Бездомный кот

      Василий не соврал, он действительно проживал неподалёку — снимал дешёвую комнату в доходном доме. Огата это здание, выкрашенное в грязно-белый цвет, замечал и раньше, столько раз проходил мимо, не подозревая, что там находилось логово росомахи.       Комната на втором этаже была совсем крохотной, всего на четыре татами. Хякуноске подумал, что русскому, должно быть, непривычно жить в таких условиях. Огата знал, как жили люди в России, и на футонах они точно не спали.       Василий включил свет, поставил винтовку возле стены, подошёл к жаровне, которой отапливалось помещение, и расшевелил уже почти остывшие угли, дав им снова покраснеть. Он жестом пригласил Хякуноске располагаться. Сам русский снял капюшон и плащ и сел на пол, раскладывая перед собой принадлежности для рисования. Огата уселся напротив. Расстояние между ними было совсем маленькое, всё-таки комната была тесной.       Василий вздохнул, взял блокнот и довольно долго писал там, после чего протянул его Хякуноске. Японец прочёл: «Раздевайся. Сегодня я сделаю только наброски, которые позже завершу. Если будет холодно, скажи об этом, я постараюсь закончить побыстрее. Не стесняйся. Я давно хотел нарисовать тебя именно так». — Всё снимать? — уточнил Огата. Возбуждение, вызванное лицезрением рта русского, схлынуло, пока они шли по холодной улице.       Василий утвердительно кивнул. Хякуноске, не обременённый нормами морали, по жизни легко соглашался на разного рода непристойности. Над тем, что это стыдно, мужчина, по сути, и не задумывался особо. Поэтому он спокойно разделся, слегка поёживаясь от не успевшего прогреться воздуха. Только свою «Арисаку» снайпер не стал ставить далеко, по привычке положил рядом.       Павличенко показал ему, в какую позу сесть. Даже подошёл к полностью обнажённому Огате и поправил его руки и ноги. Судя по всему, рисунок планировался относительно приличный: согнутая нога и прижатое к животу бедро сидящего вполоборота мужчины должны были прикрывать его промежность. Хякуноске ощутил, что ладони у Василия тёплые и сухие.       Русский довольно кивнул и вернулся на своё место. Его лицо было спокойно и сосредоточено, когда он принялся за рисование. Рука мужчины двигалась уверенно, делая чёткие штрихи. А взгляд голубых глаз перемещался то на лист, то на сидящее так близко обнажённое тело натурщика.       Сделав несколько набросков, Павличенко попросил Огату принять другую позу. Так произошло ещё два или три раза, и Хякуноске это наскучило: Василий постоянно сажал его так, чтобы член оставался прикрыт. Японец стал думать, как бы разнообразить процесс рисования. И тут в его голову пришла блестящая идея.       Он приподнялся и, совершенно блядским образом выгнувшись, потянулся за своей винтовкой так, чтобы задницу было хорошо видно. Чуткие уши дикого кота уловили, что карандаш перестал издавать шуршащие звуки: Василий остановился.       Огата взял «Арисаку» в руки. Сначала он хотел сделать вид, что целится в русского, но эту мысль пришлось отбросить. Не стоило угрожать росомахе в её собственном логове. Так что Хякуноске прицелился в окно. Он искоса глянул на Павличенко и проговорил: — Рисуй.       Через несколько секунд шуршание грифеля по бумаге возобновилось. Огата подождал, пока русский не завершит набросок, а потом сел по-другому: лицом к Василию, скрестив ноги и приобняв ствол поставленной на пол винтовки. В таком положении снайпер часто спал возле костра, когда путешествовал с Сугимото и Асирпой.       В комнате повисло напряжение. Павличенко пытался жестами показать, чтобы японец прикрылся, однако тот лишь ухмыльнулся в ответ и принял ещё более пошлую позу: поставил одну ногу на пол, согнув в колене, так что вся промежность стала видна лучше. «Арисаку» Огата теперь держал в одной руке, уперев её прикладом в пол. — Тебе нравится? — промурлыкал Хякуноске, наклонив голову вбок.       Василий коротко кивнул. Он стал дышать чаще, это было хорошо заметно. Огата остался доволен. Дикий кот знал, какое впечатление производил. Подождав, пока русский сделает набросок, снайпер поменял позу. Теперь он полулежал на боку с согнутой в колене одной ногой, прижав винтовку к груди и облокотившись на татами.       Хякуноске заметил, что русский покраснел. Хоть рисовать и не перестал. Только ненадолго отвлёкся, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке.       А вот раздетый Огата придумал способ согреться и заодно ещё больше смутить Павличенко. Положив винтовку на татами, Хякуноске сел и накрыл ладонью свой член. Он начал беззастенчиво гладить себя, глядя прямо в лицо Василия. Вскоре, развалившись, словно огромный наглый кот, он уже более решительно обхватил член рукой и медленно дрочил.       Русский расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке и продолжил рисовать. «Надо же, настоящий профессионал», — подумал Огата. Он вспомнил, как смотрел в рот Павличенко и мелькнувшую в голове мысль о том, чтобы трахнуть его туда. Это воспоминание разогрело кровь, которая хлынула в пах. Хякуноске хищно облизнулся.       Он в красках представил, как бы ебал этот собственноручно изуродованный рот. Как насаживал бы голову русского на свой член, держа его за русые волосы. «А ведь он, кажется, не возражает», — заметил Огата, вглядываясь в совершенно покрасневшее лицо Василия. По мнению Хякуноске, шрамы не портили Павличенко. Наоборот, делали его ещё прекраснее.       Огата ускорился, воображая, как бы ощущался наполовину отсутствующий язык русского на члене. Такие мысли нереально заводили, усиливая ощущения от мастурбации. Внизу живота стало горячо, сильные бёдра подрагивали, когда Хякуноске старался толкнуться в собственный кулак.       Да, сегодня Огата уже забавлялся с Хиджикатой, и с тех пор прошло примерно часа три. Но это было не то. Хякуноске жаждал почувствовать живое тепло, хотел настоящий член в себе, а не очередной холодный фаллоимитатор. Хриплым от возбуждения голосом Огата не сказал — приказал: — Будем ебаться. — Он надеялся, что употребил правильное слово. Кое-какие русские маты Хякуноске, конечно, знал, их в своё время он тоже учил. — Мгм, — согласно промычал Павличенко и отложил рисование в сторону. Это был первый звук, который издал русский за весь вечер.       Огата мысленно возрадовался, что у него с собой была плоская жестяная баночка с вазелином. Как знал, хранил в кармане на всякий случай. «Не так много времени прошло, надеюсь, внутри я ещё чистый, — подумал Хякуноске. — Снаружи точно порядок, не зря в баню ходил».       На самом деле элемент риска всё же присутствовал. Обычно если Огата планировал потрахаться в пассивной роли, то ещё с обеда ходил голодным. Небольшой шанс обделаться перед бывшим противником показался Хякуноске довольно забавным. Он хмыкнул, подумав о том, что сейчас фактически представляет родную страну на международном уровне. А от мысли, что ещё и в пассивной позиции, вообще захотелось засмеяться в голос. Конечно же, Огата сдержался. Он на самом деле не против был лечь под этого русского.       А у Василия имелись свои мотивы. Именно из-за них он, возбуждённый, сейчас тоже раздевался, намереваясь прижать японца к полу. Хякуноске догадывался, что Павличенко был им одержим, но не представлял, насколько сильно. А всё началось с банальной идеи о мести.       Василий хотел найти врага, которому проиграл, и лично его убить. Однако за время путешествия поменял своё мнение. День за днём, воссоздавая образ японца на бумаге по памяти, Павличенко думал о нём всё больше и больше. Огата, сам того не ведая, влез в его голову и там поселился. Василий начал видеть сны с его участием. И это были вовсе не кошмары.       Павличенко имел определённые наклонности — мужчина это давно знал и принял. Но приходилось скрывать их — в российской армии мужеложство, мягко говоря, не поощрялось. Дезертировав и оказавшись на территории другого государства, Василий почувствовал себя посвободнее. Он начал размышлять о том, чтобы найти японского снайпера не с целью убить, а для того, чтобы трахнуть. Павличенко полагал, что унизить японца таким образом будет вполне достаточно. Заодно и свою страсть можно будет удовлетворить — словом, совместить приятное с полезным.       Время шло, и Василий несколько переосмыслил свою идею. Делая один рисунок за другим, он начал пытаться вообразить японца нагим. Представления, сохранённые в виде порнографии, являли собой заманчивый материал для дрочки. А тут Шираиши как раз кстати познакомил его с японскими эротическими гравюрами — сюнга. И Василий загорелся идеей нарисовать такое же, только со своим возлюбленным врагом в главной роли.       Чего русский не ожидал, так это того, что Огата так покорно пойдёт в его руки. Василий, представляя их встречу, полагал, что дикий кот как минимум попытается его убить. Однако всё вышло иначе. Даже насилия применять не пришлось — Хякуноске, жаждущий, распалённый, со стоящим хером, возлежал перед ним на полу, призывно раздвинув ноги.       Естественно, Огата не знал этого всего, а Василий объяснять ему не собирался. Японец потянулся к своим вещам и нашарил в кармане вазелин, молча протянув его русскому. — Знаешь, как делать? — спросил Хякуноске.       Павличенко только хмыкнул в ответ. Он был уже полностью обнажён и навис над распростёртым на татами противником. Взяв жестяную баночку, он поставил её на пол и наконец набросился на Огату.       Целоваться с русским было странно-приятно. Тот мог использовать только губы и зубы, но Хякуноске это нравилось. Да и то, что противник стал таким из-за его меткого выстрела, только заводило ещё больше.       Василий навалился на японца, крепко прижимая его к полу. Павличенко кусал его подбородок, там, где росла щетина, покусывал линию челюсти, целовал тонкие шрамы на щеках, впивался сухими горячими губами в обветренные губы Огаты.       Хякуноске нравилось это. Он притирался своим влажным членом к этой огромной росомахе, слегка постанывая. Ощущать наконец живого человека, молодое тело с крепко стоящим хером — это то, чего японский снайпер так давно хотел.       Большие ладони Василия лапали Огату везде, куда могли дотянуться. Русский трогал и мял грудь Хякуноске, сжимал его упругую задницу, время от времени дразня кончиками пальцев кожу возле ануса. Огата, конечно, не лежал бревном — он трогал Павличенко в ответ. Вывернувшись из-под русского, он надавил на широкие плечи Василия, чтобы тот лёг на спину.       Оседлав чужие бёдра, Хякуноске принялся ласкать грудь партнёра. Особенно его привлекали соски. У Огаты ни разу не было секса с иностранцами. Так что эта деталь его особенно заинтересовала. Он припадал к ним губами, дразнил их пальцами, слегка покусывал. Наконец его старания были вознаграждены, и он услышал глухой стон. Вместе с этим Хякуноске прижался своим членом к члену русского, взял их в руку, сравнивая размеры не в свою пользу и смешивая природную смазку. Тяжёлое дыхание Василия сбилось, когда Огата начал слегка подрачивать.       Но этого было безумно мало. Хякуноске хотел большего. Поэтому он разорвал объятия и прошептал: — Я хочу тебя.       Условный сигнал оказался понят с первого раза. Василий снял японца с себя и уложил на живот. Обычно такая поза Огате не особо нравилась, он предпочитал видеть лицо партнёра. Однако в этот раз любые возражения Хякуноске оказались прерваны сильными руками, ласкающими его шею, плечи, спину. Ладони Павличенко спускались всё ниже, останавливаясь на ягодицах и в ложбинке между ними.       Огата лежал, спрятав лицо на согнутых в локтях руках и поскуливал, кусая свою кожу. Это не помогало сдерживаться. Длинные пальцы Василия, обильно смазанные вазелином, уже находились внутри, разминая и наполняя задний проход.       Русский прижался к бедру японца, притираясь к нему влажным членом. То, о чём так давно мечтал Василий, наконец приближалось к осуществлению. Он больше не мог ждать. К тому же Павличенко заметил, что заднее отверстие Огаты было немного расслабленным и припухшим, и понял, что сегодня котёнок уже давал кому-то под хвостик.       Василий пристроился сзади, подтянув Хякуноске на себя и придерживая его руками, чтобы тот встал в коленно-локтевую позицию. Недовольно заворчав, Огата всё же подчинился и сразу почувствовал, как в его зад упирается крупная головка члена.       И тут произошло то, чего Хякуноске никак не ожидал. Василий сказал первые слова за вечер. Они прозвучали натужно, искажённо, сипло, но Огата прекрасно понял их: — Какая же ты блядь. — И Василий плавно вошёл в Хякуноске. — С-стой, подожди, — застонал Огата, от неожиданности перейдя на японский язык. Ему надо было время, чтобы привыкнуть. — Остановись…       Павличенко не понял смысл чужих слов, но по реакции мужчины догадался, что тому некомфортно. Он подождал немного, оглаживая бока и живот партнёра. Однако сильно жалеть японца русский не собирался. Вскоре он начал медленно двигаться.       С каждым толчком Хякуноске постанывал. Стоило привыкнуть к размеру, как член Василия показался ему просто идеальным. Он так приятно толкался в то самое чувствительное место внутри, что Огата, пытаясь усилить ощущения, выгнул спину. Как кошка в половой охоте, он ещё больше отставлял зад и старался подмахивать бёдрами навстречу движениям партнёра. Как же Хякуноске соскучился по этим ощущениям! Как же его возбуждал горячий большой член, чужое тяжёлое дыхание, эти сильные руки, державшие его. А когда Василий обхватил ладонью его достоинство и принялся дрочить в такт толчкам, Огата чуть с ума не сошёл. — Ах, х-хватит, стой, я т-так скоро кончу, — выстанывал на родном языке забывшийся Хякуноске, подходя всё ближе к пику, — ч-чёрт, я так, а-ах, т-так близко!       Огате хотелось продлить удовольствие. Но Павличенко не понимал, что там скулил японец. Да и тело Хякуноске вполне красноречиво говорило за него. Так что Василий не остановился. Он и сам был уже близок к оргазму.       Огату накрыло первого. Он затрясся и сжался изнутри, поглощённый сладкой судорогой наслаждения. Павличенко только ненадолго замер, пережидая этот момент, а после продолжил вбиваться в Хякуноске. — Только не внутрь! Только не в меня! — из последних сил просил обмякший Огата. У него уже мозги поплавились, он едва вспомнил, как по-русски сказать то, что он хотел: — Наружу! Вынимай!       Хякуноске услышал от русского глухой стон, а после на его спину брызнуло тёплое семя. Дрожащие ноги Огаты разъехались, когда Василий перестал придерживать его и отстранился. Японец практически лёг на пол, прямо на то место, куда он сам кончил, не в силах больше стоять на четвереньках. Хякуноске чувствовал себя очень грязным.       Но как же он был удовлетворён. Ему снова захотелось жить. Захотелось вернуться в идзакая и напиться в стельку, но уже не для того, чтобы почувствовать хотя бы что-то. А просто так, ради удовольствия. Захотелось съесть набэ из удильщика. Захотелось найти грёбаного Сугимото и наконец выебать его, потом убить, а потом ещё раз выебать, пока тело не остынет. «Представить только — чтобы ощутить себя живым, надо было просто достигнуть дна! А потом вынырнуть», — подумал Хякуноске.       Огата перевернулся, ощущая неприятную стянутость на выпачканной коже живота и спины, но он не обратил внимания на это. Мужчина сел на задницу и искренне расхохотался. Русский удивлённо смотрел на него, пока Хякуноске истерично смеялся, держась за живот. У Огаты даже глаза заслезились от смеха. — Ну, что ты так уставился? — спросил японец, не прекращая хохотать. — Думаешь, я больной? Нет, больше нет! А-ха-ха! Спасибо, ты мой любимый враг! Теперь… я исцелён!