Бездомный кот

      С тех пор как Огата Хякуноске присоединился к группе Хиджикаты, прошло какое-то время. Периодически Хякуноске играл в хорошего котика, и бывший шинсенгуми давал ему деньги.       Огата знал, что его выслеживал русский снайпер. Как чувствовал и то, что где-то неподалёку ошивалась группа Сугимото и Асирпы. Вообще-то Хякуноске даже испытывал чувство, похожее на тоску, когда вспоминал о весёлых днях с бессмертным и айнской девушкой. Та непередаваемая атмосфера театра абсурда была чем-то особенным. Однако краткий миг иллюзорного счастья, единения и спокойствия закончился уже давно. Время от времени Огата задумывался, а как бы всё сложилось, если бы он тогда не предал Асирпу. Что в целом было бы, если бы он выбрал быть с людьми, которым он небезразличен.       Дикий кот, конечно, старался отгонять от себя подобные мысли. И всё же они нет-нет да и просачивались в его черепную коробку. И как только подобная крамола туда попадала? Наверное, задувало ветром в оставшееся вместо глаза отверстие, которое снайпер теперь закрывал протезом. Вот только огромную чёрную дыру в душе заполнить он ничем не мог.       Другие люди не могли восстановить этот пробел, потому что больной мозг Хякуноске не был способен создать прочные эмоциональные связи и привязанности. Может, всему виной была съехавшая с катушек матушка и отсутствие отцовской любви? Впрочем, Коджиро, как справедливо полагал Огата, и сам был тем ещё монстром. Недаром он помер от руки своего нелюбимого бастарда. А может, дело было не в тяжёлом детстве, а Хякуноске уже родился таким бракованным? На этот вопрос мужчина сам себе ответить не мог.       Время от времени Хиджиката ещё развлекался с ним, однако всё реже. Огата потерял интерес — шлюховатая искра в его единственном глазу медленно угасала, уступая место бесконечной усталости. Хякуноске смутно понимал, что с ним что-то не то. Осознание собственных ошибок на бездарно прожитом жизненном пути столкнуло его в хандру. Нет, это не было настоящим раскаянием или голосом совести. Лишь их жалким эхом. Однако и его хватало, чтобы смутить и без того покалеченный разум.       Потворствуя своим примитивным желаниям, Хякуноске подсел на выпивку. Раньше он не особо любил это дело, пил в основном, если это было нужно. А в последнее время его неотвратимо преследовало ощущение предстоящего конца. Огату всё чаще и чаще мучали ночные кошмары, из-за которых он просыпался в холодном поту. Мужчина как будто чувствовал, что его жизненный путь скоро завершится, и пытался взять от существования как можно больше.       Огата пытался найти потерянный вкус жизни в саке, тщетно силясь уловить нотки некогда божественного напитка, но ощущал лишь вкус прокисшего риса, забытого в котелке дня на три. Мужчина силился потеряться, употребляя более крепкий сётю, однако его лишь рвало, и это вызывало ещё большее отвращение к самому себе. Хякуноске старался напиться с помощью слабого алкоголя, например, умэсю, однако тот оставлял после себя такую мерзкую сладость и боль в желудке, что снайпер больше не мог продолжать. И несмотря на это, он пил и блевал, блевал и пил, сочетая дым от дешёвых папирос с отвратительной сладостью сливы-умэ или тошнотворной рисовой кислотой саке.       Он пытался, изо всех сил пытался вернуть былую радость жизни, почувствовать хоть отголосок прежнего удовлетворения. Однако ни сон, ни секс, ни еда, ни выпивка, ни курение, ни убийства — ничего не доставляло удовольствия. Огату захватила сплошная серость, ощущение безысходности, которое и ранее преследовало его по жизни, стало слишком явным. Снайпер интуитивно понимал, что он болен, очень, очень болен, и никто не мог ему помочь!       Конечно же, Хякуноске был не из тех, кто так просто сдаётся. Он не позволил бы какой-то там меланхолии так просто захватить себя. Огата полагал, что ему просто нужно было взбодриться.       Они с Хиджикатой Тошидзо, скорее всего, увиделись наедине в последний раз, и сейчас дикий кот вновь выскользнул за двери, стараясь отыскать убежище в ночи. Старый самурай опять дал ему денег. «Интересно, чувствовала ли матушка то же самое после своего грехопадения?» — задал он сам себе вопрос.       Думая об этом, Хякуноске беззвучно смеялся, кутаясь в плащ и пряча улыбку от случайных прохожих. Он понимал: сегодня случился последний раз с Тошидзо. Вернее, с его фаллоимитатором… Хотелось отмыться. Может, это немного помогло бы? Огата решил пойти в общественную баню.       В городе никто не знал, что он дезертир. Человек в военной форме никого не мог удивить. Поэтому и в бане можно было спокойно оставить винтовку в каморке, располагавшейся за спиной у сидящего на входе человека. Кто бы рисковал воровать у солдат императорской армии?       Хякуноске не любил долго принимать ванну. Быстренько смыв с себя следы недавних утех, снайпер прикинул, чем бы ему заняться дальше. В дом к остальным не хотелось. Сидя в раздевалке, где никого больше не было, полуодетый Огата задумался, пока его обзор не закрыло чьё-то голое тело.       Сначала Хякуноске опешил. Потому что на уровне его глаз появился чей-то член. Далее взгляд Огаты метнулся вверх, к крепкому животу, широкой груди и… розовым соскам. Это было непривычно — у него самого, как и у всех японцев, соски имели коричневатый оттенок. «Что? Они бывают розовые?» — успел задать себе вопрос Хякуноске перед тем, как замереть и застыть подобно каменному изваянию.       Чёрные глаза, один из которых был искусственным, уставились в голубые, и Хякуноске снизу вверх оглядел возвышающегося над ним иностранца. Сомнений не было — это русский, тот самый, которому Огата прострелил рот.       А оно и понятно было — красноречивые шрамы, на которых не росла русая борода, говорили сами за себя. Что ж, у Хякуноске тоже рубцы на щеках, пусть и не настолько страшные. Это чертов Сугимото всему виной. Но всё же в военном госпитале снайпера неплохо подлатали. Чего не скажешь о русском «коллеге», чьи щёки были безвозвратно изуродованы.       «Моя работа», — удовлетворённо подумал Огата, прикрыв глаза. Верная «Арисака» была закрыта в каморке у входа, ну, а в ближнем бою против этой росомахи дикий кот заведомо проигрывал.       Хякуноске ощутил дичайшую усталость. Он всё понял, он знал, он просто смирился. Русский наконец выследил его. Может, это было и не так плохо. Слова, сказанные на русском языке, сорвались с губ: — Я теперь тебе не соперник. Ты победил. — Огата указал пальцем на искусственный глаз, намекая, что снайпер из него сейчас так себе.       Русский вздрогнул, не ожидая услышать родной, пусть и с акцентом, язык. Однако не растерялся — принялся вдруг жестами показывать японцу, чтобы тот одевался. Неудивительно, как тут поговоришь-то с отстреленным языком? Хмыкнув, Хякуноске легко и лениво поднялся с деревянной лавки и начал вытираться, смотря дикой росомахе прямо в голубые глаза. «В конце концов, в раздевалке больше никого нет, вряд ли в такое позднее время ещё будут посетители, он мог бы убить меня прямо сейчас, голыми руками, и тихо свалить, — рассудил Огата. — Но не делает этого. Что же он хочет?»       Глаза русского были светлыми, как зимнее небо, как лёд на замёрзшем горном озере, как холодные воды Охотского моря. И они изучали — Хякуноске чувствовал — тело японца, покрытое тончайшим слоем влаги из-за недавно посещённой бани. Хотелось (и одновременно нет) застегнуться наконец на все пуговицы, чтобы избавиться от этого вездесущего пронизывающего взгляда. Тем временем русский тоже начал одеваться.       Огата какой-то частью сознания понимал, что всё происходящее в корне неправильно. Что не могут просто так два бывших врага мирно сидеть в раздевалке в общественной бане. Что не будет одержимый местью русский так спокойно смотреть на покалечившего и переигравшего его японца. И всё же…       «Это ж надо было оставить родину, путешествовать по незнакомой стране, выискивая меня? — недоумевал Хякуноске. — Он правда хочет меня убить? Так сильна жажда мести?». Огата не знал, зачем русский делал это. Зачем выслеживал его, почему был одержим, как искал, следуя то звериными тропами, то перетекая по бесконечным телеграфным проводам Хоккайдо.       Они оделись и покинули раздевалку, Хякуноске забрал свою винтовку, заметив, что и русский, оказывается, оставлял своё оружие здесь же. Столкнулись ли они в этой бане случайно или российский снайпер преднамеренно следил?       Мужчины вышли на морозный воздух, ощущавшийся ещё острее после банной влажности. Не осознавая, чего хотел этот русский, Хякуноске решил испытать удачу и обратился к нему: — Хочешь выпить? Деньги есть.       Россиянин согласно кивнул. Он даже не брал паузу на раздумья. Огата хмыкнул, шагая вперёд по вечерней улице, освещённой фонарями. Прохожих было немного, час всё-таки уже настал поздний. Русский не привлекал к себе внимания, закрыв лицо капюшоном.       Хякуноске привёл своего бывшего противника в идзакая, где, помимо общего зала, имелись несколько мест, отделённых от остального пространства и друг от друга перегородками. Получалось что-то вроде кабинок, где можно было спокойно поговорить без посторонних глаз. За нахождение там требовалось доплатить. Лишь девушка, приносящая еду и напитки, могла время от времени нарушить покой посетителей.       Это место в традиционном стиле, где пищу принимали, сидя за низкими столиками, облюбовали различные полукриминальные элементы. Шушера, мнящая себя якудза, решала здесь свои деловые вопросы. А в общем зале обычные работяги ужинали и прикладывались к бутылке после долгого трудового дня. — Что ты хочешь есть и пить? — спросил Огата, когда они устроились.       Русский достал блокнот и карандаш, записал что-то и протянул Хякуноске. Огата слегка нахмурил брови, разбирая рукописный текст: «Хочу попробовать саке».       Когда подошла работница, снайпер сделал заказ. Он решил взять сётю для себя и саке для иностранца, а на закуску — сашими и варёный рис. Пока они ждали, было время немного поговорить с русским. Хякуноске задал вопрос: — Как тебя зовут?       «Василий Павличенко. Можешь называть просто Василий», — написал сидящий напротив мужчина. — Меня зовут Огата, — представился японец, но Василий махнул рукой и кивнул, показывая, что знает. «Изучил вопрос, — хмыкнул про себя Огата. — Или Сугимото подсобил?»       Он хотел было вернуть блокнот Павличенко, однако взгляд зацепился за торчащий лист. Недолго думая, Хякуноске потянул и явил на свет своё собственное изображение. Рисунок был определённо хорош. Огата даже удивился. Он посмотрел на Василия, ожидая, что тот как-то отреагирует на такое вторжение в личную жизнь. Однако Павличенко вдруг достал из своей сумки целую стопку рисунков и протянул её японцу.       Портреты снайпера занимали добрую половину пачки рисунков. Хотя мелькали и другие знакомые лица: Сугимото, Шираиши, Асирпа, Танигаки, даже Кироранке. Этот русский действительно был очень талантливым художником. «Он одержим идеей убить меня», — отметил Хякуноске, возвращая стопку Василию. — Это удивительно, — похвалил Огата.       Тем временем им принесли еду и выпивку. Когда девушка удалилась, закрыв за собой двери-фусума, Хякуноске сказал: — Сними это. — Он указал на капюшон Павличенко. — Не бойся, никто не придёт. Как ты есть с этим будешь?       Василий подчинился и стянул ткань с головы. Огата наполнил их чаши, и они выпили. С едой оказалось интереснее. Русский палочками пользовался плохо. Он тщетно пытался подцепить ускользающий тонкий кусок рыбы из тарелки с сашими. Огате было даже забавно наблюдать за мучениями иностранца. В конце концов он не выдержал, подцепил рыбу своими палочками и, наклоняясь над столом, протянул её к Василию. — Ну же, а-а-а, — сказал он.       Хякуноске не ожидал, что русский позволит себя покормить. Огата не собирался о нём заботиться, он просто хотел унизить этого северного варвара. А ещё снайпер повёл Павличенко поесть, потому что вознамерился посмотреть в открытый рот Василия. Стало любопытно, каких дел наворотила попавшая в щёки пуля.       Вот только, вопреки ожиданиям, русский тоже наклонился над столом навстречу палочкам и покорно взял предложенный кусок. Дикий кот медленно моргнул. Павличенко, прожевав рыбу, взглядом указал на тарелку с сашими и на палочки. Пришлось повторить проделанные действия. Василий ел аккуратно, беря тонко нарезанное филе губами, и рот широко не открывал.       Огата пересел со своего места и устроился сбоку от Павличенко. Он вложил палочки в чужую руку, пытаясь объяснить, как ими пользоваться. После нескольких неудачных попыток подцепить рис Василию с чужой помощью всё же удалось более-менее наловчиться. Небольшой шарик риса исчез во рту, и русский довольно кивнул. А вот Хякуноске начал раздражаться — посмотреть, что же там с языком, так и не удалось.       Они снова выпили. Огата, пытаясь заглянуть Павличенко в рот, волей-неволей засмотрелся на чужую внешность. Хякуноске удивляли русские лица. Для него все русские, конечно, выглядели на одно лицо, но было необычно так близко видеть человека с открытым веком, высокой переносицей и светлыми глазами. Даже строение костей черепа было у русских какое-то не такое. И, конечно же, волосы. Они такие светлые, наверняка очень мягкие.       Тем временем Василий заметил, что Огата беззастенчиво рассматривает его. Естественно, русский истолковал причину такого пристального взгляда совсем иначе. Да и убивать японского снайпера он давно передумал. Последнее время его вели по следу дикого кота совсем другие чувства и намерения.       «Почему ты так смотришь?» — написал Василий. Хякуноске не ответил сразу, сначала опять налил им алкоголь и заставил русского выпить. Павличенко всё тянулся к чаше Огаты, пытался чокнуться согласно российскому обычаю. Японец пояснил: — Когда в Японии пьёшь, надо говорить «кампай». Не… стучи, — он не знал, как сказать это по-русски, — просто пей.       Вот только терпение внешне спокойного Огаты постепенно заканчивалось. Внутренне он уже весь избесился, пытаясь придумать, как исполнить своё больное желание. Силой не вышло бы, японец понимал это — русский превосходил его по физическим параметрам, он его скрутит тут же, разложит прямо на татами. Однако Хякуноске наконец придумал, как заставить Василия показать язык… вернее, то, что от него осталось. Огата, глядя прямо в светлые глаза, спросил: — Откуда у меня это? Знаешь? — И он показал пальцем на аккуратные симметричные шрамы на своих щеках. Снайпер забыл, а может, и не знал, как по-русски будет «шрам». Впрочем, Василий его прекрасно понял. — Сугимото с высоты толкнул меня. — Хякуноске не считал, что он соврал. Так, немного приукрасил. Ведь упал вниз и сломал челюсть Огата всё равно по вине Саичи.       Павличенко написал: «Почему? Ты пытался убить его?». — Да, — спокойно ответил Хякуноске. — Видишь? Я и ты одинаковые.       Павличенко отрицательно помотал головой. «Пока не хочешь признавать этого?» — подумал Огата и медленно потянулся рукой к лицу русского. Василий замер. — Покажи, — низким тихим голосом попросил Хякуноске, прикасаясь к чужой щеке.       Огата ожидал, что Павличенко отпрянет, брезгливо откинет его ладонь, не позволит коснуться даже кончиками пальцев. А так хотелось и увидеть, и ощутить собственное творение! «Я тоже своего рода художник», — подумал японец. Однако Василий не только не предпринял попыток отодвинуться, но ещё и послушно открыл рот.       Хякуноске покрылся мурашками, он даже дёрнулся, ощущая восторг. Его затрясло, чёрные брови поползли вверх, причудливо изогнувшись. Нечасто Огата мог испытать какие-то подобные эмоции. В последний раз что-то подобное он чувствовал, когда сбегал из больницы в России, полуголый на лошади, а чёртов Сугимото целился ему в спину и не попал.       У любого нормального человека увиденное бы вызвало либо отвращение, либо сочувствие, либо и то, и другое. Так как Хякуноске не являлся нормальным, он ощутил что-то похожее на возбуждение. «Вот бы трахнуть его в рот», — мелькнула в голове шальная мысль. Внизу живота начало скапливаться тепло.       Огата положил руку на челюсть Василия, мягко надавливая, чтобы тот слегка запрокинул голову. Второй рукой он с благоговейным трепетом прикоснулся к нижней губе, оттянув её для лучшего обзора.       Шрамы на щеках и снаружи выглядели ужасающе, а внутри всё было ещё хуже. Передние зубы не пострадали, несколько коренных, расположенных ближе к концу челюсти, тоже сохранились. А посередине они отсутствовали, выбитые тем выстрелом. Но самое главное — это язык. От него едва сохранилась половина.       «Прекрасно», — восхищённо подумал возбуждённый Хякуноске, любуясь проделанной работой. Он даже дыхание задержал. Из ступора его вывел Павличенко, который закрыл рот, с силой прикусив пальцы Огаты. Японец вздрогнул и убрал руку.       «Насмотрелся?» — написал ему Василий. Хякуноске шумно проглотил вязкую слюну, его кадык дёрнулся, и он кивнул.       Допивали и доедали уже без разговоров. Огата заметил, что и еда словно стала вкуснее, и алкоголь как-то больше хмелил, и Павличенко будто сделался красивее. Всё это непродолжительное время русский словно что-то обдумывал, а после предложил японцу: «Я живу недалеко, идём ко мне». — Хочешь в спокойном месте меня убить? — спросил Хякуноске.       Василий отрицательно помотал головой и написал: «Хочу тебя нарисовать». — Почему не здесь?       «Ты будешь без одежды».