть в библиотеке своим «остроумным и вдумчивым анализом», не утруждая себя перелистыванием страниц. Вскоре повинность превратилась в страсть. Джон Джозеф начал умолять о большем, и мама, уступив, стала приносить книги сверх программы. Наконец-то, к его восторгу, он смог исследовать миры, лежащие за пределами лихих морских капитанов и суровых искателей приключений по имени Серджио, которых так любила мама. И хотя триллеры о проницательных детективах были весьма занимательны, его сердце принадлежало детским сказкам. Он часто задавался вопросом: а что читает она, его новая попутчица, укутавшись в плед, когда не ездит за город с друзьями? Понедельник. Он бросает последний взгляд на свое отражение в затемненном стекле сувенирной лавки. Непослушные кудри, темный ореол хаоса, норовят вырваться из-за ушей, и он тщетно пытается их пригладить. Одёрнув любимый серый кардиган, он решительно шагает сквозь море пассажиров. Он точно знает, у какой отметки на перроне остановятся двери третьего вагона. Он войдет первым, и она его заметит. Как иначе? — Эй. — Её голос, как звенящий колокольчик. Она снимает сумку с сиденья и ставит на пол. — Как прошел день? Идеальное начало. Ему требуется секунда на ответ — он мысленно прокручивает свой день, одновременно гадая, что за особенный повод заставил её так красиво уложить волосы и накрасить губы этой глубокой, винной помадой. — Отлично! — выдыхает он. — Рассказывай. Он увлекается, не замечая, как его колено снова находит ее бедро, но на этот раз они оба не двигаются. — Мой первый клиент, Руди, в последнее время был не в духе. Деликатная операция, — он кивает в сторону своего паха. — Но сегодня он снова в прекрасной форме. — Это… хорошо? — Да, но кажется, я переборщил с угощениями. — А Руди… это? — Бассет-хаунд. Я начинаю с него, он живет ближе всех. К тому времени, как мы заканчиваем прогулку, приходит время Элси, это померанский шпиц в двух кварталах оттуда. Не самая дружелюбная, но, по-моему, я ей нравлюсь. Он говорит о своих подопечных с такой гордостью, что она невольно улыбается. Он выгуливает собак и называет их клиентами. Боже, Джон Джозеф, какой же ты чертовски странный и… милый. Она, в свою очередь, рассказывает о своей бумажной рутине в маленьком офисе, а он слушает, не отрывая глаз от её ярко накрашенных губ, ловя каждое движение. — Увидимся завтра? — спрашивает он, когда поезд замедляет ход у его станции. — Запиши мой телефон, — она протягивает ему салфетку с цифрами. Двери со скрипом открываются. И только когда они с шипением закрываются за его спиной, отрезая его от вагона, Джон Джозеф понимает, что не знает главного. Он отчаянно машет рукой, стучит по стеклу. — Имя! Как тебя зовут?! Она смеется и кричит через стекло: — Нэлл! Нэлл. Он повторяет это имя про себя, как заклинание. Дважды — на платформе, с глупой улыбкой. Десятки раз — по дороге домой, рассказывая об этом Руди, который, впрочем, его не просил. Ночью, проснувшись задолго до рассвета, он снова шепчет её имя, пробуя его на вкус. В памяти вспыхивают образы: клочок бумаги, нежная кожа на её шее, проглядывающая в вырезе блузки. Он глубже зарывается под одеяло, пытаясь отогнать наваждение, но лишь сильнее ощущает тепло её бедра, прижавшегося к его ноге, блеск её темно-бордовых губ. Он закрывает глаза, но сон не идет. Вторник. Джон Джозеф грызет кожу у ногтя большого пальца — привычка, с которой он безуспешно борелся. Он смотрит на экран телефона. Написать? Или она дала номер просто на всякий случай? Он просто хотел убедиться, что у нее, у Нэлл, тоже есть его номер. Это же нормально? Он смотрит на отправленные сообщения и снова кусает палец. ` Джон Джозеф: Привет, это Джон Джозеф. Вот мой номер. На всякий случай.` ` Джон Джозеф: Я правильно записал твое имя? Нэлл? ` ` Джон Джозеф: Мой кардиган зацепился за ручку двери, когда я выходил :)` ` Джон Джозеф: Извини, я много пишу.` В тот момент, когда он решает, что с него хватит, телефон дважды вибрирует в ладони, выскальзывает, подлетает в воздухе и со стуком падает на асфальт. Долли, белая китайская хохлатая собачка, с интересом обнюхивает треснувший экран. Джон опускается на скамейку и со вздохом читает сообщение. ` Нэлл: Как дела? ` Господи, где же Олив, когда она так нужна? Уж она бы знала, что ответить. Но ее здесь нет. Он набирает ответ. ` Джон Джозеф: Отлично! ` Он уже почти готов спросить, как дела у нее, но видит три танцующие точки — она печатает. Они пропадают. Снова появляются. Потом исчезают насовсем. *Наверное, занята, * — решает он. Больше сообщений не приходит. Ни когда он провожает Долли домой, ни когда сидит в кафе, тщетно ожидая знакомой вибрации в кармане. — ЧТО?! Джон Джозеф уверен: крик Олив слышен через десять улиц, сквозь шум машин и грохот стройки. — «ОТЛИЧНО»?! — она смотрит на него так, будто он только что поджег приют для котят. — И это всё, что ты написал, после того как она первая проявила инициативу?! Джон Джозеф! Он молчит. Как всегда, когда Олив в ярости. Просто молчит и ждет, когда буря утихнет.

***

— Так, слушай меня, — Олив решительно забрала у него телефон, экран которого все еще светился их перепиской. — Вот что мы сделаем. Печатай за мной. Джон Джозеф не был уверен, что здесь есть что исправлять, но вид у Олив был такой, будто она командует спецотрядом на задании. Он послушно взял телефон и приготовился печатать под диктовку. «Извини, что не сразу ответил, был занят с клиентом. Надеюсь, у тебя хороший день?» Олив всегда говорила, что маленькая ложь во спасение не считается, особенно когда речь идет о симпатичных девушках и безнадежных идиотах. Но Джон не любил врать. Мама учила: «В лжи живет дьявол, а мы же не хотим приглашать его в свой дом, правда, милый?» Джон не до конца понимал, что это значит, но знал из опыта: маленькая ложь цепляется за большую, а он никогда не умел притворяться — его лицо выдавало его с головой. Вибрация. Ответ пришел почти мгновенно. «Нет проблем, все хорошо. Скорее бы домой :)» У Джона сбилось дыхание, и по груди разлилась giddy warmth. Он тоже ждал поездки домой. Ждал с самого вчерашнего вечера. Но он, конечно, не стал этого писать. — Спроси, чем она была занята, — прошипела Олив ему на ухо, словно суфлер в театре. «Я тоже :) Чем занималась сегодня?» Чак, муж Олив, сидевший за соседним столиком, усмехнулся: — Смотрите-ка, какой ловелас! Уже и смайлики в ход пошли. Будто она имеет хоть малейшее представление о том, что тут целый штаб операцию планирует. — Поставь сердечко, — поддразнила Олив, играючи толкая его в плечо и забирая его пустую тарелку. — О нет, не думаю, что Нэлл… — Стоп! — Олив замерла, и ее глаза изумленно расширились. — Нэлл? Ты знаешь ее имя? — Да. Она сказала мне вчера, — он почувствовал, как на его лице расползается идиотская улыбка, но было уже поздно ее прятать. — Нэлл, Нэлл, Не-э-элл… — Олив пропела это, пританцовывая по пути на кухню. — Какое чудесное имя! Джон Джозеф тоже считал это имя прекрасным. Особенно когда он шептал его поздно ночью, в тишине своей спальни. И сейчас, при виде этого имени на экране, его мысли унеслись прочь. Он снова ощутил тепло ее бедра, прижавшегося к его ноге в вагоне, и его воображение тут же дорисовало картину. Что, если сегодня он осмелится положить руку ей на колено? Он всей душой надеялся, что она снова наденет юбку. Возможно, ему хватит смелости проскользнуть пальцами чуть выше, под самый подол, ощутив гладкость ее кожи… — Дай-ка посмотрю, — Олив вернулась, бесцеремонно заглядывая ему через плечо. Он очнулся от своих грез и не понял, почему она смотрит на него так, будто он опять все испортил. — Джон Джозеф! Клянусь богом, если ты не пригласишь ее на свидание прямо сейчас, я сделаю это сама! Печатать в панике оказалось невыносимо сложно. Его пальцы, вдруг ставшие влажными и непослушными, нажимали случайные буквы, и ему пришлось несколько раз стирать бессвязный набор символов. Джон: `Может, сходим куда-нибудь на неделе? ` Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Нэлл: `А давай обсудим это сегодня в поезде? ` Джон: `Отлично! ` Олив одобрительно показала ему большой палец и со стуком поставила перед ним тарелку с огромным куском яблочного пирога. Кажется, он все-таки его заслужил.

***

Ей уже дважды пришлось вежливо, но твердо отказать. «Извините, здесь занято». Взгляды молодых парней скользили по ней, оценивали и двигались дальше. К одиноким девушкам в поезде всегда повышенное внимание. Ко всем, но не к нему. Не к Джону Джозефу — неуклюжему, взволнованному, с его обезоруживающей улыбкой и глазами ребенка, впервые увидевшего фокусника. Она снова задалась вопросом, что же он за человек. Когда Нэлл узнала, что ему под сорок, то не поверила. Его мальчишеская невинность и почти детская непосредственность делали его лет на десять моложе. Она обожала его беззастенчивый энтузиазм и глуповатую улыбку, но в тихие моменты ловила себя на мысли: что же с тобой случилось, Джон Джозеф, что ты остался таким? Какая жизнь сохранила тебя столь нетронутым? Ей не пришлось долго сторожить место. Вот и он — растрепанные кудри, распахнутый кардиган и сияющая улыбка, предназначенная только ей. Он плюхнулся рядом так стремительно, что вагон качнулся. — Слушай! — выдохнул он, и было очевидно, что в нем бурлит нечто важное, чем он отчаянно хотел поделиться. Нэлл повернулась к нему, всем своим видом показывая, что она — само внимание. В тот же момент, когда он развернул исписанный и исчерканный вдоль и поперек лист бумаги, его левая ладонь легла ей на бедро. Невесомо, но уверенно. Она замерла. Он был слишком увлечен своим планом, чтобы заметить, как его прохладные кончики пальцев случайно скользнули под кромку ее юбки, коснувшись голой кожи. По ее телу, от бедра до самой шеи, пронесся легкий электрический разряд. — Итак, у меня есть идея, и я думаю, она тебе понравится, — он поднес бумагу к ее лицу, чтобы она могла разглядеть его каракули. — Я все думал о том, что ты сказала при нашей первой встрече… Ты была права! Побережье. Мы поедем туда на выходные. Она предлагала это? Кажется, нет. — Постой… Остаться? В отеле? На все выходные? Вместе? — Угу, — промычал Джон Джозеф, озабоченно переворачивая листок правильной стороной. На нем были выписаны названия отелей и гостевых домов, ранжированные по близости к вокзалу. Его улыбка стала еще шире, а рука на ее бедре едва заметно сжалась, будто ища поддержки. — На ночь? — она изо всех сил старалась сохранить серьезное лицо. — Джон, мне кажется, люди обычно начинают с кофе. Он восторженно посмотрел ей в глаза, будто она сказала величайшую мудрость. — О нет, я не пью кофе.

***

Она сошла с ума. Определенно. Или они сошли с ума вместе. На платформе, под старинными вокзальными часами, как и договаривались, стоял Джон Джозеф. Дорожная сумка у ног, руки глубоко в карманах красной ветровки, а на лице — блаженная улыбка. Он наблюдал за голубями, яростно сражавшимися за хлебную корку. Заметив ее, он просиял еще больше. Вытащил руки из карманов, сцепил пальцы и нервно переплел их. Ему не терпелось что-то сказать — это было видно по тому, как он облизнул губы, готовясь выплеснуть очередную порцию своей очаровательной странности. — Ну как тебе? — он указал на темно-зеленый самоходный вагон, пыхтящий на рельсах. На его борту выцветшей желтой краской было выведено: «Счастливые холмы». — Офигенно, — Нэлл не смогла сдержать смех. Господи, Джон Джозеф, какой же ты чертовски странный! Он изучал ее лицо, и, должно быть, то, что он там увидел, его успокоило. Он подхватил свою сумку и решительно взял ее под локоть, увлекая за собой. — Я забронировал нам купе с видом на море! Так мы увидим, что приехали, еще до того, как приедем. Точно. Помешанные.

***

Нельзя было отрицать, что вагон роскошен: раздвижные двери вели из устланного ковром коридора в уютные купе с бархатными диванчиками и огромными окнами. Нэлл бросила шарф на сиденье против хода поезда — пусть Джон Джозеф сидит по ходу движения и увидит море первым. Когда она потянулась на цыпочках, чтобы закинуть сумку на багажную полку, он оказался за ее спиной. — Давай я. Он легко подхватил ее чемодан и водрузил наверх. На секунду он замер так близко, что его теплое дыхание коснулось ее уха, а ладонь на мгновение легла на изгиб ее талии. Лишь на мгновение. А в следующее он уже сидел на своем месте, с детским восторгом глядя в окно. — Это будет весело. Мороженое со вкусом жвачки — его любимое, простая ваниль — её. Он с упоением рассказывал, как в детстве мама иногда покупала сразу три брикета, и они сидели до ночи, смотря старые фильмы с несчастными героинями и лихими героями. Иногда, если мама засыпала, маленький Джон мог прокрасться на кухню и тайком съесть ложечку ее мороженого, а не просто смотреть, как оно тает в тарелке. Он рассказывал ей все это и многое другое, а его ноги, обутые в кеды, обвивали ее лодыжки, пока они делили пакетик с клубничным печеньем. «Это Олив испекла, специально для тебя», — сказал он. Заметил ли он, что печенье было в форме сердечек, Нэлл сказать не могла, но сделала мысленную пометку поблагодарить эту Олив, если они когда-нибудь встретятся. За окном проносились сочно-зеленые холмы и бескрайние поля. — Коровы! — он удивился так искренне, будто скот на фермерских угодьях был чем-то из ряда вон выходящим. А когда поезд миновал поле с лошадьми, он замолчал. Восторг в его глазах сменился глубокой, невысказанной меланхолией. — Ты любишь лошадей? — мягко спросила она. — Они… фантастические, — в его голосе прозвучала горькая нежность. Это был тот потаенный уголок его души, куда ее еще не приглашали. — Я скучаю по ним, — тихо добавил он, провожая их взглядом. — Хочется верить, что они тоже по мне скучают. Ну, лошади в целом. Не эти… — он постучал пальцем по стеклу. — Просто… лошади. Нэлл наклонилась и взяла его руку в свою. — Конечно, скучают. Джон Джозеф на секунду прикрыл глаза, позволяя теплой улыбке тронуть его губы, прежде чем окончательно отвернуться от окна. Ее прикосновение, казалось, вернуло его к жизни. — А ты разбираешься? В скачках? Радость снова зажглась на его лице, когда он начал рассказывать ей о Кентукки Дерби, Призе Триумфальной Арки и Кубке Саудовской Аравии. О жеребце по кличке «Все Золото» и его невероятной победе. Он упомянул все призовые, огромную сумму, которая теперь позволяла ему жить так, как заблагорассудится, выгуливая собак и катаясь на поездах. Она нежно сжала его руку и сказала, что очень за него рада, и он это заслужил.

***

Они пили чай с пирожными, когда глаза Джона Джозефа внезапно расширились от изумления. Нэлл уже знала, что это значит. Он увидел море. В следующий миг он схватил ее, без церемоний перетащил к себе на колени и ткнул пальцем в окно. — Смотри! Нэлл, смотри же! По правде говоря, она предпочла бы смотреть на его лицо. Она была уверена, что полуденное солнце, сверкающее на бирюзовой глади залива, не идет ни в какое сравнение с чистым, незамутненным восторгом, который сиял в его глазах. Она могла бы с таким же успехом восхищаться крошечными парусниками на горизонте и в одиночестве, но рядом с ним даже это казалось величайшим приключением. Бель-Сабль оказался так же прекрасен, как и его название. Небольшая галечная дорожка вела от станции к набережной, извиваясь между побеленными домиками, многие из которых служили гостевыми домами. Ясное голубое небо завершало идеальную картину. Да, Нэлл здесь точно понравится, решил Джон Джозеф. Ей определенно понравилось. Особенно вид места, где они остановились: дом, утопавший в розовых вьющихся цветах, с покосившейся табличкой у двери и стойкой с открытками. — О, Джон… — выдохнула она, обнимая его за руку. В ее голосе слышалось то, что он принял за восторг, но на самом деле было чем-то большим. Чувством, что она дома. — Он идеальный. *** — Мышиная нора, — прочитала она надпись на обветренной деревянной вывеске. Название идеально подходило к крошечному зданию. — Ты поместишься? Джон не подумал об этом заранее. По правде, он влюбился в первую же картину из брошюры, и если ему придётся наклоняться в дверном проёме или болтать ногами, сидя на краю кровати, — это того стоило. Он знал: именно в такие места подающие надежды парни водят хорошеньких девушек в морские поездки на побережье. Его беспокоило и другое: сколько комнат им понадобится? Сколько кроватей? — Я забронировал один номер, — вырвалось у него невзначай. Ну что ж. — Хорошо… — согласилась Нэлл. Посмотрим, что дальше. — Но там отдельные кровати, — поспешил добавить он, зорко следя за её реакцией. Ему нужно было выложить всё как есть и надеяться на лучшее. — Их можно придвинуть, если захотим. — Давай просто распакуемся и найдём место для ужина, — рассмеялась Нэлл, потянув его за запястье к низкой двери. Его задумчивость и под неё повела на это импульсивное приключение, которое он спланировал с точностью часовщика. То, как он то и дело проверял себя — «странный в плохом смысле», как он это называл, словно кто-то когда-то вбил ему в голову, что за этим нужно следить, — только усиливало её интерес. Нэлл уверена: она умеет распознавать красные флажки. В прошлом психология не всегда была её сильной стороной, но в Джоне Джозефе опасности не видела. Странный? Безусловно. Понимает ли границы? Не всегда. Неловко? Только если она сама позволит. — Джон, это идеально, — сказала она, оглядев их крошечную комнату с кружевными шторами, цветочными покрывалами и примыкающей ванной за синей дверцей в углу. Она хотела, чтобы он знал: с ним всё в порядке. Он молодец. Волноваться не о чем. Они поужинали в кафе неподалёку: сэндвичи с ветчиной и яблочный пирог. Потом гуляли по пляжу, зарываясь пальцами ног в песок. Нэлл позволила ему взять себя за руку и увести к воде. Там он закатал свои бордовые вельветовые брюки, а морской бриз растрепал его длинные волосы. — Ты взяла купальник? — Бикини. Его лицо озарилось широкой, бесстыдно очаровательной улыбкой. — Великолепно! Если бы Нэлл была застенчивей, она бы возмутилась его взглядом — слишком долгим, когда она скинула одежду у кромки воды. Но она не придала этому значения. И не заметила, как он тоже разделся. Нэлл знала: он прекрасен. Они поплыли к скалистому выступу за заливом и обратно, останавливаясь поплескаться, их смех разносился далеко по берегу. Нэлл была уверена, что выглядит ужасно — волосы слиплись, щёки горели от усилий. Но Джон этого не замечал. Идеальный день завершился волшебно. Джон Джозеф был в восторге. Нэлл не помнила, когда в последний раз так много смеялась. Странно: она бывала на море десятки раз, но никогда не веселилась так. Мороженое отложили ради сахарной ваты — мягкой, пушистой, таявшей на руках и делавшей их липкими. Игровые автоматы увлекли их надолго, ноги окончательно засыпало песком. Не переодеваясь, они закинули одежду в сумку и побрели босиком в «Мышиную нору». По пути Джон болтал о завтрашнем плане: мороженое, аренда лодки, прибрежный рынок с лучшими морепродуктами (он рыбу не ест, но посмотрит ради неё; она может взять всё, что захочет, он угощает, и запах потерпит). Милая дама с ключом предупредила: «Не гуляйте допоздна, дети». После возни с крошечным ключом они ввалились в комнату, затаптывая песок — мокрые крупинки кололи подошвы. Предупреждали об этом. Джон охнул: цена за чудесный вечер. — Она права, песок везде, — засмеялась Нэлл, вытряхивая его из волос и качая головой. Джон последовал примеру; его высыхающие локоны рассыпали по ковру золотые искорки. — Олив обычно права, её стоит слушать. Не возражаешь, если я приму душ? — Конечно. А должна ли я волноваться из-за этой Олив? — Зачем? Она прекрасна. — Ты, кажется, её обожаешь… Нэлл читала сигналы верно, но с Джоном лучше переспрашивать. — О нет! Я не думаю об Олив так, как о тебе, — он наконец понял. — Это было бы ужасно! — Что именно? Что ты обо мне думаешь, Джон Джозеф? — Она сдерживала смех — с ним трудно быть серьёзной. Он покраснел, беря полотенце с полки. — По-другому, — сказал он с улыбкой в голосе. — И часто думаешь так? — О да! — кивнул он и шепнул: — В основном по ночам. Ой. Он увидел её удивление. Как не удивиться? — Слишком странно? Очень странно? — нахмурился он. — Нет-нет, прости! — Нэлл осознала. — Я не хотела… Боже, извини! Эй, всё в порядке. Будь таким странным, каким хочешь, окей? Иди в душ. Она притянула его за плечи, привстала на цыпочки и чмокнула в щёку. — Хорошо, я быстро. И не буду о тебе думать, — улыбка вернулась. О, Джон Джозеф. Нэлл ждала. Ему было тесно в душе — пришлось наклоняться, чтобы ополоснуть волосы. Он старался не думать о ней. Когда он вышел, она была рада, что выключила свет и открыла шторы. Лунный свет скользнул по его груди, подсветив капли воды, стекающие по мягким изгибам тела до белого полотенца, низко сидящего на бёдрах. Бонус. — Моя очередь. — Она схватила полотенце, оставив его в лунном оцепенении. Шум душа вернул его к реальности. Дверца в ванную приоткрыта на дюйм. Пригнувшись, Джон Джозеф заглянул: сквозь щель в петлях и занавеске виднелась Нэлл. Пена стекала с волос по груди, животу. Он прикусил губу, сунул руку под полотенце на миг. Она такая красивая. Нэлл тщательно полоскала длинные светлые волосы — не хотела песка в постели. Бикуни ополоснёт позже. Сейчас она наслаждалась тёплой водой, снимающей боль в плечах. Перегнула с плаванием — завтра мышцы ныть будут. Она потянулась, выгнулась, встряхнула ногами и выключила кран. Отдернув занавеску, она вздрогнула: его высокий торс вырисовывался в темноте, на фут выше её, даже с учётом ванны. Черты лица — серьёзные, глаза потемнели, знакомая улыбка. Он склонил голову, изучая шок на её лице, не извиняясь. — Мама говорила, я могу напугать. Нагота была неприличной, но в его обнажённом виде, в этом взгляде, изучающем каждый изгиб её тела с чистым желанием, — ничего неприличного не было. Дыхание Нэлл сбилось, когда он молча протянул руку и провёл двумя пальцами по соску, проверяя реакцию. — О, нам будет хорошо, — ухмыльнулся он. Нэлл кивнула — слова не шли, хотя она не совсем понимала, на что соглашается. С торжествующим вздохом его губы накрыли её, язык жадно ворвался в рот. Тяжёлые руки схватили за плечи, вытолкнули из ванны через синюю дверь. Нэлл чуть не упала, когда он толкнул её на кровать. Его рост перехватил дыхание: он возвышался статуей в лунной тени, почти угрожающе неподвижный, силуэт с растрёпанными волосами. Медленно раздвинув её ноги, он присел, широко раскрыв глаза, словно узрел сокровище — тайну в откровении, море впервые. — О боже, ты именно такая, как я представлял. Нет, лучше. Пальцы скользнули по ней. — Могу я просто… — те же пальцы, что ласкали грудь, теперь проникли внутрь. — …немного побыть так? Ты выглядишь так красиво. — Да, конечно, — выдохнула Нэлл, откинувшись на подушку. Как отказать? Он не спешил: исследовал медленно, раздвигая, погружая кончики пальцев. Брови то сходились, то расслаблялись с каждым открытием. Нэлл лежала неподвижно, как просили, — трудно, когда он так близко, дразнящий, изысканный, красивый. В глубине сознания шевельнулось беспокойство — не тревога, но… что-то. Его молчание нервировало. — О черт, ты дрожишь, — прошептал он, не веря удаче. Она была непристойно влажной — пальцы скользили легко. Чувствовала себя уязвимой, выставленной для его удовольствия. Ноги сжались рефлекторно; он решительно раздвинул их, ввёл два пальца и смотрел, как она стонет. Ласкал дальше, перешёл к клитору, доводя до грани — но недостаточно… — Джон, мне нужно больше… — О! — Он потянулся к груди, массируя, играя, явно намереваясь выжать всё удовольствие. — Ты восхитительна, — прошептал в губы, язык сплёлся с её. Руки ласкали плоть. — Нормально? Скажешь, если нет? Нэлл застонала в его рот: — Да, боже, не останавливайся… Не хотела казаться отчаянной, но желание владело ею. Он перекатывал соски, тянул — снова, сильнее. — Тебе нравится! Такие звуки… Ты краснеешь? Я тебя возбуждаю? — Джон, о боже… Он распознал признаки, лицо исказилось паникой: — Подожди! Один толчок — и ритм нашёлся, неуклюжий сначала, но неумолимый. Нэлл представляла его девственным, застенчивым — но не таким: решительным, неутомимым, знающим, чего хочет. Его взгляд — проницательный, неотрывный. Когда она отвернула голову, рука мягко вернула её, сжав челюсть. — Нет, смотри на меня. Хочу тебя видеть. Темп ускорился; глаза Нэлл расширились. Она вцепилась в него — ноги обвили талию, руки — плечи, руки, всё. — Нравится? — Да, боже, да! — Отлично! Она задыхалась. Возбуждение нарастало; каждый толчок кружил по спирали. — Давай, девочка, поехали. «Хэй, Нэлли»? — она бы даже не обиделась. Внезапно — слишком много: слишком быстро, глубоко. Оргазм накрыл криком; спина выгнулась, пальцы вцепились в простыни. Джон держал бёдра, улыбаясь в экстазе. — Да, вот оно! Нэлл не помнила такого: глаза закатились, тело обмякло. Имя своё забыла. Он наблюдал: ресницы, хриплое дыхание. — Я знал, ты будешь красивой. Ещё раз? — пальцы снова на клиторе. — Боже, Джон! Не уверена… Измотана, чувствительна — но пальцы неумолимы, кожа запульсировала. — Сможешь. Я ещё не закончил, войду снова. Здесь? — надавил, она вскрикнула, кивнула. Хотела крикнуть: «Да, там!» — но только бормотание, хныканье. Развалина. Ужас. Джон думал: прекраснейшее зрелище — сдвинутые брови, дрожащие губы, визги. Взгляд вниз: как она растягивается, дрожит под большим пальцем. Мечтал об этом ночами — но звуки, трепет бёдер не снились. Второй оргазм застал врасплох; она извивалась под его ладонью, тело содрогнулось. Он задохнулся, глаза расширились. — Вот, говорил же! Ты такая красивая… О, Нэлл! Ты заставишь… Имя — выкрикнуто впервые так. Она потрясающая. Рассказать хочется, но дышать важнее. Приподнял колени, увидел финальные толчки, выскользнул. Высокий, худой — легко устроился рядом на односпальной кровати, сияя, как кот от сливок. — Ты вспотела, — засмеялся, убирая волосы с лба. Она отмахнулась. — Господи, Джон… — Выпить хочешь? — Нет… Дай минутку? — Прижала его руку к груди, сплела пальцы. — Позволь перевести дух, вернуться в тело… и подумать, что я натворила в прошлой жизни, чтобы заслужить это. Он прижался к плечу, сияя: — Лучший. День. На свете. Если б могла дышать ровно — согласилась бы. — Сделаем снова? У моря. Вернёмся? Или лагерь разобьём? Никогда не был в походе, но не против. Посетим другие места. Будешь моей девушкой — зоопарк вместе, куда угодно. Не всегда — иногда дома, фильм, секс по-новому, ужин, пирог. Весело! — Да… Хочу. — Согласна? О, отлично! О, Джон Джозеф, ты такой чертовски странный.