Не все равно

В Бюргенверте официально праздновали лишь день его основания. Чопорно списывая все легкомыслие и развлечения на юность и ветреные головы, преподаватели никогда не организовывали для своих учеников чего-либо вне учебных тем и расписания. Но всего лишь по одной простой причине – те сами отлично с этим справлялись. Где-то начиная со второго курса, у студентов творилось в голове черти что, и их можно было понять – молодость, дуновение свежего ветра в груди и необъятное желание найти того или ту, с кем можно разделить порывы нежных чувств. Крыша, балконы, укромные уголки за плотными шторами, библиотека – все становилось оплотом для томных вздохов, нежного шепота и тихой страсти. И никто им не мешал. Молодые юноши и девушки находились в самом расцвете сил, не были обременены домашним хозяйством или чем-то еще, и когда, ну объяснит же кто-нибудь, Когда, как не сейчас, влюбляться? После обучения их ждала карьера, попытки заявить о себе, найти свое место в жизни, стресс, болезни и прочие пикантные детали самостоятельной жизни, а пока они могли насладиться чувственной и полной впечатлений порой, когда Необходимо искать вторую половинку. Старшее поколение знало наверняка, что лучше времени не будет. А потому допускалось хождение за ручку и нежные переписки. Желательно в стихах, чтобы развивать словарный запас и грамотность речи. Без перебора. Ректор Виллем скептически относился к окрыленным любовью умам и установил негласные запреты на публичные выражения чувств, чтобы дать студентам понять – Бюргенверт – в первую очередь обитель знаний и прогресса, а не притон для любовных развлечений. Поэтому прилюдные нежности пресекались. А кто сильно захочет – и так найдет, где поворковать с возлюбленной. К наступлению весеннего праздника любви обстановка смягчалась. Учителя временно снижали требования к своим подопечным, позволяя одну недельку понаслаждаться буйством гормонов и любви, витающей в воздухе. Ром, Лоуренс и Миколаш, второкурсники, не прекращали собираться вместе, но чем ближе канун дня Влюбленных – тем больше забот (Нужно, наверное, добавить, что Лоуренс и Миколаш давно помирились со времени зимней ссоры, успели переругаться еще раз пятнадцать, не меньше, и сойтись обратно). Только поступив, Ром прослыла «дурнушкой» среди девушек, у которых она, как ни печально, поначалу пыталась искать поддержку. Рыжие волосы и фигура, отличная от тонкой, а вдобавок ко всему еще и сиротское детство, вызывали у сокурсниц смех и перешептывания, и бедная Ром могла бы начать даже отрицать свое «Я», если бы… Если бы не была собой. Самодостаточная и уверенная с юных лет, Ром блистала умом и отнюдь не считала себя какой-то «неправильной», скорее наоборот, в чем ей в свое время помог Миколаш, от души признавшись, что находит её очень привлекательной. Благодаря этому, девушка не согнулась и не спряталась от мира в обиде, а наоборот – расцвела красивой хризантемой (Она терпеть не могла розы и лилии, и Лоуренс никак не мог понять, почему). Её осознание собственных достоинств сияло на фоне остальных студентов, и со временем слава «дурнушки» покидала её, посыпались даже приглашения на свидания, которые она уверенно отметала, мечтательно заявляя, что её сердце уже занято наукой. Вовсе не железная леди, она тоже лила слезы, переживала, старалась казаться лучше, чем есть, красовалась - как и все живые люди. Но к счастью, имела верных друзей, одну добрую приятельницу по имени Юри и одного начинающего мастера по чтению с умерших наречий, с кем и планировала провести романтический день сразу после лекций… Лоуренс и не прекращал получать любовные послания, как от студенток, так и от студентов. Самые дурные он выносил на суд своим приятелям, и те хохотали над кривыми формулировками желающих обратить на себя внимания смуглокожего отпрыска знатного рода из далеких земель. Не то, чтобы он не был заинтересован, или даже «привык» к вниманию? Просто он не искал любви, скорее, нуждался в собеседнике, таком, с которым можно поспорить разгоряченно, закидывая друг друга аргументами, жарко доказывая свою точку зрения, оставаясь при этом друзьями. Тем, кто мог подарить эту радость, являлся Миколаш, с которым они никак не могли продержаться наедине дольше часа, не послав друг друга подальше. Это происходило само собой. Странное соперничество проистекало из потаенного желания выглядеть лучше друг перед другом, и именно оно мешало остановиться и оценить оппонента по достоинству. Так что Лоуренс во время любовной поры старательно пытался понять, кто же из всех тайных почитателей сможет отвлечься от глубоких вздохов и хотя бы попытается блеснуть умом. Так, для интереса. Миколаш был бы счастлив получить хотя бы толику от внимания, получаемого его друзьями. Но проблема была в том, что он ничего не хотел для этого делать. Медицина поглотила его в то время с головой, юноша жадно наверстывал знания, посещая все возможные дополнительные занятия. На романтику времени не оставалось. Он все ждал, когда же найдется кто-то, кто поймет и оценит его «таким, какой есть», но привередливым девушкам все время что-то не нравилось – то он был слишком неопрятный, то странный, то слишком дотошно относился к внешнему виду собеседниц, постоянно сравнивая их с Ром (эти двое вообще часто говорили друг о друге, а еще вспоминали, мечтали, только не подозревали об этом). Молодой человек даже привык к своему имиджу «чудака», а бессонные ночи в нетерпеливых объятиях конспектов добавляли ему особого шарма, особенно когда он забывал сбрить неожиданно проросшую впервые за несколько дней щетину, которую обычным мужчинам приходилось брить каждые пару дней. Но любви хотелось, как ни крути. Поэтому он справедливо обратился за советом к старшему, то есть, к Дамиану. Архивариус, хоть и был одинок, но имел отличный вкус и разбирался в людях, наблюдая за ними каждый день из своего книжного убежища. И весьма обрадовался просьбе Миколаша помочь с внешним видом ко дню Влюбленных. Бритье, небольшая стрижка, обновление гардероба – Дамиан отнесся к этому, как к долгу всей жизни, внимательно осматривая юного протеже со всех сторон. Он даже нашел ему специальные подтяжки, призванные помешать рубашке все время выскакивать из-под брюк и торчать вовсе стороны, ехидно выглядывая из-под жилета. Он хотел подобрать такой аксессуар еще и для носков, но юноша настоял, что это не нужно – он все равно не вспомнит, что их нужно надевать. Миколаш просил помочь и с примеркой. И по неизвестным тому причинам Дамиан отказывался. Он весь закрывался, словно ежик, защищающийся иголками, обещая помочь лишь с тем, где это будет крайне необходимо. Эдгар оценивающе прошелся взглядом по Миколашу – от торчащих во все стороны лохм на макушке до почти продырявленных носков его ботинок. Джентльмен, даже настоящий денди, ничего не скажешь. - Я так понимаю, будучи Ректором Школы, ты одевался тоже под чужим надзором? - Какой ты проницательный. Насколько я хорош по меркам истинного ценителя? – Мужчина эффектно развел ноги в стороны, принимая позу уверенного в себе самца, готового ко всему. Хорист фыркнул что-то себе под нос и чуть не засмеялся, качая головой. - Хорош, как смертный грех. – Эдгар просиял, но второго это ничуть не смутило. - Высокий комплимент. – Миколаш задумчиво покачал головой. – А вот тебе бы поработать над стилем. Зачем ты зализываешь волосы на правый бок? В Хоре не учат, как подобает выглядеть мужчине? - Посвяти меня лучше, что было дальше, когда Дамиан превратил тебя из жабы в человека. Смена образа пошла Миколашу на пользу. И прямо в день Влюбленных он получил первое в своей жизни любовное послание. «Благородный янтарь твоих глаз Неустанно тревожит мой сон. Моя просьба тебе – не указ. Как закроется нежный бутон, Явись ко мне, там, где печаль, Тихо бредет по темной воде. Я буду ждать, сквозь вуаль Улыбаясь первой звезде.» И маленькая приписка – «Сегодня в полночь, у озера» Миколаш убедился, что его глаза – благородный янтарь, внимательно рассмотрев их в зеркале. Ведь именно так называют карие глаза? Тонкие губы заалели от предстоящей перспективы. Ночью. У пристани. Велик шанс, что там будет еще кто-то, ведь это излюбленное место парочек, особенно в такой праздник, но… Нужно ли было беспокоиться? Отправительница упомянула вуаль - это фигура речи, необходимая для рифмы, или же буквальное выражение? Как он узнает её? Ту, что жаждет его объятий и, возможно, даже поцелуя? Студент понес клочок бумаги - обрадовать своего друга-библиотекаря неожиданным успехом его стараний. Дамиан одобрительно кивнул на известие, пожелал удачи, но был словно в себе. Его глаза сияли, когда он улыбался, но как-то не так, словно тот был опечален, и ничего не говорил. Архивариус попросил лишь об одном – рассказать ему, как все прошло. Они условились, и Миколаш пообещал себе узнать причину его тревог. К полуночи студент был во всеоружии. Немного дрожа в ногах, он покинул свою и без того пустую комнату общежития – сосед уже был на встрече с какой-то обворожительной любительницей химии. Свою излюбленную черную накидку с красной полосой, уникальный элемент формы Бюргенверта, Миколаш оставил смятой на полках шкафа – не до складывания вещей в таком момент. Без неё он казался чуть старше в свои 19, более мужественным, а благодаря острым, выглаженным Дамианом плечам пиджака, более сильным и фигуристым. На улице было слегка прохладно – снега уже не видать, но каменные парапеты, ограждавшие озеро, еще несли в себе зимнюю стужу. И все же, воздух не оставлял на горле неприятный осадок и, если позже отпиться горячим чаем, никакая простуда не страшна. Горгульи, восседавшие на упомянутых перилах, казалось, сверлили юношу взглядом, подзывая скорее явиться на место встречи. Взглянув последний раз на горящие теплым, оранжевым светом окна общежития, где уже объяснялись друг другу в любви самые удачливые из студентов, Миколаш вышел из-под каменной ниши здания и зашагал к озеру. Но таинственной незнакомки было не видать. Студент даже решил, что его разыграли, успев расстроиться, пока из тьмы к нему кто-то не шагнул. Лоуренс?.. В немом изумлении, молодые люди уставились друг на друга, приоткрыв рты. Лоуренс молча приблизился к другу, почти не дыша. Миколаш заметил, как быстро покрылось алыми пятнами смущения его лицо. Шаг навстречу. Они встали друг к другу почти вплотную, лицом к лицу, хотя Лоуренсу приходилось смотреть немного вверх из-за разницы в росте. Миколаш опустил взгляд на губы Лоуренса – это с ним нужно было целоваться? И где вуаль? Но сияющие карим глаза и покачивающиеся на ветру каштановые локоны заставляли забыть обо всем на свете. Они неловко сплели пальцы, почти задыхаясь от ощущений. Стоя под нежным светом луны, они безмолвно потянулись друг к другу, почти соприкоснувшись губами… Стук каблуков заставил обоих подскочить на месте и отбежать за одну из колонн. На каменный берег вышла одна из учителей под руку с Ректором, учтиво целовавшим дамские пальчики. Юноши скривились – они оба считали, что тот слишком в возрасте для подобных забав. - Что за вуаль ты имел в виду? – Миколаш шепнул Лоуренсу на ухо тот вопрос, который горел в его мозгу ярким пламенем, мешая сосредоточиться. - Меня спрашиваешь? Ты ж писал, дурень! Они оба замолкли, недоуменно глядя друг на друга. Находиться рядом стало странно. - Мелисса, я бесконечно рад, что Вы пригласили меня сегодня увидеться. Ваши прекрасные стихи, я к сожалению… Оставил в кабинете. Позвольте, сдвинуть вашу вуаль… – Бархатным голосом Ректор сразу защитил себя, скрывая, что записку благоухающей духами леди он потерял еще давно, где-то в колледже. Пара заворковала, и молодые люди побледнели. Эдгар захохотал в голос, прерывая рассказ. Первый раз за долгое время он так веселился, представляя себе двух напыщенных молодых дураков. Даже такие, как Миколаш, падали жертвой любовных игр. - Тебе вот смешно, а мы друг другу в глаза смотреть не могли, даже не разговаривали какое-то время. – Ученый с ностальгической улыбкой откинулся на спину, укладываясь на прохладной каменной кладке. Она и правда была прохладной? Как же давно он этого не замечал. – Но я не остался обиженным… Библиотека работала в ту ночь, один из редких раз, когда Дамиан оставался там после полуночи. Но никто из учащихся даже не подумал бы зайти в этот уголок колледжа, естественно, посему он преспокойно заваривал любимый чай. Мужчина ждал. В том, что рано или поздно, Миколаш придет после свидания и расскажет, как все прошло, он был уверен. Надеялся. Ведь тот пообещал. Он не знал, сколько выдержит – ночные смены давались с трудом, потому что за день он уставал, и глаза предательски слипались. Но волнение за юношу, который нуждался в его помощи и поддержке, пересиливало. Около второго часа ночи, к нему ворвался вихрь негодования, красный, как помидор. - Её не было! Никаких девушек, вернее, одна, но не девушка – женщина! И с кем? С Ректором! - Он плескал заявлениями, и Дамиан заулыбался – за всем этим стояла насыщенная история. - Расскажи мне, пожалуйста. Все прошло не так? И из молодого человека посыпался град междометий, неприличных выражений, но в целом он вполне ясно донес суть. Сочувствовал ли Дамиан разбитой надежде на романтику? Определенно. Но в глубине души он был даже немного рад. И это не укрылось от Миколаша. - И все это увенчалось тем, что я чуть не поцеловался с нашим золотым мальчиком, любимцем Ректора. Если он мне это попытается припомнить, я… Я не знаю. Что-нибудь сделаю. - Ну-ну. Никто не видел вас, ваша репутация не испорчена. Это не оказалось обманом или злой шуткой, так что почему бы и не порадоваться? - Когда Дамиан улыбался, он был особенно красив. Широкоплечий, но с тонкими чертами лица и очень мудрым взглядом глубоко посаженных голубых глаз. Свет керосиновой лампы, призванный сэкономить на освещении, падал на его небольшой, аккуратный нос, обрамлял красиво очерченные тонкие губы. Миколаш залюбовался. Былая печаль мужчины куда-то исчезла, и Миколаш имел теорию на эту тему. - Думаешь, это к лучшему? Что никакой воздыхательницы не было? – Он разлегся на рабочем столе архивариуса, уложив голову на руки. Сквозь черные завитушки прошли длинные пальцы, и Миколаш вздрогнул – это чувствовалось слишком хорошо, отдавая волной мурашек по рукам и ногам. - Я лишь думаю, что ты обязательно встретишь того, кто и без всяких секретных посланий даст понять, что тебя любит… - Прокашлявшись, он спросил. - Пить будешь? – Неожиданно Дамиан достал из-под стола бутылку вина, и две чашки. – Прости, посуды, подходящей случаю, у меня нет, только вино. - Это подарок от кого-то? – Студент придирчиво осмотрел бутыль, придя к выводу, что напиток был весьма дорогим. - Да. – Дамиан мечтательно устремил взгляд в потолок, сдвинув светлые волосы, упавшие на высокий лоб. На невысказанный вопрос он сразу же сознался. – От Ректора Виллема. Поблагодарил за верную службу его делу. В конце концов, я у него учился. - Ничего себе, ходок наш Ректор… - Они оба прыснули, и вино чуть не разлилось по столу от попыток наполнить им чашки трясущимися от смеха руками. После первого, медленного и вдумчивого, глотка красного сухого вина по телу разлилось тепло, и Миколаш нашел умиротворение. В конце концов, что с того, что звали на свидание вовсе не его? Лоуренс также на это попался, видимо, найдя дурацкую записку, оброненную Ректором. Они чуть не поверили, что позвали друг друга, но это было бы не в их духе. Студент рассматривал темное, как самые глубины моря, вино в аккуратной чашечке и смотрел на друга. Ведь тот все это время ждал его? - Спасибо, что ты есть, Дамиан. – Сказал он неожиданно. Миколаш вспомнил ласковые и трепетные прикосновения чужих рук, когда тот помогал застегнуть все клипсы на подтяжках. Раньше он даже не задумывался, насколько аккуратен Дамиан, когда дело касается прикосновений. - Ерунда. – Дамиан потрепал его по волосам, и Миколаш приподнялся, подставляя под теплую ладонь щеку. Он не представлял, как Дамиан может серьезно воспринимать его вот таким – несуразным, проблемным, вспыльчивым. Но каким-то образом архивариус не просто терпел его рядом, он… оберегал? Мужчина отреагировал на жест очень несмело – его рука остановилась, зависнув в воздухе, и студент беспрепятственно обнял сильную ладонь, придвинув к себе и… поцеловал. В самом центре, где проходили линии жизни и судьбы. Вино все же пролилось парой капель - чашки покачнулись, едва не падая. Стол был сдвинут, когда Дамиан обогнул его, чтобы присесть рядом с молодым человеком. На вкус архивариус оказался пряным. Когда его умелый язык проник в… - Все! Все, это ты можешь пропустить. Я понял. – Эдгар попытался надвинуть на лицо очки, забыв, что снял их еще перед началом рассказа. - А что такое? – Миколаш скорчил на лице удивление, с удовольствием придвинувшись к смущенному хористу. Он даже попытался зашептать ему на ухо. – Его руки научили меня, как правильно… - Да хватит! – Вскричал парень, чуть ли не вскакивая с места. – Я не хочу это слушать. - Какой неженка. Забавно, именно Хор в свое время называли «притоном удовольствий». Отчего же ты так стесняешься? - Кто называл? Ты? По личному опыту? – Эдгар негодовал, хватая воздух ртом от возмущения. Миколаш задумался, опустив риторические вопросы собеседника. - Но не всегда жизнь была такой радостной. В Бюргенверт мы пришли молодыми людьми с горячими головами, новичками в сфере наук. Все дальнейшее заставило нас повзрослеть, подняться на несколько уровней вперед за рекордные сроки. А те, кто не успевал – так и остались там. Во всех смыслах... - Он мрачно улыбнулся, глядя исподлобья куда-то вдаль. Смущение хориста отступило, уступив место интересу, хоть он и предчувствовал, что ничего светлого в дальнейших историях уже нет…