В разгар Бури

Незер успевает невероятно прогреться за то время, пока Буря буйствует в Оверворлде. И без того горячий воздух, из–за которого нахождение в Нижнем мире всегда сопровождалось дискомфортом, раскаляется до того, что без зелий огнестойкости находиться в адском пекле более не представляется возможным. Лава, и так отличающаяся в Незере повышенной температурой, откровенно кипит, окропляя берега брызгами. Пугод едва уклоняться успевает, хотя в этом нет большой необходимости — оберегающий эффект волшебного напитка позволяет ему не получать урон от любого воздействия жарких вещиц, а незеритовая броня устойчива к ним по умолчанию, в отличие от теплого кожаного пальто, упакованного в эндер–чест за непрактичностью здесь, в Незере. Однако духота и особенности его работы несмотря на предпринятые меры заставляют обливаться потом, капли которого не успевают испаряться. Пугод пытается сдуть прядь волос со лба, но влага, приклеивающая её к коже, и цилиндр, придавленный тяжёлым шлемом, не дают этого сделать, и приходится терпеть. У Пугода огромная в своей значимости миссия на повестке дня — добыть как можно больше потенциального топлива для Генератора, пока ребята снаружи оберегают от замерзания последние метры пригодной для жизни территории, едва прогреваемые большой машиной. Джаст и Диамкей пишут ему про лаву, сам Пугод предлагает использовать ещё и ифритовые стержни и магмовую слизь. Работа кипит. Имеющегося у ребят угля и дерева с их–то потребностями в территории хватит с трудом на пару дней. По крайней мере, Пугод надеется. Пугод воистину ненавидит Базальтовые Дельты — успел прочувствовать это в полной мере при постройке «свинопровода». Но, естественно, именно в этом биоме расположилась основная сеть Порталов, именно в этом биоме собрана большая часть «ферм» для добычи ресурсов, и именно в этом биоме ему приходится бегать в поисках необходимого на той стороне топлива. И Пугоду не остаётся ничего другого, кроме паркура по базальту и строительства огромных столбов и мостов из незерака для передвижения над лавовыми озерами. Это бесит и напрягает, инвентарь, переполненный вёдрами, периодически перевешивает, заставляя терять равновесие, но Пугод в этом деле не первый день — держится на ногах крепко, перенося добычу к ближайшему шалкеру. Заполняет ячейки полными вёдрами лавы, отбивается от набегов магмовых слизней, и лут с них скидывает тоже — никто не знает, что ещё теоретически сможет заставить Генератор работать сильнее. Или хотя бы просто работать. Спавнер блейзов встречает его привычным жужжанием огненных чудищ. Они толпятся кучами в пределах отведенной им клетки, не имея возможности вылететь и навредить, но очень стараются, когда Пугод арбалет вскидывает, стрелой пронзая нескольких сразу. Огненные стержни со звоном бьются о стенки воронок, заполняя сундуки, часы неумолимо трещат в кармане брюк, отмеряя интервалы в тридцать минут. Пугод нетерпеливо притопывает ногой, проверяя выбитые стержни, и, недовольный количеством, берётся за меч, истратив все стрелы. Наверху должна быть суета. Кажется, когда Пугод интересовался в последний раз, над печью начинали строить небольшие жилые комнатки; Диамкей — строитель хоть куда, и даже ограниченное время и необходимость в консультациях по Генератору не станет для него большой проблемой. Убежища у эпицентра тепла станут большим подспорьем. МоддиЧат и Жираф периодически бомбардируют его сообщениями, несмотря на занятость. Травят анекдоты, шутят и спамят, требуя реакции на очередную смешинку, но Пугод чувствует их нервозность и искренность — хотят убедиться в том, что он жив, а желательно — ещё и цел и здоров. И отвечает им, пока копятся ифриты, зная, что эта информация станет лучом надежды. В какой–то момент сообщения перестают приходить, но Пугод только радуется, думая, что Альцест наконец привлёк к делу его соклановцев, известных своим талантом к отлыниванию от работы. Когда Якорь возрождения деактивирован, действие зелий огнестойкости заканчивается, а адское пекло начинает натурально обжигать, Пугод полон энтузиазма и решимости. В его эндер–сундуке тонна шалкеров с лавовыми вёдрами, магмовой слизью и несколько стаков блейзовых палок — последние закидывать в Генератор они ещё не пробовали, но Пугод привык находить выгоду во всём вокруг него, так что почему бы и не попробовать. «Приготовьтесь встречать героя» — пишет в чат, но сообщение остаётся без ответа. Пугод думает, что на той стороне все, поглощённые работой, действительно готовятся к его возвращению, взбудоражено обсуждая его скорое прибытие, что панические настроения улягаются, надежда наполняет силой и воодушевлением. Что вот–вот он умрёт в незерском пекле, а Неадаптар позволит возродиться в Верхнем мире, где его встретят с восторгом, хлебом и золотой морковью, вырывая из рук адскую добычу. Где они победят эту нелепую Бурю, и смогут вернуться к прежней жизни. Секунды, в течение которых Пугоду приходится закашляться от раскалённого воздуха в лёгких и вытерпеть языки пламени, обжигающие тело, он выносит стоически и с приподнятым настроением. Всё происходит именно так, как он и рассчитывал, — палящий жар сменяется дезориентацией от «перерождения» и обжигающим холодом. Морозный ветер окутывает его, ослепляя, дезориентирует едва ли не сильнее боли возрождения, снежинки царапают кожу. Пугоду кажется, будто у него промерзают кости, и так быть не должно, ведь Возрождение происходит теперь вместо спавна, поглощённого бураном, около пунктов сбора, а Генератор работает в этом радиусе. Работает ведь?.. Перед глазами — белая пелена из снежинок, видимость абсолютно нулевая. Завывания ветра оглушают. Пугод щурится, шляпу ниже натягивает, пытаясь уберечь глаза от острых ледышек, и не понимает ровным счётом ничего. Где же восторженные крики встречающих его друзей? Где руки, готовые заобнимать его от радости и благодарности? Где эндер–сундук, в котором спрятаны все добытые им ресурсы и теплое кожаное пальто? Где его друзья? Где он сам? Пугод хочет закричать в попытке привлечь к себе внимание, чтобы его вытащили из этого снежного урагана к Генератору, чтобы принесли эндер–чест, чтобы хоть что-то произошло. Но вместо этого давится снежинками, залетевшими в рот, и рефлекторно делает пару шагов назад, откашливаясь. И упирается спиной в тепловатый камень. Он оборачивается, осознавая — прямо перед ним вход в Ядро Генератора! Какая удача! Погодите, но почему Буря уже здесь?.. Снег не перестаёт валить, на платформе рядом с ним никого не видно и не слышно. Пугод кричит в пустоту, надеясь услышать знакомые голоса среди ледяного воя, но тщетно — ему не отвечают. Он тонет в этом буране, в захлестнувшей его панике, теряясь в мыслях и догадках. Мечется по узкой платформе, натыкаясь на тонну заборчиков, ограждающих край, на лестницу, ведущую куда-то наверх, на сугробы, завалившие спуск, и, в конце концов, на шалкера с углём. Дрожащими замерзающими руками тянет рычаг у Ядра, закидывает едва ли не треть коробки в начавшую тлеть печь и тянется к язычкам пламени в надежде согреться и восстановить мыслительные процессы. Генератор пыхтит, пуская из труб густые клубы дыма, урча громче Бури. Огонь в печи разгорается с новой силой, вновь нанося урон, и Пугоду приходится отпрянуть обратно за порог, цепляясь за каменную стену. Чернит теплеет под рукой, растапливая тоненькую корочку льда, успевшую покрыть подушечки пальцев. Пугод оборачивается. Слегка утихшая от теплоты в ближайшем радиусе, но всё ещё бушующая метель услужливо открывает Пугоду обзор на снежный покров, почти достигающий платформы, на которой он стоит. — Ребята, я что… — хрипит дрожащим голосом, неосознанно царапая чёрный кирпич. — Опоздал?.. Обмёрзшие доски стучат под каблуками деловых туфель, ладони в белых перчатках хватаются за перегородки заборчиков, удерживая свесившееся за перила тело, желающее видеть последствия бушующей стихии. Все временные постройки у Генератора теперь скрыты под толщей снега, как, наверняка, и их магазинчики на спавне, и их дома, и все остальные постройки. Из–за снеговых туч совсем не видно солнца — весь мир погрузился в сумрак. — Ребята?! Чат–браслет на его запястье больше не активен — написать друзьям или проверить их метки на карте не представляется возможным. На крики никто не отзывается. Осознание бьёт его хлёстко, наотмашь. Его друзья где–то в этих снегах. И, вероятно, достаточно долго. — Ребята! Он задержался. — Я же не мог опоздать!.. Он опоздал. Он подвёл всех. Логическое мышление говорит ему нет, подожди, Генератор цел и работает, у них ещё оставалось топливо, проблема определённо не в этом! Их застала врасплох стихия, наверняка это лишь обычная человеческая ошибка! Ты выполнил свою работу, ты всё принёс! Как ты и думал, Пугод, все будут мёрзнуть на спавне, пока ты — непревзойдённый гений — согреешься в Незере, выжив. Твой план не содержал ни одного изъяна, как и всегда. Пугод готов в это поверить, как делал это всегда. Но Пугода уже трясёт. Потому что ситуация определённо точно выходит за рамки «как всегда». Потому что, как минимум, в его планы определённо не входила всеобщая неминуемая мучительная смерть в толщах снега и льда. Паника сжирает изнутри, закравшись противным червяком в душу, перерастая в липкое и тягучее чувство вины. Ему доверили важную миссию, от которой зависело слишком многое — всеобщее выживание. Пугод был уверен в успехе. Да, он купался в мечтах о том, как его встретят овациями и радостью, как будут восторженно кричать его имя, восхвалять как героя, спасшего всех! Но всё, что он видит перед собой, — заснеженная пустошь и тишина. Он не был к такому готов. Он остался один. Единственный выживший. Сорванный голос отчаянным хрипом осознания вылетает из глотки вместе с облаком морозного пара. Ноги подкашиваются, заставляя рухнуть на пол. Он сквозь шляпу смотрит на беснующиеся в воздухе снежинки, на их оседание, и даёт отчаянию поглотить разум. Перед ним не просто заснеженный спавн, перед ним — могилы. Друзей, товарищей, соклановцев. Они не так давно засоряли информационный фон, то ли желая удостовериться, что он жив, то ли в надежде успокоить себя. Сделать вид, что всё в порядке, когда всем давно было очевидно обратное. Не давая дурным предчувствиям и мыслям вызвать всеобщую панику, они так наивно отыгрывали веру в лучшее, что Пугод тоже поддался, хотя сам едва не оказался погребён в собственном доме. Ничего не хорошо, ничего не в порядке, не было, нет и не будет. За игнорирование реальности мир преподнёс им жесточайшее из наказаний — смерть. Пугод приговор принимает покорно, не в силах взгляд отвести от снежных курганов, от обледеневших флагов, от едва видных крыш. И мёрзнет, мёрзнет, пока пурга медленно сжимается к Генератору снова, безжалостно пронизывая тело в тонком деловом костюме. Думать не хочется, не можется. Единственный способ сбежать от гибели — топить Генератор до талого, пока не закончится всё топливо. А для чего? Есть ли шанс, что старания окупятся, что в бушующей стихии кто–то выжил? Есть ли шанс, что, когда иссякнут все запасы, Буря не сожрёт и его тоже? Путей к отступлению нет: портал в Ад не откроется снова, а даже если, то раскалившееся измерение без зелий огнестойкости расплавит заживо. И что остаётся? Щека покрывается корочкой льда, что разбивается от вспышки генераторного тепла. Больно, до крови. Отрезвляет. Напоминает о страхе смерти. Напоминает об идеалах. Пугод шмыгает в последний раз, дрожащим выдохом выпуская с губ облако пара. У Пугода цель теперь одна: выжить. Желательно всем. Он подползает к шалкерам обратно с трудом, ноги слушаться отказываются, и вытягивает очередной стак угля — только один на этот раз. Кидает топливо в пекло и закрывает несчастную дверь «три–на–три», подмечая, что у Диамкея она получилась гораздо лучше, чем у Нео, и приваливается к ней спиной, судорожно выстраивая план действий. Из эндер–честа вытягивает свои шалкера, дополняя витрину на платформ. Закутывается в своё чёрно–жёлтое пальто плотнее, меняет перчатки и шляпу, натягивает на ботинки кожаные накладки от рыхлых сугробов и готовится к противостоянию опасной стихии. Шаг первый: изучение территории. Над Ядром действительно нависают очевидно наспех собранные деревянные коробки. Добираться до них приходится по неудобной одинарной вертикальной лестнице — Пугод со своими замёрзшими пальцами едва–едва за перекладины цепляется, пару раз чуть не падая в самое её начало, за что заслуженно отнимает баллы от итоговой оценки. Изнутри все коробки соединены, а интерьер довольно функционален — встроенные в стены двухъярусные кровати, тонна потухших фонарей и неплохая теплоизоляция. Каждое спальное место закрывается люками, оснащено парой бочек для личного пользования и заправлено плотными стёгаными одеялами — Кавеори и Душенька, предполагает Пугод, постарались на славу. Бессовестно заглядывает в чужие бочки, вытягивая всё, что теоретически может помочь в обогреве. Собирает зелья в отдельные шалкера в центре комнаты, рассчитывая на их необходимость позже, потенциально полезные ресурсы же стаскивает вниз к Ядру. Шаг второй: подготовка плана. Среди тонны карманных хранилищ находит коробку в пятнах замёрзшей грязи — наверняка Обсидиана — с кучкой куриных яиц и кривым рисунком: что-то вроде чертежа небольшого примитивного механизма по разведению куриц и их моментальной прожарке на тепле Генератора. Пугоду идея нравится — еда лишней не будет, особенно при учёте потенциального большого количества голодных ртов, а курицы в этом мире безумно просты в разведении — главное, чтобы несли яйца, а они и несут. Над Ядром находит останки стеклянной колбы с парой промёрзших куриных трупов — видимо, идея провалилась из-за бурана, что, в целом, не причина отменять планы. Поэтому Пугод копается в оставшихся доступных ему ресурсах, сооружая простенький ручной «куропровод», за неимением редстоуна и тонны других теоретически нужных вещей. Заквиель заливался бы кровавыми слезами, глядя на эту ужасную топорность, пока автор идеи бы восторженно оглядывал пугодовское творение, нахваливая. Сам инженер тоже не особо в восторге, но в условиях ограниченности и замёрзших рук работа весьма достойная: еда есть — и к чёрту. Белоснежные сугробы Пугод тоже использует в пищевых интересах: устанавливает небольшой фильтр для тающего снега, котёл, куда накапывает вода, и планирует жидкость для питья использовать. План его прост, как химический состав чёртового снега: топить Генератор до упора и расчищать сугробы. Смысла, на первый взгляд, находится мало, но Пугод убеждён в его действенности. Раз никого нет на Генераторе, но все держались рядом — значит увязли под снегом. В шалкерах находит несколько железных слитков, из запасов топлива вытягивает деревянные палки и над верстаком склоняется — запас лопат понадобится внушительный. Всё топливо собирает в одном месте, ведёт подсчёты по оставшимся записям о мощности и корректировки в план вносит незамедлительно — топить до упора не выйдет, иначе быть ледяной пустыне в течение очень короткого временного промежутка. Мозг напрягается, чернила то ли сохнут, то ли замерзают, не успевая коснуться бумаги, но Пугод намечает примерный план обогрева. — Ставлю вашей Буре ноль из десяти. — говорит язвительно и незамедлительно запускает «отопительный сезон». Шаг третий: спасательная операция. Когда тело более–менее привыкает к смене климата, он сжимает лопату цепкой хваткой, заливает ведро лавы в Ядро Генератора и принимается за работу. Снежные завалы поддаются на удивление легко, рыхлыми кучками разлетаясь по округе, но Пугод понимает быстро — придётся попотеть. Тепла не хватает для остановки ветра и снегопада, что значительно усложняет дело, ведь только выброшенная пригоршня снежинок мигом налетает вновь. Останавливаться он не планирует также. Противный червь в душе не унимается. Они где–то там, напоминает, в этих ледяных завалах. Интересно, кого ты откопаешь, Пугод, — ещё еле живых людей или насквозь промёрзшие трупы? Сугробы не уменьшаются, лопаты ломаются одна за другой, рассыпаясь прямо в дрожащих окоченевших руках. Пугод возвращается к печи только для того, чтобы закинуть в огонь топлива, достать очередной инструмент и вытащить из механизма курицу — для регенерации недостаточно, зато не даёт умереть от голода, а Пугод совсем не уверен в том, что Возрождение после в этот раз наступит, — и возвращается обратно в метель. После пары падений в рыхлый сугроб и трудозатратного подъёма привязывает себя к ограде платформы толстой верёвкой, которую они обычно используют для перегона скота — он уверен, что её сюда приволок Обсидиан в рамках своей гениальной куриной идеи, — и продолжает вонзать железо в снежные насыпи. Вспоминает миф, который прочёл в одной из джеевых книг, притащенной Жирафом в библиотеку, — что–то о человеке, обречённом вечность безрезультатно катить огромный валун на гору в загробном мире, — и хихикает истерично почти, пока буран заваливает все вырытые им ямки. На самый верх поднимается только ради того, чтобы убедиться в достаточном прогреве комнаты. Пугод знает, что кидать промерзших насквозь товарищей в парилку будет чревато последствиями, но им будет необходим комфорт, поэтому старается поддерживать хотя бы минимальную комнатную температуру. Запасы еды пополняет, угольки и палочки подбрасывает в фонари, закрывая их плотно — пожар, конечно, будет отопительным подспорьем, но значительно усложнит жизнь. На кроватях Пугод не спит почти из принципа, но больше — из страха. Звон карманных часов тих и не примечателен, а его сон на мягкой постели всегда был крепким настолько, что даже спать до позднего утра под громогласные споры Джаста и Алфёдова об очередном косметическом ремонте на их базе вышло бы. Поэтому Пугод не спит почти — дремлет, свернувшись в уголочке у тёплой каменной двери, пока греется о чернит после очередной битвы с непокорными сугробами, но просыпается по звону часов незамедлительно, закидывая очередную пригоршню угля или магмовый сгусток в полыхающее пламя. Пугод совсем не знает, сколько времени провёл в тщетной гонке с падающей кристаллизованной водой. Всё, что ему нужно от часов сейчас — отмеренные временные промежутки, помогающие ориентироваться в необходимости закидывания топлива. И, когда время приходит в очередной раз, он теряет всякое благоразумие. Пугод напуган, поглощён чувством вины, он сходит с ума от одиночества и воет в такт с Бурей. Плачет долго, почти надрывно; солёная влага на щеках леденеет, впиваясь в кожу до боли, окропляя её новыми, теплыми каплями, — как лизнуть железный слиток на морозе. Совершенно забыв об осторожности, он в отчаянии выхватывает из шалкера горсть огненных жезлов — те неприятно обжигают оледеневшие пальцы, прожигая толстую кожу перчаток, — и с размаха швыряет их в Ядро. Языки пламени принимают подношение. И начинают бесноваться. Самообладание возвращается к Пугоду, когда Генератор начинает неистово рычать. Где–то в кирпичных стенах бурлит лава, закипая. Огонь во всё ещё открытом Ядре распаляется с огромной силой, поджигая подол пальто, пока он пытается потянуть нагревшийся рычаг. Атмосфера нагревается так, что морозный воздух не может воздействовать на жар, пляшущий по кожаной одежде, и Пугоду приходится сдёрнуть её, чтобы затушить по старинке — притаптывая собственными ботинками. Чёрный дым вырывается из труб, частицы разлетаются по сторонам, смешиваясь со снегопадом, пугая до чёртиков. Пугод падает у края платформы, врезаясь спиной в ограду больно, в ужасе наблюдая за чёрными клубами в воздухе, за почерневшим снегопадом. Он никогда не молился, но сейчас может только шептать оледенелыми губами мольбы о том, чтобы всё не взлетело на воздух от его взбалмошных действий. Если Генератор взорвётся сейчас, то!.. Грозное рычание стихает в простое недовольное урчание. Пугод воспринимает это как хороший знак и поднимается на дрожащие ноги, держась за ограду. Метель больше не перекрывает обзор, её границы раздвигаются, позволяя Пугоду увидеть, наконец, насколько сильно засыпало их привычный мир. Он думает, что это шанс. Шанс попытаться раскопать хоть что–то или, может быть, кого–то. Спрыгивает на сугробы, просовывая руки в рукава пальто обратно и вытягивает полусломанную лопату с инвентарного пояса, примечая, где бы начать копать. Неизвестно, сколько времени Генератор будет проявлять свою снисходительность, когда эффект от стержней сойдёт на нет, поэтому Пугод старается анализировать ситуацию быстрее — и вот!.. Из–под снега на месте бывшей импровизированной сцены для собраний пробивается несколько тонких струек серого дымка, едва заметных на фоне белого полотна. Но Пугод, доведённый паранойей до ручки, замечает. Он бежит, слегка проваливаясь в рыхлый снег, прямо к своей надежде. Лопату сжимает в руках и копает, копает, копает остервенело, раскидывая белые обледенелые комья, выгребая снежки из своих карманов. Руки дрожат в нетерпении — или же от обморожения — так, что лопата выпадает из рук, и Пугод в конце концов отбрасывает её, разбитую в щепки, и продолжает ковырять снег собственными пальцами. Остатки прожжённых перчаток мокнут от налипшего снега, пальцы кровоточат, царапаясь о ледяную крошку, руки мёрзнут и плохо слушаются, но он игнорирует боль и выбрасывает следующий обледеневший снежок, запачканный в его крови, обращая внимание только на всё большее обледенение снежного покрова по мере снижения. Будто водой облили и заморозили снова. Шляпа неудобно ёрзает по волосам, мешая обзору. Её приходится постоянно поправлять, чтобы лучше видеть. Но в один момент Пугод теряет терпение и отбрасывает надоевший кусок ткани куда–то в сторону, продолжая свою работу с лучшим обзором, одновременно с этим позволяя ветру унести некогда неотделимый атрибут образа и бить в лицо, путаться в волосах. Очередная снежная глыба под его руками неустойчиво дергается, намекая на пустоту под собой. — Есть кто–нибудь внизу?! — Пугод пытается крикнуть, но голос после долгого молчания не сразу поддаётся, выходя из горла нераспознаваемым хрипом. Он кашляет отчаянно и повторяет вопрос ещё раз, на этот — успешно. — Я собью этот камень вниз, отодвиньтесь, если можете! Считает мысленно до пяти, давая время для предположений своей вероятности и надежды, и бьёт по глыбе изо всех оставшихся сил, едва не проваливаясь вслед за ней, но успевая вовремя упереться ногами в ледяные стены выкопанной им ямы и ухватиться ноющими пальцами за края образовавшейся дыры. Лёд падает, глухо разбиваясь на кусочки об обледеневшие деревянные доски у чужих, почти таких же как у него самого чёрных ботинок, завернутых в кожаные лоскуты. В холодной пустоте Пугод видит источники недавно замеченного дымка — несколько потухших костров и догорающих факелов рядом с дрожащими телами. И лицо знакомого снеговинника, кажущееся искажённым настороженным облегчением. Пугод чувствует, как снова начинают катиться слёзы, мигом замерзающие от вновь нарастающей Бури, обжигая свежие раны, но ему всё равно на впитывающиеся в снег капли собственной крови. Из груди рвётся отчаянный всхлип. В этой снежной пустыне он больше не единственный выживший. И как это удалось? Алфёдов и сам толком не понял. Просто в момент общего сбора у подножья Генератора после неудачной попытки Жирафа и Балбеса шлёпнуть в Ядро ведром воды для генерации пара Буря решает взвыть, моментально уменьшая радиус обогрева до каких–то жалких пяти или десяти, вероятно, метров. Но помост для сборов находится дальше. Отчаянные возгласы и скрип снега под торопливыми шагами нескольких пар ног, спешащих обратно к Генератору, — к теплу, — заполоняют пространство, глушась под завываниями ветра. Снегопад усиливается вмиг, Буря накрывает всех с головой, комья снега, гонимые ветром, сбивают с ног, отталкивают. Нарастает паника. Где–то кричит Альцест о необходимости держаться ближе друг к другу. Алфёдов успевает заметить, как неподалёку от него Хайди сгребает в объятия Ники и Кэтрин, мигом вцепившихся в синюю ткань его куртки, и взглядом выискивает остальных Якудз. Как Модди и Нео вытягивают из–под наваливающегося сугроба ругающегося Жирафа. Как Обсидиан с Душенькой удерживают Диамкея, ослабевшее от долгой подземной жизни тело которого находится под угрозой сдувания на десятки метров. Как, воткнув скейтборды в снег, пытаются закрыться от снежного ветра Балбес и Молвин. Как к нему самому спешат приблизиться Секби и Джаст, удерживающие друг друга за плечи. Как Заквиель и Веназар торопятся развести хоть какие-то костры, превращая сцену в небольшой аванпост, и зовут всех к ним сквозь вой ветра, вероятно, надеясь переждать налетевшую вьюгу и продумать способ добраться к Генератору. Как суетятся другие, торопясь, спеша… По ноге вдруг пробегает судорога. Обычно податливый, хоть и достаточно плотный для околочеловеческой жизнедеятельности снег внезапно тяжелеет, пугая до рухнувшего куда–то в пятки сердца. Тело начинает натурально коченеть, несмотря на плотное кожаное обмундирование в стиль формы Дровосеков выкрашенное. Теряя контроль над отяжелевшими конечностями, Алфёдов падает на колени, дрожащими пальцами с трудом пытаясь дотянуться до карманов в поисках хоть чего–то тёплого, но только скручивается, пытаясь скрыться то ли от ветра, то ли от неприятного стягивающего внутренности чувства. Снегопад должен быть ему нипочем, так почему? Мороз сковывает его, скрепляя снежинки под одеждой намертво. Уже не страх — натуральный ужас сковывает рассудок. Смерть от замерзания ранее не чувствовалась настолько пронизывающей, болезненной и изнутри пожирающей, и голем осознавал явственно, всем своим снежным нутром — если умрет сейчас, то!.. Болезненный хрип тонет в уже заплатанном кожаном пальто и цветастом кожано–шерстяном полотне. Всё затихает вдруг — крики вокруг, ветер; неимоверная тяжесть накидывается на плечи и спину. И в этой убийственной тишине миражом проносится быстрый скрежет кремня. Руки обжигает теплеющее древко факела и прикосновения чужих ладоней. Когда паника отпускает разум Алфёдова из своих цепких лап, он видит, как блестят капли воды в свете догорающего пламени на рукавах его мундира. Пальцы, хоть и слегка затёкшие, вновь начинают слушаться, чем он пользуется тут же, запуская руку в карман за новым факелом. Древко вонзается в снег, становясь опорой для источника тепла; Алфёдов нависает над ним, возвращая подвижность телу — лишние соединения в снежных конечностях разрушаются. На голову сверху начинает что–то мерно накапывать, стекать по вороту, принося дискомфорт, но движения, несмотря на облегчения в теле, всё ещё даются с трудом, и снеговик поднимает голову, прикрывая ладонью нестабильный огонёк. Тяжесть на спине и плечах оказывается не только будто бы тонной снега, буквально похоронившей всех под собой. Нос утыкается в шерстяную вязку желто–чёрной клетки и пряди пепельные. Отличительные черты, абсолютно двум разным людям принадлежащие, и Алфёдов узнаёт обоих. Друзья, спешащие к нему в буране, стали его спасением, буквально накрыв собой и всучив несчастный карманный обогреватель прямо в окоченевшую руку. Снежные големы плакать не умеют, но Алфёдов думает, что если бы он мог, то рыдал бы от благодарности, как последняя скотина. Снег тает от факелов понемногу, потихоньку образовывая пещеру с обледенелыми стенами — неплохое временное убежище. Алфёдов оглядывает нарастающие сосульки, укладывает бессознательных друзей и выстраивает план действий. Его друзья где–то в этих сугробах, а факела всё ещё снега топят, хоть и слишком слабо. Значит протопить и промять сеть тоннелей к помосту и стащить всех туда будет весьма неплохим решением — относительно безопасно и спокойно. Только капли, покрывающие импровизированный пол траншеи, немедленно обращаются в лёд, а иногда и не слетают с потолков, нарастая в сосульки, которые Алфёдов сбивает незамедлительно — мешают и представляют угрозу. Протапливать пути — долго и нудно, но необходимо для выживания. Перчатки и ботинки скользят по образовавшемуся льду, мешая в установлении равновесия. Вода затекает под ворот, щекоча неприятно. Завывания ветра всё ещё слышны и звучат жутко сквозь толщу снежных сугробов. У зажигалки отметка прочности ровно на половине. Алфёдов костёр ей поджигает, смещая симметрию показателей, и Секби осторожно подтаскивает как можно ближе к источнику тепла. Корочка льда на щеке трескается от того, как друг жмурится болезненно — хладнокровный ящер и так холод переносит с трудом огромным, едва удерживаясь от спячки; привыкать к данному последствию радиационной мутации пришлось тяжело. Джаст брови заламывает почти незаметно, но голем знает этого человека слишком долго и хорошо — любое изменение видит отчётливо. Очки с лица соседа снимает осторожно, чтобы металлическая оправа не навредила коже ещё больше, и убирает в карман нагрудный. Отдаст позже, а до тех пор — хотя бы убережёт от поломки. Алфёдов червём земляным себя чувствует, с Диамкеем мысленно сравнивает. Отличие в том лишь, что вокруг не высокие каменные своды кастомизированной пещеры, а снег плотный, как его собственный состав — руками не прокопаешь, только примнёшь немножко, поэтому и топить приходится. Да пошире, чтобы тот же Альцест беспрепятственно смог пролезть. И пролезает, жаль лишь, что не сам, а стараниями алфёдовскими по обледеневшему снегу скользит спиной. Рука его металлическая определённо приносит дискомфорт — снеговинник видит, как искажено от боли лицо, как дыхание, едва слышное, дрожит хрипами болезненными. Всё, что может сделать в помощь — развести второй костер, воткнуть в землю ещё факелы и отправиться за следующими людьми. Тишина давит на мозг, прерываемая лишь свистом ветра где–то снаружи — снег — отличный звукопоглотитель. Иногда потоки морозной свежести гуляют по тоннелям, туша факелы, а в особенно неудачные периоды — и костры. Алфёдов вздыхает тяжко и начинает говорить, чтобы не сойти с ума. Ругается вслух на проказы ветра, на затухающее пламя. Приговаривает сосулькам не падать на него. Ворчит, когда растаявшая вода капает на него раздражающе. И шепчет успокаивающий бред всякий, пока товарищей сквозь лёд к теплу тянет. Алфёдов о Пугоде вспоминает. О Пугоде, запертом в Незере в поисках источников для растопки. Понимает — возвращаться в Верхний Мир для него равносильно самоубийству. Чат–браслет молчит, не выдавая ни одного сообщения о смерти — ни их, ни Пугода. И обычных отправить не даёт. Голем смеётся как–то нездорово, сжимая меховую накидку Модди. — Скоро всё закончится. — говорит, и голос срывается на какой–то полубезумный шёпот, пока он пытается убедить, только не понятно кого — себя или спящих товарищей. Следит за каплей, сбегающей по лбу Клэша, свернувшегося неосознанно в калачик у костра. — Скоро мы все вернёмся домой. Дощатый пол помоста от растаявшего снега водой покрывается. Вода эта в местах не прогретых застывает обратно в лёд. Алфёдов следит внимательно за растекающимися узорами инея на дубовом покрытии, отражающими танец языков пламени из костра какой–то росписью красочной, и не прекращает бормотать. Перебирает оставшиеся факелы, крутит зажигалку почти сломанную задумчиво и вслух подытоживает: надолго не хватит. Ни того, ни другого. Спохватывается, и торопливо начинает что–то обнадеживающее плести, чтобы друзья не беспокоились. Друзья его не слышат, но Алфёдову проще думать об обратном. Руки снова начинают дрожать от тяжести. Иногда Алфёдову кажется, что он слышит, как гул ветра стихает, как снег шуршит, раскапываемый чужими стараниями, голос чужой, знакомый, но из–за толщи снега не различимый совсем, слышит. Встряхивает головой, галлюцинации отгоняя. И в момент, когда надежды почти не остаётся, звук хриплого голоса и разбивающийся у его ног ледяной камень вновь возвращают надежду и волю к жизни. Хоть об этом пока и рано говорить, но Алфёдов уверен — Пугод действительно стал героем, спасшим их от холодной смерти. Пугод скидывает вниз ещё немного факелов, чтобы тепло не иссякло, пока он занимается подготовкой к подъёму всех из ледяной пещеры. Алфёдов подтаскивает всех ближе к образовавшемуся окну во внешний мир, приговаривая по привычке, что они вот–вот выберутся в более тёплое и безопасное место. И они действительно выбираются. Пугод обустраивает безопасный спуск–подъём для комфортного перемещения, с помощью снеговика первым достаёт наружу Альцеста, чья протезированная рука создавала для него огромные риски, и переносит к самому ядру, чтобы теоретически обмороженная кожа на стыке металла и органики успокоилась хотя бы немного. Алфёдова с пострадавшим оставляет и продолжает транспортировку сам, пока новообретённый напарник занимается отогревом товарищей. Буря начинает обратно набирать силу как раз вовремя — когда последний человек оказывается на платформе. Смотреть на дрожащих друзей, укутанных в шерстяные одеяла по самые уши, максимально некомфортно. То тут, то там на чужой коже видны следы обморожения, лица кривятся от боли, а сами ребята не приходят в сознание. Чувство вины, едва притупившееся, разгорается с новой силой, и Пугода охватывает дрожь. Алфёдов суетится между кроватями как ни в чём ни бывало, поправляя каждому одеяло, изучает содержимое шалкеров и бормочет, не прекращая ни на мгновение, будто пытаясь заглушить звуки Бури. Пугод думает, что это выглядит странно, но никак не комментирует — каждый справляется со стрессом по–своему. Вид на заснеженные территории вселяет ужас, вой ветра до паники доводит. Алфёдов отворачивается, утыкаясь взглядом в капли конденсата на черните. Гул лавы в трубах и треск огня вызывает галлюцинации, звуча голосами. Кудахтанье куриц пугает до дрожи по неизвестной причине. Даже здесь, у самого эпицентра тепла, от ветра не спрятаться. Но у Пугода выверенные по расчётам дозировки топлива, отправляемые в топку строго определённо по времени, чтобы прожить как можно дольше хотя бы на этом клочке единственной доступной территории. И оставленное у самой двери одеяло. Алфёдов не говорит ничего, но где–то в мыслях немного не понимает. Обязанности так и делят — Алфёдов остаётся с товарищами, Пугод же продолжает возиться с топливом. Иногда заглядывает к товарищу наверх с жареной курятиной, чтобы тот не загнулся от голода, да и у остальных был запас пищи. Голем кивает ему благодарно, они перекидываются парой фраз о состоянии ребят, о ситуации снаружи, и Пугод опять уходит вниз. И какое–то время они действительно комфортно существуют так. Бескрайние просторы белых полей скрываются в чёрной мгле. Пугод может видеть до крайности мало: смутные очертания крыш ближайших магазинов, силуэт флагштока — и только. С платформы открывался бы чудный вид на Монолит Дровосеков и парк; изредка выглядывая наружу, Алфёдов с тоской смотрит в ту сторону, пытаясь разглядеть знакомые стены. Пугоду же иногда кажется, что очертания надзирательского магазина с большой копией его шляпы на крыше прослеживаются чуть отчётливее, но мираж быстро стирается, снова затягиваясь серым туманом. Меланхолии предаваться некогда. По Альцесту можно регулировать температуру в помещении — его левое плечо ноет, должно быть, не переставая, хотя и перед заморозкой он частенько жаловался на дискомфорт в суставе. Алфёдову это знание особо не пригождается, за исключением того, что он так отслеживает моменты похолодания и топки Генератора. Но в один из дней — или вечеров? ночей? — снеговинник обращает внимание на особенно ярко выраженную дрожь товарища по Конторе, напрягаясь всерьёз. Перестаёт бубнить, прислушиваясь к вою Бури за стенами укрытия, отмечая среди прочего нехарактерный треск. И ужасается не на шутку, замечая в уголках комнаты знакомую уже ледяную корку на досках. Алфёдов торопится зажечь больше фонарей, спасая укрытие от превращения в ледяные пещеры, из которых они выбрались с таким трудом казалось бы не так давно. Проверяет одеяла на спящих и выскакивает наружу, не забывая плотно запереть за собой люк. Буря бушует в разы сильнее — снежинки снова липнут к лицу, платформу у Ядра видно едва-едва сквозь стихийную завесу. Кричать Пугоду бессмысленно — ветер унесёт звук с собой, если не заглушит полностью, — поэтому голем медленно и осторожно спускается по скользким перекладинам вниз, надеясь разобраться и помочь. На самой платформе видимость тоже ни к чёрту; едва удаётся выловить надзирателя, заметив мельтешащее между шалкерами чёрное пальто. Общаться приходится криками, ветер глушит даже возле распахнутого Ядра, где жар рассеивает влияние Бури. Пугод перебирает судорожно топливо оставшееся, передавая Алфёдову в руки горячую слизь для топки, и ищет что-нибудь ещё, что будет мощнее угля. Снеговинник подмечает, как руки в перчатках намеренно отодвигают в сторону ифритовые стержни. — Давай попробуем их, — тянется сам, но напарник работает на опережение, перехватывая обжигающую руки горсть, — Почему ты?.. — Перегрев. — отрезает коротко хриплым, дрожащим голосом. — В прошлый раз чудом не взорвался. — Сколько ты закидывал? — Я не помню, но рисковать не хочу. У Пугода снова кровоточит под глазами: раны то ли расцарапаны, то ли не заживают в принципе. У него взгляд обеспокоенный, напуганный, даже не пытающийся спрятать нервозность и страх. Голем уверен, что товарищ не умеет эти самые эмоции во взгляде скрывать — слишком долго прятал лицо под широкими полями своих многочисленных цилиндров. И, тем не менее, он настроен решительно — защищать до конца, любыми средствами, оберегая от рисков, понемногу сходя с ума в одиночестве. Алфёдов думает, что там, под снегом, Пугод нашёл его точно таким же. Истощённым, отчаянным, напуганным. Он понимает. Но понимает ещё лучше, что самое время и ему вытащить Пугода изо льда. Алфёдов смотрит мягко, насколько может своими каменными глазами, и говорит настойчиво: — Мы закинем всего одну. Уговаривать долго не приходится — метель сбивает их с ног, заставляя Пугода рассыпать стержни по промерзающим доскам. Алфёдов хватает один, не церемонясь, и швыряет с размаху в распахнутое Ядро. Чужая рука непроизвольно тянет назад, но слишком поздно — предмет исчезает в языках пламени. Надзиратель тараторит почти в благоговейном ужасе, но быстро прерывается оглушительным гулом. Дыма из труб вырывается в разы меньше — даже сажа не примешивается в снег. Рычание Генератора стихает быстрее. Граница метели отходит к краю платформы, освобождая от влияния оледенения. Пугод выдыхает облегчённо, отпуская алфёдовскую куртку. Редкие снежинки тают на носу, скатываясь каплями в лужи от растаявшего льда на полу. — Сработало! — в голосе Алфёдова спокойствие слышится, будто результат для него предсказуемый был совершенно. Снеговинник оглядывает отступившую от Генератора завесу снега. — Уж извини, пришлось действовать быстро. — Надо проследить, чтобы ничего не взорвалось. — Пугод бурчит, потирая переносицу, но встать ещё не может, потому Алфёдов проверяет датчики сам. Барометры выдают стабильные показатели, однако никто не знает, когда ситуация обернётся против них. Пугод и не думает использовать слово «если» — необходимость вечного контроля над ситуацией вынуждает быть готовым ко всему. Снежный голем впивается в него нечитаемым взглядом, внутренне ёжась от пугающей решимости товарища, и говорит медленно, вкрадчиво. Так, чтобы напарник точно понимал смысл, вложенный в туманные фразы. — Когда Альцест сообщил об обмороке Джаста, я радовался, что смогу поменять прибитую им берёзу обратно на мои багровые доски. Как только мы оказались заперты здесь, я надеялся ещё хоть раз в жизни увидеть эти вырвиглазные дизайнерские пещеры. Если бы не ты, то мои надежды оказались бы погребены в этом снегу вместе с нами. Поэтому побереги себя — предстоит ещё много работы. Алфёдов Пугоду руку протягивает, помогая подняться. Пугод наконец чувствует под ногами твёрдые доски вместо рыхлого снега. Джаст стоит наравне с Заквиелем по уровню трудоголизма, так что снеговиннику не привыкать убеждать упёртых людей сходить поспать в комфортное место. Пугод оставляет ему свои карманные часы, несколько советов по отоплению, просит немедленно разбудить в случае чрезвычайной ситуации и впервые за долгое время засыпает на мягкой постели, позволяя себе провалиться в забытье. И после хорошего сна дела действительно идут в гору. Работать сообща оказывается гораздо удобнее, чем в одиночку — благодаря опыту работы с МоддиЧатом и Жирафом в голове, почему–то, укоренилось мнение, что напарники обычно только болтливая обуза, которую надо заставлять что–то делать пинками, однако Алфёдов прослыл довольно продуктивным снеговинником не просто так, благодаря чему без жалоб и с должным усердием окунулся в работу, до этого выполняемую Пугодом в одиночку — наблюдением за пригодностью топлива, отоплением, проверкой показателей барометра и других датчиков, уходом за курицами и латанием «куропровода», а также банальной уборкой снега на платформе. Пугод и сам понемногу — но только с големом в тандеме — начинает с оттаивающими оставаться, когда Алфёдов убеждает, что Генератор не нуждается в его постоянном надзоре. Подбрасывает топливо в фонари, поправляет одеяла несмело. Подаёт необходимые зелья. Надолго его не хватает: пугается, проходя мимо, внезапного бормотания бессознательного Жирафа. Отшатывается в испуге и оставаться наверху вновь отказывается, лишь заглядывая с передачками да для обмена информацией. Алфёдов огорчён регрессом, но товарищ в себе не закрывается, потому такой уклад принимает. В следующую пургу справляться с налетевшим снегопадом проще в разы. Держать метель на расстоянии получается осторожной топкой стержнями блейзов. У Пугода всё ещё немного дрожат руки, и он крайне нерешительно забрасывает топливо в Ядро, но внешнее спокойствие Алфёдова помогает удостовериться, что всё будет в порядке. Всё будет в порядке. Дни сменяют друг друга. Буран налетает всё реже, снегопады бушуют всё меньше. Температура повышается — Пугод пальто больше не застёгивает, Алфёдов наслаждается комфортной прохладой впервые за долгое время, словно вернувшись в самое начало «ледникового периода», но слезать с верхотуры для проверки и поиска ресурсов оба отказываются. Однажды снеговинник в восторге рассказывает другу что–то о плещущемся океане, о плывущих льдинах и капели, но тот искренне не понимает — перед его глазами всё ещё тёмно–серое, затянутое тучами небо и бескрайние снежные поля. Ни единой души на километры. Резкий звон воткнувшегося в чернит трезубца пугает до вскрика. Пугод от неожиданности падает на задницу, больно ударяясь о доски, и в шоке смотрит на ограду. Мозг, привыкший к опасностям стихийным, отказывается воспринимать возвращение угроз физических. Происходит короткое замыкание, когда он слышит кашель и кряхтение, видит руку в мокрой перчатке, цепляющуюся за перила. — Дядя Неркин! — у Алфёдова, сидящего на верхотуре у куриного механизма, обзор гораздо больше, чем у Пугода, и он моментально спускается, чтобы помочь изнеможённому товарищу забраться на платформу. Мужчина, кряхтя и пыхтя, ругаясь сквозь сжатые зубы, на доски заползает и падает на них спиной, чтобы отдышаться, в себя прийти. Рука медная из перчатки выскальзывает, чтобы утереть пот — или же это вода? — со лба. — У вас там дракон живой летает у Монолита, вы в курсе вообще?! И на кой чёрт вы построили ещё один Монолит? — кричит шокировано, глаза под маской распахивая широко–широко, и этим сбивает с толку ещё больше. Ему притаскивают сухую одежду, заматывают в одеяло и усаживают у Ядра, откармливая свежезажаренной курочкой. Неркин долго и основательно отсыпается на мягкой постели. Заглянув с едой во время его отдыха, Пугод едва не оказывается снесён звуковой волной от храпа и смотрит на снеговинника немного сочувствующе. Появляется маленький вопрос, как все остальные ещё не подскочили, чтобы закидать его подушками. Отдохнувший и посвежевший, Неркин деловито носится по платформе и комнатам туда–сюда, таская зелья, угли, еду и воду. Делится историей о том, как скалк выбросил его посреди рандомного нигде множество месяцев назад, как он случайно вышел на связь с МоддиЧатом и долгое время пытался выйти на нужную тропу, чтобы до «Нового МайнШилда» дойти. Сидит с Алфёдовым подле товарищей и заставляет болтать с ним вместо молчаливой пустоты. Рассказывает, как сам попал под Бурю очень далеко от них и умудрился переждать, пока она ещё набирала силу. Шебуршит с Пугодом у Ядра и помогает нормально обработать оставшиеся от обморожения следы на щеках. Признаётся, что был безумно напуган, когда оказался поглощён снегом, оставшись без единственной связи с внешним миром, что был обеспокоен их судьбой и потому поторопился, следуя за вьюгой с крайней осторожностью, пока она приближалась к своему эпицентру, рассеиваясь по краям. С заботой укрывает дремлющего снеговинника цветастым одеялком, перенимая его обязанности на время чужого отдыха. Перекладывает голову спящего Пугода на своё плечо или колени, позволяя ему дождаться следующей топки с чуть большим комфортом. Обоим кажется, что Неркин с собой принёс частичку старого мира, не познавшего ещё холод Бури, озарённого их смехом, интригами и весёлым хаосом. Им хочется верить, что если эти времена не смогут если не вернуться полностью, то у них хотя бы получится приблизиться к нормальной жизни, оттаяв. Надежда на весну растёт в их душах, согревая с каждым днём всё сильнее вместе с яркой улыбкой под отросшей рыжей бородой товарища. И оттепель действительно наступает в момент, когда её не ждали. Для Пугода, по крайней мере, точно. Он слышит звук почти забытого голоса у самого люка, схватившись за его ручку. Нежные переливы заставляют слегка вздрогнуть в удивлении. Поначалу думает, что Неркин притащил с собой проигрыватель и пластинки, чтобы находящиеся в коме товарищи слышали что-то, кроме завываний ветра и причитаний Алфёдова. Но слова, льющиеся в подкорку, Пугод услышал будто бы недавно, а Неркин — не мог. Короткое воспоминание о поставленной на быструю перемотку пластинке стыдливо колет в рёбрах где–то. И голос — голос Ники в этот раз — поёт слегка ослабевше: — Чем нужно дорожить, если пламя не угасло сервера «МайнШилд»… Внезапно деревянные перекладины не скользят под перчатками, а ветер, трепещущий волосы, теперь скорее путается в них играючи, более не царапая щеки острыми льдинками снежинок. Пугод, удобнее перехватывая деревяшку, оборачивается взглянуть на простирающийся на километры заснеженный мир. И снега больше не видит. Растаявшие сугробы стекают с гор, с крыш, отовсюду. Море выходит из берегов — об этом говорил Алфёдов, поэтому Неркин был промокшим насквозь по прибытии. Где–то вдали кричат чайки, плач которых Пугод ранее принял за шутливые звуки товарища, отголосками доносится вой дракона Бори, видимо зовущего «отца». А простирающееся вдаль небо наконец сияет. Сияет яркой, ослепляющей синевой. Наверху Фарадей вытягивает финальные гитарные аккорды, затихают струнные переливы и голос Ники. Неркин тихо, с придыханием, смеётся восторженно, восхищается чужой работой. Джей хихикает, хвалясь ему, что знал частичку спойлеров ещё до официального завершения композиции. Хайди хрипло, но не менее взбудоражено рассказывает гостю, что оригинал вызовет в нём не меньшую бурю эмоций, пока Альцест бурчит, что бурь им уже хватило по горло. Звонкий смех нескольких голосов выводит Пугода из оцепенения. Он толкает люк, что с гулким стуком бьётся о пол слишком тесной для стольких человек комнатушки, и ловким прыжком забирается внутрь. Вытягивается во весь рост, ловит взгляды удивлённые, шокированные слегка. Пугоду смотреть на друзей неловко. Не из–за отсутствия шляпы и внезапно отозвавшимися болью ранами под глазами. Но из–за накрывшего, как в тот самый день, жгучего чувства вины и стыда. Хочется извиниться за то, что опоздал тогда, за то, что ни разу не навестил после пробуждения — ему правда было немного страшно. Он не успевает — или не может — даже рот открыть, как Джаст по–доброму насмешливо восклицает со своего места: — Вот он, наш герой! Восторженные восклицания его имени заполняют комнатушку. Кто–то аплодирует, не имея возможности говорить. Кто–то просто кричит, улюлюкает. Пугод в этой какофонии теряется поначалу даже. Потом кто–то добавляет имя Алфёдова, восхваляя их обоих попеременно, от чего снеговинник смущается жутко, пытаясь спрятаться за воротом пальто. Неркин хохочет с их растерянных лиц и поддерживает нестройный хор голосов. Пугод осматривает довольные лица товарищей с несмелой улыбкой. Видит, как Модди свою довольную лыбу прячет то ли в отросшей бороде, то ли в подушке, потому что ему лень повернуть голову в сторону чуть сильнее. Как Жираф, свесив ногу с верхней койки, бурчит, возможно о том, что он мог бы навестить их и пораньше, но глазами смеётся над его растерянностью. Виверна нетвёрдым шагом подходит к нему с зельем то ли исцеления, то ли регенерации, и несмело проводит пальцем по своей щеке, намекая на необходимость лечения его шрамов, и Пугод принимает бутылёк из её рук, чувствуя, как начинает согреваться его будто бы до самой глубины промёрзшая душа. Снаружи, где буквально недавно бушевала стихия, промораживая землю насквозь, заваливая всё вокруг тоннами снега, наконец сияет солнце, протыкая лучами толщу воды, заполонившей мир, но ненадолго. Скоро голубое небо окончательно очистится от снеговых туч, уровень моря опустится до привычных отметок, солнце прогреет землю, поля вновь затянутся травой, а из–за горизонта вновь придут мирные мобы. Скоро ветер разнесёт отчаянные крики несчастных строителей, осознающих огромные масштабы реконструкционных и ремонтных работ, а весь сервер объединится в восстановлении домов, баз и магазинов, ферм и механизмов, отчаянно отгоняя МоддиЧата с его драконом от восстановленных построек. Скоро все редстоун–мастера объединятся в работе над общим проектом создания отопительных систем, чтобы внедрить их в каждый дом; потом привлекут строителей, чтобы продумать удобный и надёжный бункер под Генератором или внутри него на случай повторения безумного катаклизма. Всё это будет, но потом. Сейчас же смех и разговоры заполняют маленькую комнатушку, по меркам мега–баз больше смахивающую на чердак, согревая тела и души трёх десятков людей. Каждый из них пережил эту зиму. Каждый из них дождался весны.