Бытовой инвалид

Юлик с хлюпающим звуком достаёт нож из ещё теплого тела. Чувствует мягкую плоть, ловит ощущение, как кожа мертвеца сковывала металл. Из колющего отверстия хлынуло больше артериальной крови. Даня удивляется насколько та была чёрной, а может, причина этому глубокая ночь. Единственным источником света, который как-то помогал различать фигуры рядом — луна. Пробивается сквозь тучи, из последних сил проливает голубое свечение. Никто не достал фонарика, никто не реагирует. Столпились вокруг тела и молчаливо смотрят. Будто крик секунды назад был для привлечения внимания. Он и раньше видел трупов. Только не таких. У этого глаза из орбит вылетели, рот перекошен, а язык вывалился. — Пульса нет, — Констатирует Онешко. У Данилы руки ходуном ходят, узел затягивается внизу желудка, будто кишки наружу лезут. Сглатывает слишком громко для звенящей тишины. Страшно. — Почтим же память нашего друга Хованского. — Юлий нож вытирает об лежащее тело, крутит в руках и кидает рядом. Кашин в темноте замечает ехидные взгляды. Весь покрывается испариной, красный с ног до головы. Руслан тянет за локоть, мол, «пошли, чего стоять». Рыжего это поведения ещё больше на эмоции выводит, но чувствует, что открыв рот всё, что он выпил, полезет наружу.

***

На весь интернат стояла тишина. Даже кухарки в столовой старались работать как можно тише. У Кашина уши от такого закладывает. Звенящая тишина в толпе людей самое страшное, что он мог услышать в своей жизни. — Я тут только второй день, а кажется уже схожу с ума. Ковыряет ложкой в супе. Постный бульон, грубо нарезанная морковь, которая будет скрипеть на зубах, недоваренный лук — это всё, от чего может стошнить сегодня рыжего. Глаза не поднимает. Слишком не хочется напоминать себе о вчерашнем, посредством нового образа Коли. Сегодня Николай во всем чёрном. Нацепил на себя траур. Кто-то из толпы подмечает, что Ромадов выглядит, как фонарь. Ровная фигура обвешана вещами, что стекают по нему, а выделяется только голова. Волосы свечением отдают на всю столовую. Даже в трауре он ярок, как фонарь за пределами интерната. — Юлик не убивал никого, если ты про это. — А вот Ромадов смотрит душу. Пытается выцепить реакцию, которая его удовлетворит. — Я не спрашивал. — отрезает Данила. Хочется забыть все, что было. — Хова вышел сразу после тебя, — не унимался Коля, — Юля сказал, что тело уже остывать начало. Видно, вышел и сразу, — Ромадов карикатурно показывает воображаемый нож в руке, а потом резко втыкает себе в шею. — Хватит! Ложка с грохотом падает в тарелку, содержимое каплями разлетается по стронам, впитывается в белоснежную скатерть. Кашин чувствует на себе чужие взгляды. Самые разные — от удивленных, до прищура с ухмылкой. — Дань, ты первый начал. — желтоволосый удивляется, автоматически отодвигается назад. — Я не про это хотел. — Если ты от здешней еды с ума сходишь, то я тебя понимаю. Я и сам не могу за столько лет к такому привыкнуть. Вот знаешь, всегда приходится чем-то жертвовать ради своей выгоды. Я вот жертвую собой пару минут, ради сытости, а кто-то жизнью жертвует. Не ради супа, конечно. Но всё равно дурость. Кого-то мёртвым находят, а кто-то сытый сидит. Мне кажется, тут приоритеты просто разные. Не говорю, что мои правильные. Нет такого — правильного или не правильного. Чем, например, моя сытость отличается от того, что кто-то жизни забирает? Кашин думает где же так утонченно Коля научился с темы на тему скакать. Затыкать его не было смысла. Данила принимает игру. — Почему всем всё равно? — рыжий сидит с прищуром, игнорируя пульсирующую боль в висках от переизбытка стресса. — Никому не всё равно. Картинка перед глазами на кусочки сыпется, игнорировать височную боль больше не получается. Он потирает очеги колющей, до стонов резкой боли, разносящие её по всему телу. Реальность не накладывается на слова Коли. Игра, у которой приз — последнее слово, слишком надоела Даниле. — Держи, — Ромадов достаёт блистер таблеток и добродушно улыбается, — От головы.

***

Даня лёжа таращится в окно, свесив ногу с кровати. Форточка открыта, а шторка, будто живая, кружится и старается вырваться, её полёт был бы очень красив среди голубого неба. Солнца давно не было видно. Тишина съедает помещение пока все на учёбе. От шумного утра не осталось ни следа. Когда Данила ушёл со столовой, попросив Ромадова предупредить, что его не будет на занятиях, направился в туалет. Умылся, как будто это сильно ему поможет от головной боли, и залип в зеркало, вспоминая слова Руслана о отражениях. Он смотрел не моргая, настолько пристально, насколько мог, пока глаза не начали слезиться. На самом деле это помогало абстрагироваться, а может и было пустой тратой времени. Тушенцов бы сказал что-то в духе: «ты сам выбираешь, как выглядишь в зеркале». Кашин видимо ещё не понимает, о чём говорит шатен, но слушать ему нравилось. Голос у него был уж поистине приятный и растворяющий. Если бы сейчас Руслан снова начал орать на него из-за неряшливости и неумение убрать за собой, то он бы только понежился в кровати, впитывая приятную хрипотцу и бархатные басовые ноты. В комнатную дверь стучат непрерывно, пока источник звука не решает, что его точно услышали, и отворяет дверь. — Дань, тебя воспитатель зовёт, — Каплан мнётся у порога. Волосы, собранные в хвост, подлетают из-за сквозняка. Она морщится, а руки покрываются мурашками, создавая гусиную кожу, — Рыжик, ты не переживай, это не по поводу вчерашнего, — сегодня точно все хотели покапать на мозг Кашину, чтоб он точно, ни на секунду, не мог об этом забыть, — Администрация дело замяло уже. Просвет в массовом бреду был как свежий, но безумно маленьким глотком воздуха. Удивительно было услышать какой-то факт, кроме «ничего не знаю». Кашин то и дело вспоминает как ранним утром, когда ещё все-все спали, выходил из комнаты, и единственное, на что могла указывать вчерашняя ситуация — капли крови, что уже впитались в линолеум и не отмывались. Вопрос на вопросе терзали душу рыжего, внутри всё закипало, не от злости, а страха, вперемешку с уверенностью, что он сам сумасшедший, а не все вокруг. Вчера, когда Руслан потянул Данилу обратно в комнату, уже закрываясь, он швырнул пачку сигарет, приказал курить и ложиться спать, а Данила впервые, похоже, выполнял от кого-то приказы, но состояние не позволяло протестовать. Тушенцову только известно какими глазами он смотрел на рыжего, но тот поймал от него печаль, поэтому Кашин уверяет себя, что шатен тоже «нормальный». Ему грустно. Он не Ромадов, который комично оделся без капли искренности, а может он тоже "нормальный", просто гротескный образ не позволяет. *** — Ну как ты? — воспитатель обходит его со спины. Изучается взглядом и садится за стол, — Ничего не беспокоит? Она будто прощупывает почву для нового удара по психике рыжего, тот лишь надеется, что взрослые в интернатрвских играх на безумие не участвуют. Молчит. Выжидает. — Мне твой отец звонил, спрашивал, как ты, как дела у тебя, — крутит на пальце торчащую прядь кудрявых волос, — Сказала, что всё хорошо. Уроки посещал, не конфликтовал ни с кем. Хороший мальчик ты, Данила. Имя Кашина она протягивает, смакует, языком вычерчивает кульбиты во рту, поглощая каждый слог. Рыжий весь напрягся. Потом звонит стационарный телефон со смешным проводом и большими цифрами кнопками. Девушка отвечает, качает головой и встаёт. Говорит парню подождать, что она быстро, и нужно обсудить с ним другие вопросы. Как только она выходит, в кабинет заходит уставший Руслан. Кашин немного разочарован, что даже не успел рассмотреть всё помещение, ведь взгляд теперь будет прикован к интересной личности. Только вот Руслан садится рядом с рыжим, но на него не смотрит. Делает вид, что кроме самого Тушенцова никого не существует. Кашин морщится. Недобро кидает взгляд на высокомерного парня. Даниле казалось, что после вчерашнего они хоть немного, но сблизились, не беря в расчёт ситуацию с Хованским. Похоже, именно она и перечеркнула всю нить, что наладилась между парнями. Кашину агрессировать на шатена не хотелось, да и слово лишнего обронить тоже не хотел. Пьяный разум ещё тогда открыл Руслану дорогу до сознания рыжего, только Тушенцов входить в эти двери не желал, а Данила не приглашал. Шатен встаёт с насиженного места. Обходит со спины рыжего, у того сердце делает непривычно быстрые удары, и руки некуда стало деть. Теребит край кофты, выпускает нитки из шва. Делает всё, чтобы вид был занятой и отталкивающий. Руслану только на это глубоко плевать, он руки кладёт на плечи рыжего и некрепко сжимает. Мурашки пошли табуном, разливались по телу и заставляли дёрнуться, а от прикосновений било током. Воздух для рыжего стал раскалённый, поэтому задышал он быстрее и ритмичнее. — Проиграешь — умрёшь. Тушенцов говорил только понятными для рыжего фразами. Глаза поблескивали на солнце, лицо приятно притягивало его к себе, в руках ощущается приятное тело, которое спустя короткое время, рефлекторно расслабилось, привыкнув к чужим прикосновениям. Говорит он тихо, будто боится спугнуть, зная, что рыжий охотится за любым ответом, даже с толикой правды. Сомневаться этому не было силы. — Почему его убили? — Данила не поднимает глаз, смотрит прямо, точно в белую стену с висящими педагогическими грамотами. Руслан закрывает Кашину уши ладонями, рыжий сильно дёргается, а Тушенцов чувствует, как кожа горит от теплых ушей парня внизу него. Даня не понимает намёк, кидает голову в разные стороны, только чтобы скинуть приятные, бархатные руки. Отчего слышит протяжный, уставший стон. В комнате разлился скрип двери, сигнализирующий о том, что рыжий снова один. Чувство загнанности в угол не покидало Кашина. Стонет, придерживая лицо руками, будто оно без них отслоится от черепа, и медленно начинает успокаивающе тереть. Странное самоощущение, когда шатен рядом, когда рыжий слышит его голос, видит его целостно и интернат, который не готов впускать Данилу в свой мир, но и выпускать не хотел, вцепился мёртвой хваткой, только тело парня реагирует на это новыми фиолетовыми кляксами, а душа ходуном бродит в поисках спокойствия от вопросов, что кульбитами кружатся и струятся над черепной коробкой. Ему точно нужен отдых.