Не все равно

Потихоньку связь между двумя людьми крепла. Миколаш стал чаще заглядывать к Дамиану, уже один, без своих спутников, чтобы поговорить, справиться о самочувствии. Сначала это было немного неловко – юноша чувствовал себя в долгу перед добрым мужчиной и не мог найти общих тем для разговора, хотя действительно беспокоился об архивариусе. Такие чувства часто очень трудно выразить в словах. Их знакомство двинулось дальше, когда оказалось, что Дамиан крайне сведущ в вопросах истории и медицины (Миколаш очень увлекался медицинским делом, но становиться врачом в привычном понимании этого слова не хотел – данная профессия в Ярнаме вела свои дела прозаично, сухо и без исследований с захватывающими поисками, как тот себе представлял). Студент был поражен, насколько библиотекарь образован, и открыто восхищался им, а тот иногда делился с ним сведениями о продвижениях Ректора в изучении глубоких подземелий Птумеру, наслаждаясь азартом и неподдельным интересом, пылающим в чужих глазах. Их уютные посиделки в библиотеке с маленькими чашками чая и чем-то сладким (а Дамиан всегда приносил что-то с собой) постепенно переросли в устоявшуюся традицию. Дамиан никогда не задавал ему вопрос – почему тот приходит к нему исключительно один, никогда не приглашая поболтать вместе приятелей - Ром и Лоуренса. Возможно, он догадывался, что Миколаш был крайне горд своей дружбой со взрослым архивариусом и не собирался делить его внимание с кем-то еще. Таким уж он был человеком. И так шло время, пока не наступила холодная зима… Миколаш осекся и замолк. Его взгляд уперся в какую-то невидимую точку, и он весь превратился в статую. Хорист подождал, а когда ничего не произошло, попытался его «разбудить»: - Что такое? О чем ты задумался? Медленно опустив голову, Миколаш хотел было спрятать лицо в ладонях, но вспомнил о клетке на голове. Только сейчас он решил её снять, опустив массивную конструкцию рядом с собой. - Я не знаю… Бывает, живешь и не задумываешься, не вспоминаешь о чем-то, что, казалось, все время было рядом с тобой, а тут… - Абсолютно растерянный, он даже стал оглядываться по сторонам, будто чтобы убедиться, что находится все еще в Кошмаре. - Ты уже давно не «живешь». Мы «не живем». – Губы Эдгара растянулись в тонкую линию в легком раздражении. - Я просто вспомнил кое-что. А не хотел бы. – Ученый звучал неуверенно, что было так непривычно. Этот человек был способен рассказывать все что угодно, абсолютно любой бред, так, словно это аксиомы его жизни. И в этом заключался один из его маленьких талантов. - Можешь не рассказывать, если тяжело. – Он очень старался звучать равнодушно, но на самом деле исходил от любопытства – что могло так опечалить Миколаша? Чувствительность совсем не относилась к списку его качеств, и даже крики отчаяния жителей Яаар'гула, разрываемых изнутри от изменяющихся под влиянием «благословения» Великих внутренностей, не задевали струн его души. - Нет, я… Расскажу. Это относится непосредственно к Дамиану. – Ученый сложил руки на груди, скрещивая пальцы, нервно подергивающиеся от чувств. Эдгар всегда хотел увидеть, как тот кричит от боли, мучается и просит о пощаде. И напоминал себе об этом как можно чаще. Но лишь губы Миколаша дрогнули, он подсел к нему поближе и пихнул локтем, по-своему пытаясь отвлечь от неприятных мыслей. Ученый вновь заговорил, но голос его уже не звучал так весело и уверенно… Той зимой ему пришло письмо. Каждую неделю почтальон доставлял учащимся письма от их родителей, и те радостно или не очень отправлялись на поиски уединенного места, чтобы вскрыть их и вчитаться в слова заботы и любви, позволяя себе забыть о грядущих экзаменах, о зачетах, о философских диспутах и прочем… Снег медленно накрывал Ярнам и прилегающие земли пушистым одеялом. С первой павшей с неба снежинкой стало до безумия холодно, так что все ночные вылазки и прогулки прекратились. Приходилось утепляться, доставать привезенные из дома шерстяные носки, перчатки, платки – кто что с собой взял, в то и кутался. Миколаш, конечно же, завидовал сокурсникам-модникам, которые могли себе позволить меховые накидки и муфты, все исключительно в тёмных цветах, как диктовала зимняя мода. Письмо он забрал из общего ящика одним из последних – все время не доходили руки выйти на пробирающий до костей мороз, бьющий в глаза ослепительно ярким светом солнца. А еще, будучи честным с самим с собой, он не хотел. События колледжа захватили его с головой – древние цивилизации, философский взгляд на мир, искусство обработки и хранения старинной утвари, утерянные наречия и языки, а еще друзья и даже немного романтика – всё манило его к себе. Это был самый настоящий мир взрослой жизни, где он был наедине с самим собой, жил, как хотелось, и не беспокоился ни о чем. А письмо из дома несло в себе чувства. Теплые мамины слова, её нужду знать, что он в порядке, беспокойство и требование отвлечься от забот и немного потратить душевных сил, чтобы ей ответить. Юноша убрал письмо к себе за пазуху и, как можно скорее, понес к себе, чтобы спрятать в комод. Он обязательно ответит. Просто нужно было время. Совсем немного. Но дни шли, а он не возвращался к письму, постоянно забывая, хоть и видя его каждое утро в прикроватной тумбочке. Когда совесть в очередной раз уколола его виной, молодой человек все же взял письмо в руки, чтобы с удивлением обнаружить, что оно вовсе не от матери. Настолько он не хотел даже смотреть на клочок бумаги, что не заметил подписанного отправителя «Альберт Воксорд». Спешно вскрыв конверт, как он теперь видел, даже не украшенный мамиными рукописными завитками, которые она оставляла почти везде, как свой маленький знак, он прочитал: «Единственному наследнику семьи К., Миколашу К. Очень жаль доносить до Вас прискорбные известия. Вынужден сообщить, что Ваша матушка, Аглая К. скончалась семь дней назад, как установлено доктором – женщина перенесла в жизни множество болезней, среди которых была и чахотка. Её организм износился и не смог больше функционировать, вследствие чего она, утомленная, заснула мирным сном. Просим Вас прибыть для подтверждения сего факта, а также росписи для принятия наследства, а также для организации похорон. При неявке в течении двух месяцев мы будем вынуждены передать заботы о почившей в бюро, ответственному за дела и заботы людей низшего социального класса. С искренними соболезнованиями, доктор Альберт В.» Живот скрутило. Миколаш бессмысленно вглядывался в строчки, написанные недрогнувшей рукой врача, будто что-то в них искал в последней надежде обнаружить, что это все сон или галлюцинация. Между ними воцарилась тишина. Эдгар молча приобнял собеседника за плечо. Спустя минуту, Миколаш возвращался к прежнему себе, словно постепенно вспоминал, как дышать. На его лице даже появилось что-то наподобие улыбки, но пустой, помутненный взгляд выдавал внутреннюю боль. - Она бы гордилась мной, Эдгар. – Мужчина обратил взгляд к безучастному небу. Хорист растерялся - нужен ли на это ответ? Он сильно сомневался, что женщина, подарившая его врагу жизнь, была бы счастлива узнать, ЧТО тот учинил. Хотя…? Эдгар не знал Аглаю, не знал, как Миколаш был воспитан, каких именно она была взглядов на жизнь, а потому промолчал, смиренно ожидая, когда тот соберется с силами, чтобы возобновить рассказ. Кареты не ходили зимой от Бюргенверта к городу так часто, как хотелось бы. До ближайшей было 5 дней ожидания. Миколаш не находил себе места и случайно разругался с Лоуренсом, пока пытался выяснить, какими способами можно покинуть колледж. Друг всего лишь волновался, но в привычной ему манере – совал нос не в свое дело, бросался осуждать и делать выводы. И потому был отправлен восвояси, в самых нелестных выражениях… Может, этого и не стоило делать? Но когда Миколашу было плохо, становилось плохо и всем остальным. Свое горе он неосознанно прятал как можно глубже, оставляя снаружи лишь злобу и раздражение. Выкрикивая оскорбления тому, кто о нем беспокоился, он хотел избавиться от грызущих душу чувств, но накапливал лишь еще больше презрения к самому себе. Когда его нашел Дамиан судорожно собирающим вещи, Миколаш походил на мертвеца – его кожа белела, как первый снег. - Куда ты? – Но тот лишь швырял свою одежду в заплатанную еще маминой рукой сумку. Взглянув на эту заплатку, он так разозлился, что пнул ногой табуретку вместе с сумкой и вещами. – Подожди, скажи мне. Из Бюргенверта не уехать сейчас. - Думаешь, я не знаю?! – Он кричал, не опасаясь быть услышанным, и гневно глянул на Дамиана. – Я доберусь до Ярнама и без карет. – Подобрав отлетевшую сумку, он хотел было продолжить торопливый сбор, но махнул рукой и рванул к двери с тем, что уже имелось. - Через лес ты до города не доберешься. Стой. Миколаш! – Дамиан заслонил собой дверь, но ощутил сомкнувшиеся своем воротнике пальцы. Несмотря на хрупкость, хватка Миколаша была железной. - Отойди. Я не буду повторять второй раз. – Рык, рвавшийся из уст студента, не пугал мужчину, но беспокоил. Он попытался мягко взять того за плечи. Мощный удар локтем в живот, в который Миколаш вложил всю боль и негодование, заставил Дамиана согнуться от боли, с хрипом опустившись на пол. Только тогда юноша начал осознавать, что делает. Он растерянно затоптался на месте, не зная, куда себя деть – бежать, куда собирался? Помочь Дамиану подняться? Стало стыдно. - Дурак… - Прохрипел архивариус в ответ. - П-прости, я- - Что. У тебя. Случилось. – Дамиан поднял глаза, чтобы обнаружить, что студент на грани слез. На него смотрели два карих бездонных колодца, и тот не мог оторваться. Когда в ответ до него донесся скорбный всхлип, превращающийся в вой, заменявший все слова, Дамиан развел руки, игнорируя ноющую боль в животе, и заключил того в объятия. Миколаш плакал, долго. Его спина вздрагивала в тишине, когда кричать уже не получалось. Слезы лились ручьем, и архивариус достал из кармана платок, чтобы вытереть чужие бледные впалые щеки. Затем он рассказал. Сначала получалось плохо – слова прерывались, путались, смешивались со всхлипами, но мужчина был терпелив. И понимал его горе, как никто другой, хотя Миколаш об этом не догадывался. Извинения за удар Дамиан принимать отказался. Вместе собрав вещи, они отправились в Ярнам, перед этим уделив немного времени, чтобы объяснить все Ректору. Как оказалось, извозчика разыскать было возможно – ограничения действовали лишь на кареты для студентов, так как зимой ими никто не пользовался. А вот преподавательский состав нуждался в поездках. Поэтому спустя несколько часов, студент и архивариус уже неслись в сторону городских стен. Ноги мерзли непозволительно сильно. - Я виноват перед ней, Дамиан. – Миколаш съежился на сиденье напротив, пытаясь хоть как-то согревать коченеющие пальцы. Было ли также холодно Дамиану? Он сидел вполне расслабленно, укутанный в теплое пальто. Перчатки скрыли его сильные пальцы, и он лишь иногда тер руки друг о друга, разминая. - Ты не мог знать, что это произойдет. Никто не готов к таким вещам. - Но… Знаешь, когда мне пришло письмо о её смерти? – Голос Миколаша вновь задрожал, но сил плакать уже не было. – Три дня назад. Я думал, это от неё – открывать не хотел сначала и убрал подальше. А потом… Потом я увидел, что писала не она. Я даже не заметил этого. Дамиан задумался. Да, то, что юноша описывал, было до жути неправильно. Но людям свойственно ошибаться, кривить душой, лениться и закрываться. Они не были идеальны, и в этом была их главная слабость и преимущество. Мужчина не собирался оправдывать Миколаша перед самим собой, но хотел утешить – он просто не мог иначе. - Ты – человек. С нами такое случается. Да, ты не хотел ей отвечать. Это нормально. Если бы ты бросился читать письмо сразу же, это ничего бы не изменило. Она уже умерла. Прости, если я звучу резко… - Нет, - молодой человек улыбнулся, и корочка от засохших слез на его острых скулах треснула. – Все хорошо. Она сказала бы также. Знаешь, как именно она говорила? Любить надо живых. Мертвым уже нет дела. Пальто с шерстяной обивкой, в которое закутался студент, было ему великовато, и потому под ткань легко забирался холодный воздух. Если прибавить ко всему и до ужаса тонкую кожу, через которую просвечивали вены, особенно при плохом самочувствии, то… Дамиан с досадой покачал головой, рассматривая. Из-под шапки торчали выбившие темные кудряшки, делая его облик еще более трогательным. - Иди сюда. – Дамиан приглашающе похлопал по сидению рядом с собой. Миколаш истерически хихикнул. - О нас неправильно подумают. Джентльмены проводят поездки друг напротив друга. - Мы едем через чертов лес. Тут никого нет. – Карета слегка подпрыгивала по неровной дороге, мешая Дамиану сохранять грацию движений, но он все же протянулся, и, поймав тонкую руку в толстом рукаве, потянул студента к себе. – Будем въезжать в город, тогда отсядешь. Не отнекивайся. А то будешь походить на жеманную девицу. Миколаш позволил себя утянуть и подобрался поближе к архивариусу, который снял с себя шарф, накрывая их обоих. Теплая ткань пахла уютом, мебелью и чем-то очень вкусным. Пользуясь моментом Миколаш прижался непозволительно близко, устроив голову на чужом плече. Рядом с Дамианом всегда становилось спокойно и хорошо, где бы они ни находились, и головная боль начала отступать, будто бы пасуя перед мужчиной. Юноша обхватил чужую руку, пытаясь не думать о том, что увидит по приезду домой… Когда из окошка стало видно городские ворота, совсем небольшие, но достаточно просторные, чтобы проехала карета, они действительно сели обратно на свои места. Кучера поблагодарил звонкой монетой Дамиан, который, ничего не сказав Миколашу, взял с собой значительную сумму на случай, если оплатить похороны самостоятельно у молодого человека не получится. Они незамедлительно двинулись к окраинам города, и только на подходе к маленькому домику Миколаш перестал спешить, наоборот, пытался всеми силами отодвинуть момент «встречи». Из соседнего окна высунулось женское лицо: - Мико! – Дамиан нашел забавным сокращение его имени, но не подал виду. – Где тебя черти носили, сукин ты сын?! Миколаш напрягся, стиснув зубы. Он вздрагивал, но уже не от холода, а от злости и слабости. Он обернулся к Дамиану и еле слышно прошептал: - Миссис Карт. Подруга семьи. А женщина не унималась: - Она все спрашивала меня, «Когда же мой сынок пришлет мне весточку?», надеялась, верила! И знаешь, что? Я тоже думала, что ты хотя бы словцо пришлешь старушке. Утешала её! А сынка-то и след простыл, отправили к богатеям и поминай как звали! - Я-я её похоронить приехал. Попрощаться. – Миколаш хотел бы сорваться. Сказать все. Но у него уже ничего не было на душе. Абсолютная пустота. И миссис Карт была права. Он бросил свою мать. Единственного человека, которого любил по-настоящему. - Если кричать на морозе, можно схватить ангину, миссис Карт. – Дамиан приобнял юношу за плечи и повел к дверям дома, пока женщина пыталась переспросить, что такое «ангина». – Ты приехал не к соседке. Идем. Миколаш был готов увидеть все, что угодно, но не идеально убранный дом с телом, мирно лежащим в постели, будто бы его мама просто прилегла поспать. На секунду такая мысль даже проскочила в его исстрадавшейся голове, но быстро разбилась о реальность. Все приготовления к захоронению были сделаны без него. Даже гроб ожидал холодное тело в углу комнаты, занимая почти все пространство. А чего же он ждал? Смерть наступила давно. Он подошел к покойной, чтобы проститься. Погладив сморщенные пальцы, он опустился на колени рядом с постелью и что-то зашептал... В дом вбежала миссис Карт, но была остановлена Дамианом – тот тихо рыкнул на пожилую даму, собиравшуюся разойтись в претензиях, и та утихла. Она все же заговорила, когда Миколаш поднял голову и отошел от того, что было Аглаей, его любимой матушкой. - Хоронить ты ее собрался. Мы уже все здесь сделали сами! Собрали деньги, с каждого по монетке. - Д-давайте я возмещу… - Оставь себе. Ученик. – Последнее слово она выплюнула ему под ноги. Миколаш скофуженно замолк, обдумывая все и ничего сразу. - Где будет похоронена покойная? – поинтересовался Дамиан, искренне мечтая прогнать назойливую женщину, но отлично понимая, что она всего лишь скорбит и сетует. - На общем. Где ж еще? Нас на другое не пускают. Это удел богатеев. - Это верное решение, Миколаш? Тот помотал головой в знак отрицания. - О-она хотела рядом с с-семьей, с бабушкой, она похоронена не на общем, а на Западном. – Он заикался, но мысль, которую пытался донести мужчина, уловил. – Только у меня не хватит на это… - У тебя хватит. – Медленно проговорил Дамиан, многозначительно кивнув, намекая спутнику. - Не хватит, у меня всего… - Миколаш. – Он взглянул исподлобья, и парень хохотнул, введя в ступор миссис Карт. Дамиан сейчас был до ужаса похож на его маму. Только светлые, короткие волосы Дамиана контрастировали бы с мамиными угольно-черными, вьющимися кудрями. До юноши начало доходить, что именно тот пытался ему сказать. Они покинули дом, чтобы посетить бюро и поставить две росписи. Всего две росписи означали, что человека больше нет в живых. Более того, если бы это было кому-то нужно, за Миколаша мог прийти кто-то другой, и вряд ли хоть один работник удосужился бы проверить, состоит ли он в родстве с покойной. О судьбах бедняков не беспокоились. Студент распорядился продать дом за символическую сумму одному из знакомых матери, который оказался очень за это благодарен, а нанятые рабочие погрузили покойную в гроб и отвезли на Западное кладбище. Места там было достаточно, и исполнить желание Аглаи К. им удалось, с трудом отыскав могилу её матери и прихоронив женщину рядом. Громкое слово «наследство» в письме от доктора на деле было одной шкатулкой с фамильным перстнем – единственном символом былого величия рода, прибывшего в Ярнам из-за границы, а еще небольшой стопкой детских рисунков Миколаша с парой фотографий. Юноша забрал все с собой, оставляя дом таким, словно в нем никто и не жил. Одежду и прочее раздали соседям - выбрасывать мало-мальски чистую, целую ткань было не принято. Миссис Карт утихомирилась, оставив в покое несчастного наследника Аглаи, когда увидела, что юноша действительно разбит. А его спутник доходчиво объяснил женщине ситуацию, в которую тот попал, смягчая её негодование. Дамиан не оставлял его на всем пути. И круглая сумма, которую он неожиданно выудил из своего кошелька, помогла со всеми приготовлениями к тихим похоронам. Его сочувствие, сопереживание укрепляли веру Миколаша в себя, помогали справиться с горем и в конце концов давали стимул держаться на ногах. И юноша был ему за это благодарен. Только не знал, как это выразить. По пути обратно в Бюргенверт, они снова сидели, укрывшись теплым шарфом Дамиана. - Мне только жаль, что мы с ней не увидели друг друга перед тем, как она… ушла. - Она тебя видит и будет видеть. Оттуда, с небес. Какой ты её запомнил? - Она была счастлива, когда я смог поступить. Я навещал её с того момента всего один раз, когда был перерыв в занятиях. Она была улыбчивая, тёплая, но очень слабая... – Миколаш по-доброму улыбнулся воспоминаниям. – Она не сказала мне тогда, что больна, а я не заметил. - Я думаю, она не хотела, чтобы ты об этом знал. - Она была очень самостоятельной. И сильной. Поддерживала меня во всем. А когда я был не прав – объясняла, почему. Правда, кричала часто. И подзатыльники бывали. Ну, и я был не ангел. – Миколаш говорил легко, открыто. На душе было спокойно. Говорить с Дамианом он мог как с самим собой – казалось, ему можно было доверить абсолютно все, даже самые сокровенные тайны. - Как ты думаешь, что бы она тебе сказала? Сначала Миколаш помрачнел, задумываясь, а затем расцвел: - Сказала бы, что я дурак. И плакать не нужно. Жить нужно дальше. Мертвым уже все равно. - И была бы права. – Дамиан покачал головой. – Только ты не дурак. Разве что самую малость. Юноша прыснул, и на его глаза снова набежали слезы, только уже от облегчения. - Спасибо тебе за всё, Дамиан. Я не знаю, как вернуть этот долг. То, что ты делаешь для меня – неоценимо. - И не нужно. Миколаш хотел спросить, почему. Почему Дамиан так добр? Но решил оставить это на потом. Укачиваемый каретой, он задремал, во сне постоянно хватая архивариуса за пальто и что-то бормоча к умилению последнего. Эдгар постарался незаметно смахнуть подступившую слезу. Но у него не удавалась скрытность. - Ну-ну, церковный мальчик, истории бывают и более трогательные. – Довольный ученый потрепал его по волосам. - Прекрати меня так называть. В твоих рассказах ты более душевный, чем на самом деле. – Эдгар раздраженно потер длинный нос. – Как вы подружились – я понял. Но как он тебя терпел дальше – большой вопрос. Мне кажется, ты приукрашиваешь свой характер. - Ты никогда не найдешь рассказчика честнее, чем я. - Миколаш постучал себя по груди, как бы заверяя. - Потому что тут никого больше и нет. Давай вернемся к Дамиану. - Если хочешь, можешь выплакаться мне в жилетку. – Не унимался тот. - Иди к черту. – Но никакого зла в этих словах не было. Миколаш представил - его мама посмеялась бы над Эдгаром, увидев, как тот пытается строить из себя каменную стену, не способную на чувства, и разделил с ней этот смех. В душе царил покой. А приятное тепло продолжало растекаться по телу. И рассказ потек дальше сам собой…