Поверь, я знаю, как бывает больно

Я плачу в подушку, снова чувствуя боль во всём теле. Во всём теле, блять. Отец сегодня был на меня очень зол. Прям очень. И он… он заострял своё внимание на моём больном ребре. Поэтому сейчас я лежу на спине, закрыв лицо подушкой. Мне очень больно… Господи, ну почему я?… Почему у всех семей всё хорошо, а у меня всё так?… Я тоже хочу хорошую семью! Семью, в которой будут разговоры по душам, любовь, ласка, нежность… Ну неужели я этого недостойна?… Что я такого плохого сделала в своей жизни, что мне досталась такая семья?… Что, блять?… *** Энди бьют дома. Я это только предполагала, но не ожидала, что это окажется правдой. И когда она мне в этом призналась, я была в шоке. И в связи со всем этим у меня появилась идея… А если я заберу Энди к себе? Я старше неё, причём даже на семнадцать лет. Ну… Если ей семнадцать, конечно же. Я вполне могу удочерить её, при условии, что её отец согласится сдать её в приют. А вдруг нет? Надо будет обговорить всё это дело с Энди. И сегодня мы этим и займёмся после уроков. Ну а когда же ещё, правильно ведь? И кстати, нужно поговорить с ней по поводу куртки. А то дело уже идёт к зиме, и мне очень не хочется, чтобы Энди мёрзла. *** Я морщусь, закидывая портфель на плечо и заходя в кабинет истории. Мне очень холодно и больно. А хуже контраста просто быть не может. Тут ещё холоднее, чем в коридоре. Фух, блять. — Десятый класс, все быстро в гардероб! Взяли куртки и возвращайтесь сюда, — говорит вдруг Анна Дмитриевна. Все тут же разворачиваются и выходят из кабинета, естественно то и дело задевая меня плечом, и в какой-то момент я чуть ли не падаю, но меня вовремя ловит за капюшон кофты Анна Дмитриевна. Все выходят из кабинета, в то время как Анна Дмитриевна притягивает меня к себе и ставит на пол, и я благодарно киваю, поправив лямку рюкзака. — Спасибо большое, — благодарю я её, кивнув. — Пожалуйста. Иди за курткой. Я молча качаю головой и виновато смотрю ей в глаза немного снизу вверх. Она выдыхает, переводя взгляд на свой шкаф. — Возьми у меня куртку. — Н-нет, Анна Дмитриевна, не надо… Я посижу в кофте, всё нормально. — Так, Эндрю, не спорь. Иначе я позову Ирину Сергеевну. — Ну Анна Дмитриевна, пожалуйста… — Мне позвонить? Я прикусываю нижнюю губу, опуская взгляд в пол и ничего не отвечая, бегая влажными от слёз глазами по полу. А что ещё мне остаётся делать?… *** Я перевожу взгляд от Ани на Энди, выгнув одну бровь. Последняя упрямо прячет взгляд в пол, не желая его поднимать. При этом я вижу, как её трясёт, и как она изредка прижимает руку к больному ребру. — Энди, ты слышишь меня? — спрашиваю я. Та молча кивает. — Тебе же холодно. Прошу тебя, пошли со мной, я отдам тебе пальто. — Это не моя вещь… — тихо отвечает она, на что Аня выдыхает. — Разберёшься с ней? Мне нужно на урок идти, — спрашивает она у меня, и я киваю, не отводя взгляда от Энди. — Да-да, конечно. Аня уходит, и я тут же подхожу к Энди, мягко кладя руку на её плечо. — Энди, я прекрасно понимаю, что ты не будешь носить чужие вещи, а потому… позволь мне купить тебе куртку. — Ирина Сергеевна… — чуть ли не плача тянет она, поднимая на меня полные слёз глаза. — Ну пожалуйста, не надо… — Но тебе же холодно. — Не страшно, я переживу эти три месяца в холоде. Правда, Ирина Сергеевна, переживу. Не надо на меня тратить свои деньги, пожалуйста… — Мне не жалко, Энди. Честно, не жалко. — Мне жалко. — Энди… — Да и вы знаете, отец у меня её заберёт. Я выдыхаю, качая головой. Господи, как же мне её жаль… — Энди, у меня сердце сжимается. Прошу, давай съездим. Мне на тебя смотреть больно и холодно. А с твоим отцом я разберусь. Ну… на крайний случай, будешь оставлять куртку у меня. Энди замолкает, задумываясь. Ну же, ну же, ну же, Энди… Согласись. Прошу тебя. *** Я выдыхаю, закрывая дверь и скрещивая руки на груди, откидываясь на спинку кресла. — Так нечестно, Ирина Сергеевна. Нельзя покупать мне что-то против моей воли, — сразу же заявляю я, на что учительница хмыкает, трогаясь и выезжая со двора школы. — Можно, если это во благо. — Вы первый человек, который добровольно хочет потратить на меня деньги, — признаюсь вдруг я неожиданно даже для самой себя. И тут же замолкаю, закрыв глаза и сжав зубы. Твою мать, я совершенно не умею держать язык за зубами. — И я рада, что у тебя появился такой человек… Господи, ты же семнадцать лет живёшь совершенно одна, и никто тебя не одевает. — Пока ещё шестнадцать, — улыбаюсь я, открывая глаза и переводя на неё взгляд. Ирина Сергеевна заинтересованно вскидывает брови, и я поясняю: — Мне в декабре семнадцать исполнится. — Да? И когда именно? — Наверное, это очень иронично, но день рождения у меня тринадцатого числа. Тринадцатого декабря. — Не в пятницу же, надеюсь? Я хмурюсь, задумываясь. И удивлённо хмыкаю, качая головой. — Даже не знаю, если честно. — А время знаешь? Я судорожно выдыхаю, качая головой и кутаясь в её кофту, стараясь согреться. — Нет… Нет, не знаю. И никогда не узнаю. Между нами повисает тишина на парочку секунд, а потом Ирина Сергеевна легонько дотрагивается до моей руки. — Прости пожалуйста, Энди. Я… Я не подумав. — Вы… Вы об этом, конечно же, уже знаете? — Мне сразу прояснили ситуацию в твоей семье, не более того. — Только вот не прояснили момент, что меня единственный мой родитель бьёт на постоянной основе, — презрительно фыркаю я, закатывая глаза. — Об этом знаю только я из учителей. — Но, конечно же, расскажете и другим? — Конечно нет. Это останется между нами. — Правда? — недоверчиво спрашиваю я. — Правда. Прям обещаю тебе. — Ладно, допустим я вам верю, — хмыкаю я, кивая. — Хорошо. Так, значит, мы с тобой поедем… *** Я наклоняю голову вбок, придирчиво осматривая Энди в куртке. Куртка чёрная, кожаная, но внутри неё очень тёплый мех. Но, всё-таки, это не зимний вариант. — Нужен пуховик, — говорю я, на что Энди усмехается, качая головой и снимая с себя куртку. — Думаете? — Уверена. Так, пошли искать. Спустя минут десять я уже смотрю на то, как Энди надевает чёрный пуховик, поправляя его. Застёгивает, и на этот раз я одобрительно киваю. Он ей как раз до бедра, и вот он реально очень теплый. На зиму самое то. — Замечательно. Тепло? — Даже очень, — кивает она, снимая с себя пуховик и вешая его на вешалку. — Самое главное. Так, нужна ещё тёплая обувь. Да и шарф бы желательно… — Ирина Сергеевна, — перебивает меня Энди, на что я выгибаю одну бровь. Она осуждающе смотрит на меня, качая головой. — Это уже слишком. Мы договаривались только насчёт куртки. — Но ведь твоя обувь не тёплая, да и сменная тебе скоро понадобится. — Нет, пожалуйста. Это же вдвойне больше денег… — Ей-Богу, Энди, я живу одна, мне не на кого тратить эти деньги кроме как на себя. А у меня всё есть. В отличие от тебя. — Но это дорого! Я обречённо выдыхаю, но киваю. — Ладно. Тогда пойдём на кассу. Энди тоже одобрительно кивает, а я, стоя у кассы, забалтываю её, чтобы она, не дай Бог, не услышала цену за свою куртку. А как только я оплачиваю, и мы с ней немного отходим от кассы, то я хмыкаю и протягиваю ей пакет. — Держи, ребёнок. — Спасибо вам большое, Ирина Сергеевна, — искренне благодарит она меня, а я замечаю, что к её глазам подступили слёзы. Ласково улыбаюсь, качая головой. — Пожалуйста, Энди. Только не мёрзни теперь. — Я и не буду! Господи, вы купили мне то, что никогда и никто мне не покупал! Я вам очень сильно благодарна! Не представляете, насколько! — радуется она на весь магазин, действительно чуть ли не плача, на что я с улыбкой качаю головой, мягко кладя руки ей на плечи и легонько сжимая их. — Тише, тише. Я только рада. Пойдём, а то к нам сейчас охрана сбежится. Энди с готовностью кивает и быстро выходит из магазина, а я хмыкаю, смотря ей в спину. Впервые я вижу её настолько счастливой. И я очень рада, что смогла подарить ей это счастье. Оказывается, её улыбка и горящие счастьем глаза — это что-то невероятно приятное. *** Я что-то увлечённо рассказываю Ирине Сергеевне, пока она останавливается около моего дома, внимательно меня слушая. А как только я заканчиваю, то улыбается, кивая. — Оказывается, у тебя много интересного в жизни. — Жизнь была интересной вплоть до моих четырнадцати. А потом отец в первый раз меня ударил, — неожиданно признаюсь я. Ирина Сергеевна тут же перестаёт улыбаться и качает головой, переводя взгляд на дорогу. — Это так ужасно и неправильно… Он бьёт тебя с твоих четырнадцати? Я молча киваю, скрещивая руки на груди и прижимаясь к окну. Смотрю на время и прикусываю нижнюю губу. 15:50… Отец заканчивает работать в пять. У меня есть час на свободное похождение по дому. А что делать там целый час? — А родственники? — спрашивает вдруг Ирина Сергеевна, и я перевожу на неё взгляд, качая головой. — Не знаю. Отец меня заверил, что если я буду обращаться за помощью к родственникам, то он… Тут я замолкаю, и Ирина Сергеевна возвращает на меня взгляд, нахмурившись. — Что? — Ну… По его словам, убьёт меня, — тихо шепчу я, а к глазам подступают слёзы. Я тут же отворачиваюсь к окну, промаргиваясь. Ирина Сергеевна явно в шоке смотрит на меня, и между нами повисает тишина. Ненадолго. — Ну нет, это уже слишком, — слишком уж решительно вдруг заявляет она. — Что? — хмурюсь я, поворачиваясь к ней. — Я поговорю с твоим отцом. — Не надо, Ирина Сергеевна! Прошу вас! Мне два года осталось доучиться, я потерплю! Не нужны мне эти перемены… — Энди, ты что, серьёзно? Ты станешь это терпеть? — Я терплю уже три года. — И хватит с тебя. Ты уже натерпелась. — Ну пожалуйста, Ирина Сергеевна! Ну правда, никому не было до меня дела все эти три года. И сейчас лезть в это вам вовсе не нужно. — Почему? Что плохого в том, что я помогу тебе избавиться от домашнего насилия? Разве это плохо? Я судорожно выдыхаю, качая головой. — Вы очень добры ко мне, Ирина Сергеевна, и я вам за это искренне благодарна, но… Поймите меня, я не хочу ничего менять. — Не хочешь или боишься? Я сглатываю. Боюсь. Ирина Сергеевна, посмотрев в мои блестящие от слёз глаза с пару секунд, кивает. — Вот именно. А я не боюсь. — Это всё обернётся против вас и меня. Вы не знаете моего отца, он на многое способен в гневе. — И я тоже. — Господи, — выдыхаю я, откидываясь на спинку кресла и протирая мокрые от слёз глаза. — Пожалуйста, давайте не будем в это лезть? — Ты боишься. Я это понимаю. — Зачем тогда давите? — Я не давлю, я… — Нет, вы давите, — перебиваю я её, поднимая голову и возвращая на неё взгляд. — А давлением вы ничего от меня не добьётесь. — Ладно, прости, — делает она капитулирующий жест, на что я одобрительно киваю. — Так тому и быть. Спасибо вам большое за то, что подвезли, и за то, что купили мне куртку… Признаться честно, это моя первая куртка. Зимняя. И… И я очень рада, что теперь мне не придётся мёрзнуть. Ещё раз огромное вам спасибо! Вы очень добрая, — признаюсь я, на что Ирина Сергеевна, как-то по-грустному улыбнувшись, кивает. — Спасибо, Энди. И пожалуйста за куртку. Самое главное, что теперь ты не мёрзнешь. — Это точно… Я пойду. Отец через час придёт. До свидания, Ирина Сергеевна, — прощаюсь я с ней и хочу уже выйти, но она останавливает меня. — Стой. Давай я тебя до подъезда доведу. Я непонимающе выгибаю одну бровь, и она поясняет: — Не могу смотреть на то, как ты хромаешь. — Но в магазине… — Там я на тебя как раз пыталась не смотреть. — Ирина Сергеевна, я не калека. Всё нормально, я дойду. — Точно? — Блять, у… Ой. Ирина Сергеевна удивлённо вскидывает брови, в шоке смотря на меня, и я виновато улыбаюсь. — Дико извиняюсь. — Во-первых, с точки зрения русского языка неправильно говорить «извиняюсь», а во-вторых, ты что, совсем уже бесстрашной стала? — Простите пожалуйста, больше не повторится. Почему неправильно слово «извиняюсь»? — Так, Энди, не расстраивай меня. — Всё, всё, всё, ухожу! — усмехаюсь я, открывая дверь и выходя из машины, накинув на больное плечо портфель и поморщившись от этого. Закрываю за собой дверь и машу учительнице, после чего разворачиваюсь и иду к своему подъезду, хромая. И, что очень удивительно и приятно, в последнее время я возвращаюсь домой в хорошем настроении.