Морозный алый

— Ты мне снился. — Правда? — Драко даже не отстранился от письма с печатью Ноттов. — Да. Только мне, если честно, не очень понравился этот сон. — Почему же? Его глаза с напряжением бегали по бумаге. Грейнджер же вжалась в кресло и не знала, как продолжить. Она чувствовала, что отвлекает, и это раздражало её ещё сильнее. — Знаешь, иногда кажется, что все это зря. Серые глаза замерли, после чего метнулись к Гермионе. Малфой пару мгновений всматривался в её запуганный вид, затем встал с места. — Грейнджер, что присходит? — Не знаю, — она еле заметно напряглась, когда он приблизился, пальцы вцепились в подлокотники. — Что? — он опустился на корточки и потянулся к её руке. Рывок. Девушка встала и прошла к двери. — Я хочу сказать. Нам не стоило начинать это всё. В этом нет смысла. Нам надо прекратить… Малфой тут же изменился в лице. Меж бровей легла непривычная морщина, глаза стали холоднее. Он выпрямился и быстро сократил расстояние. — О чем ты говоришь? Я люблю тебя. Я люблю. Я говорил это и говорю сейчас. — Нет. Нам стоит… — Что?! — парень пытался себя сдерживать, но волна ярости начинала накатывать. Бледное лицо Грейнджер сморщилось. — Я не могу. Я не хочу делать тебе больно. — Чертова Гермиона Грейнджер, что ты говоришь? Больно? Если бы ты делала мне больно, я бы давно отказался от тебя. От всей этой… — Просто… — Нет, не перебивай, — он напрягся. — Я дал обет. Ты постоянно в моей голове, и если ты хочешь обесценить меня и мои чувства, у тебя это хорошо получается. — Мне просто сложно. — Я знаю. Мне тоже сложно. Нотту сложно, Паркинсон сложно, моим родителям… да всем сложно. Но мы не можем вернуться назад и что-то изменить. Гермиона выдохнула и задумчиво вернулась вглубь комнаты, её шаги были резкими, отрывистыми. — Когда-то я использовала маховик. Он помогал мне… во многом. — Что ты предлагаешь? Отрыть чертов маховик и вернуться назад? И что ты поменяешь? — он приблизился, голос стал ниже. — Встречу со мной? Какой-то из унылых дней Поттера? — Я бы убила себя. Малфой сжал челюсть. Смотрел на неё, с горечью прокручивая данную фразу в голове. — Знаешь, какое-то время назад мне тоже хотелось себя убить. Я делал и делаю то, что мне противно. Я должен подчиняться и подчинять. Но потом я задумался. Я уйду, неизвестно, что будет с моими родителями, врагами и друзьями. Кто поможет, кто защитит, кто убьет? Я буду жить назло. Страдать от этой несправедливости и жить. Это лучше, чем не видеть и не чувствовать абсолютно ничего. Гермиона нервно выкручивала пальцы за спиной. — Хорошо. Я бы тоже хотела жить назло. Но я боюсь последствий. Сколько людей может пострадать вне моей воли… Просто потому что я есть. — Столько же, сколько ты можешь спасти. Я уже сказал… — Мы говорим о разном, — перебила она его. — Ты не понимаешь. — Так объясни, — Малфой приблизился и умоляюще заглянул в её глаза. — Я хочу тебя понимать. Она молчала. Думала, оценивала перспективу, с теплом и болью смотря на него. Но сказать так и не смогла. Лишь дернулась в сторону двери. Он не дал ей отступить. Его рука вцепилась в её запястье, когда она сделала шаг к двери, пальцы сомкнулись так плотно, что на утро останутся синяки. — Объясни, — его голос был низким, почти беззвучным, но в нем дрожала сталь. — Объясни, или, клянусь, я выбью это из тебя сам. Она вырвалась, но не убежала. Стояла, спиной к нему, плечи напряжены под тонкой тканью блузки. — Я не могу дышать рядом с тобой, — выдохнула она, и это прозвучало не как обвинение, а как констатация удушья. Он рассмеялся без единой капли веселья. — Ты думаешь, я дышу свободно? — он снял мантию, резким движением швырнув её на стол. Под ней — тонкая рубашка, почти прозрачная от пота у ключиц. — Каждый день я играю роль. Каждую ночь я вижу их лица. Но когда я смотрю на тебя… это единственное, что кажется настоящим. Даже если эта реальность режет, как стекло. Он подошел вплотную. Она почувствовала тепло его тела. — Не прикасайся ко мне, — прошептала Грейнджер, но её тело уже отреагировало — мурашки пробежали по рукам, живот сжался. — Я буду, — заявил он, и его губы коснулись её шеи, чуть ниже уха. Не поцелуй. Скорее, изучение. Констатация владения. — Ты хочешь этого так же сильно, как и я. Ты просто боишься признаться. Её сопротивление было яростным, но коротким. Она развернулась и ударила его ладонью по лицу. Звук был громким, хлестким. Он даже не отшатнулся, лишь медленно провел языком по внутренней стороне щеки, почувствовав привкус крови. — Хорошо, — пробормотал он, и в его глазах вспыхнул холодный огонь, который она видела только в бою. — Вот так. Давай без лжи. Он взял её за подбородок, крепко, почти грубо, и поцеловал. Это не было нежностью. Это было столкновение. Их зубы стукнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. Она отвечала с тем же ожесточением, кусая его нижнюю губу, пока не почувствовала солоноватый вкус его крови у себя во рту. Его руки не просили разрешения, они знали своё дело. Одной рукой он приковал её запястья за спиной, другой рванул застежку на её блузке. Ткань с треском разошлась, пуговицы отлетели и зазвенели, ударившись о пол. Она ахнула от неожиданности. Его ладонь закрыла её грудь, большой палец провел по соску, уже напряженному от холода. Она выгнулась, впиваясь ногтями в его предплечье. — Вот видишь, — прошипел он ей в губы, не прерывая поцелуя. — Твое тело меня не предает. Оно меня ждало. Он снял с себя рубашку одним резким движением, затем поднял Гермиону, обхватив под бедра, и прижал к стене. Спина ощутила холод и колючую шершавость. Он вошел в нее сразу, без подготовки, глубоко и резко. Боль была острой, яркой, подобную не приходилось испытывать. Она вскрикнула, и этот звук был поглощен его ртом. Он не давал ей опомниться. Его движения были не ритмичными, а яростными, отрывистыми, как удары. Каждый толчок будто говорил: Ты моя. В этой лжи. В этом страхе. В этом аду. Ты моя. Она обвила ногами его талию, отвечая ему той же безжалостной энергией, ее бедра двигались навстречу, ее пятки впивались ему в спину, стремясь притянуть его еще глубже. Это была битва на истощение. Он одной рукой продолжал держать её прижатой к стене, другой вцепился в её волосы, откинув её голову назад. Его губы скользнули по её шее, ключице, остановились на груди. Его укус был резким, оставляющим отметину. Она застонала, в этом стоне смешались боль и невероятное, запретное наслаждение. Её оргазм нахлынул не как волна, а как взрыв, вырывающий из груди сдавленный крик, который он вновь поймал своим ртом. Её тело сжалось вокруг него, конвульсивно, и это спровоцировало его собственную разрядку. Он издал хриплый, животный звук, вдавив ее в стену всем своим весом, его пальцы впились в её бедра. Тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием. Он все еще держал обмякшее тело, прижав лоб к ее плечу. Его спина была влажной от пота, мышцы дрожали от напряжения. Она медленно разжала ноги, позволив ему опустить ее на пол. Ноги подкосились, и она бы упала, если бы он не подхватил ее, почти машинально. Девушка засеменила к дивану, после чего устало плюхнулась на него. Малфой же рассматривал её: растрёпанную, с покусанными губами и глазами, в которых бушевало море из стыда, гнева и чего-то такого, что не имело названия. Коричневая прядь соскользнул с её плеча, обнажив синеватый след от его зубов на груди. Он коснулся этого места — Больно? — спросил он глухо. — Да, — ответила она, не отводя взгляда. — Хорошо. Это «хорошо» так и повисло в воздухе. Потом он наклонился и прижался губами к тому же месту — не кусая, а как будто пытаясь запечатать свою метку, свою вину, своё право. Она вздрогнула, её рука непроизвольно вцепилась в его волосы. Он позволил. Позволил ей тянуть, позволял ей держать, пока его губы скользили вниз, по ребрам, по зашившим шрамам, по напряженному животу, оставляя влажный, горячий след. Он опустился перед диваном на колени, его руки легли на её бёдра, раздвигая их. — Драко, нет… — её протест был слабым. Она пыталась сомкнуть колени, но его ладони были сильнее. — Да, — сказал он просто, и его дыхание коснулось самой чувствительной части. — Ты показала мне свою ярость. Теперь покажи мне стыд. И он принялся за работу медленно, методично, с хирургической точностью, которой научился в иных, тёмных искусствах. Только здесь его инструментом был язык, а целью — не наказание, а тотальное разоружение. Он не торопился, изучал каждую реакцию её тела: как она вздрагивала, когда он проводил по самым нежным складкам, как сдерживала стон, закусывая губу, как её пальцы всё крепче впивались в его волосы. Он довёл её до края, чувствуя, как её тело начинает биться в тихой дрожи, и — остановился. Отстранился. Она открыла глаза, полные мольбы и недоумения. Он смотрел на неё снизу вверх, его подбородок блестел. — Проси, — сказал он тихо. Его голос был хриплым от напряжения. — Нет. — Проси, Гермиона. Она молчала, сжавшись, её гордость боролась с потребностью тела. Потом она выдохнула одно слово, сдавленное, полное ненависти к себе: — Пожалуйста. Он удовлетворил её мгновенно, и на этот раз не было места сдержанности. Её крик, когда она достигла пика, был разрывающимся изнутри. Тело выгнулось, потом обмякло, как тряпичная кукла. Прежде чем она успела прийти в себя, он поднялся, лег рядом на диван, повернул её к себе лицом. Его собственное желание было явным, давящим, нетерпеливым. Но он снова взял её подбородок в руки. — Смотри на меня, — приказал он. — На этот раз смотри. И он вошел в нее снова. Медленно. Глаза ее были широко открыты, полные слез, которые не хотели падать. Он не сводил с неё своего стального, серого взгляда, наблюдая, как каждое его движение отражается в глубине её карих омутов. Он двигался теперь с другой целью. Не ярость, не наказание. Это было утверждение. Слияние. Попытка в самой глубине её тела оставить часть своей испорченной, исковерканной души. Его ритм был глубинным, неспешным. Её руки обвили его шею, а когда её тело снова начало сжиматься волнами второго, более выматывающего оргазма, по её щекам наконец потекли слезы. Его собственное завершение наступило с тихим стоном, который он подавил, прижавшись лицом к её шее. Он не двигался, оставаясь внутри нее, чувствуя, как их сердца бьются в разном, но отчаянно пытающемся синхронизироваться ритме. Очень долго они лежали так в тишине. Первой заговорила она, голос был чужим, осипшим. — Я тебя ненавижу. — Знаю, — он поцеловал её висок, губы были мягкими, что резко контрастировало с грубостью всего предыдущего. — Я тоже. Он осторожно вышел из неё, перевернулся на спину, уставившись в бархатный полог темноты над диваном. — Это никогда не повторится, — сказала она в пустоту. — Повторится, — ответил он с безжалостной правдивостью. — Завтра. Или послезавтра. В другой комнате. В другом приступе ярости или отчаяния. Потому что теперь мы знаем, как это. Она повернулась к нему на бок. В её взгляде не было больше ни злости, ни страха. Только усталость и странное, беспощадное понимание. — Значит, мы обречены. — Нет, — он повернул голову. — Значит, мы — вместе.

***

Воздух в библиотеке был таким густым, что его можно было резать ножом. Нотт стоял у одного из столов спиной к двери, и с такой силой сжимал в руке бокал с недопитым виски, что костяшки пальцев побелели. Дверь приоткрылась без стука. Он не обернулся. — Вылезай, Паркинсон. И объясняйся быстро, пока я не передумал и не вышвырнул тебя вон через парадный вход. Пэнси вошла. Её обычная надменность куда-то испарилась, уступив место усталости: неубранные волосы, темные круги под глазами. Она закрыла дверь. — «Вышвырнул» — это сильно сказано для человека, который помог избавиться от тела, — парировала она. — Кстати, спасибо. Теодор наконец повернулся. Его лицо, обычно с маской легкомыслия, было напряжено до предела. — Не благодари. Я это сделал для Дафны, — он отчеканил каждое слово. — Блестяще, Пэнси. Просто гениально. — Ты же знаешь, из-за неё нас всех перебили бы, — выдохнула Пэнси, глядя куда-то в сторону книжных полок. Теодор зажмурился на секунду, сдерживая вспышку гнева. — Да, но убийство все равно не выход, можно было оглушить ее и стереть память, — его голос сорвался на шёпот, полный ярости. — Ты понимаешь, в какое положение ты меня поставила? Дафна… — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Она в полушаге от срыва. И винит во всём себя. — Она не была твоей сестрой, Тео, — тихо, но жёстко прозвучало в ответ. — И ты её не любил. Она для тебя была никем. Кого жалеть? Он молчал. Дышал тяжело, почти шумно, а глаза, будто шипы, впивались в неё. Ярость медленно оседала. — Я переживаю за ребенка… Хорошо. Пусть все будет так, как было раньше. На этом всё? — он поднял брови. — Нет. Нас с Гермионой интересуют кое-какие… материалы, которые есть только здесь, в твоей библиотеке. Поэтому я здесь. Теодор замер. По глазам было видно, что он заинтересован. — Что с ней? — вырвалось у него, уже скорее как у обеспокоенного друга, чем у оскорблённого мужа и отца. — Это… долго. И лучше, чтобы она рассказала сама. Позови ее. — Хорошо. Но если эта ваша авантюра выльется ещё в один труп, я лично сдам вас обоих Снейпу и назову это актом милосердия, — уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Договорились, — кивнула Пэнси, и её губы тоже слегка искривились. Гермиона появилась быстро. Она вошла, огляделась, её взгляд встретился со взглядом Теодора. Он сидел за массивным столом, отгороженный башней книг, но не читал. Он наблюдал. Кивнул ей коротко, без улыбки, но и без враждебности. Сидел здесь как гарантия того, что никто не войдёт. Пэнси сняла мантию и бросила её на спинку кресла. Движения её были непривычно осторожными. Она выглядела иначе с тех пор, как они сблизились. — Что именно нам нужно? — брюнетка перевела взгляд с полок на подругу. — «De Fragmentis Animae et Erroribus Magorum». Шестнадцатый век, если не ошибаюсь Заклятие быстро доставило данный экземпляр в её руки. Гермиона медленнно присела на стол, будто проверяя, выдержит ли он её вес. — Слушай, — сказала она и тихо прочла вслух: «Великая ошибка заключается в том, что маг полагает: он всегда осознаёт момент раскола. Но душа — не стекло. Она рвётся не от удара, а от несоразмерности». Пэнси нахмурилась. — Несоразмерности чему? — Силе?.. Эмоциям, контролю, — Гермиона перевернула страницу, — или сопротивлению. Я не должна была выжить тогда. Ни психически, ни магически. Пэнси медленно опустилась в кресло напротив. — Ты хочешь сказать, что он… — она замялась, — споткнулся о тебя? Теодор, притворяясь, что изучает карту звёздного неба на пергаменте, замер. Его слух был напряжён до предела. — Возможно… Я думаю, в тот момент он что-то узнал. Но не понял, что именно. Солнечный луч скользнул по столу, осветил её руку. Пэнси заметила, как Грейнджер машинально отстранилась. — Он почувствовал своё, — продолжила Гермиона. — Магическую структуру, отпечаток. Но форма была неправильной. — Потому что ты была Амарантой, — тихо сказала брюнетка. Гермиона кивнула. — Почти все совпало, кроме сути. Вероятно, он никогда не проверяет суть. Теодор тихо кашлянул, привлекая внимание. — Это его слабость, — сказал он ровно. — Он считает, что функция важнее носителя. Пэнси посмотрела на него, потом снова на Гермиону. — То есть теперь мы точно убеждены, что в тебе что-то есть… — И я думаю, что он не оставил это намеренно. Он… потерял, — она сжала пальцы. — Как убийца, который в порыве ярости роняет нож и даже не замечает этого. А потом чувствует, что чего-то не хватает. Молчание затянулось. Где-то в глубине библиотеки скрипнула балка — старый дом жил своей жизнью. — По сути, меня сейчас спасает то, что он видит Амаранту — чистую кровь, преданную. Он не копает глубже, потому что поверхностный слой идеально совпадает с его ожиданиями. Теодор, пытавшийся хранить молчаливую дистанцию, не выдержал. Он отодвинул пергамент и повернулся к ним, опершись локтями о стол. — Есть теория, если незакреплённый фрагмент души привязался к живому носителю, а не к артефакту, он может эволюционировать. Впитывать что-то от носителя. Не полностью, но достаточно, чтобы сигнатура стала гибридной. Не чистой. Возможно, именно это и сбивает его с толку. Он чувствует родное, но не может опознать, потому что оно запачкано тобой. Гермиона и Пэнси переглянулись. — Вам нужен способ либо стабилизировать этот гибрид, либо безопасно его отделить. И первое, на мой взгляд, фантастика. А второе… — Второе убьёт меня, — закончила шатенка спокойно. — Я знаю. Нотт усмехнулся и резко встал. — Ну что, Грейнджер, будешь и дальше ковыряться в одних и тех же формулировках, или сразу полезем в мемуары Эктора Долгопупса, где он описывает, как пытался вычленить воспоминания из гиппогриффа? Предупреждаю, второй вариант гораздо кровавее. — Можем обойтись и однотипными формулировками. После ее слов повисла тишина. Пэнси, откинувшись на спинку кресла, смотрела в потолок, усыпанный лепниной в виде спящих драконов. — «Можем обойтись и однотипными формулировками», — передразнила она беззлобно. — Звучит так, будто мы готовимся к экзамену по зельям, а не ковыряемся в осколке души, — она перевела взгляд на подругу. — Ладно. А в повседневности он проявляется только в эмоциях? Девушка нахмурилась, пальцы потянулись к виску, но она остановила себя. — Нет, вспомни Нагайну. Да и в тот момент, когда это вошло в меня, было чувство, будто что-то прошло и застряло. И еще… когда он пытал Драко… Когда я не знала где он, мне было плохо. В один из вечеров у меня пошла кровь из носа. Ни с того ни с сего. И в ушах стоял звон. — Так всё-таки вы корреляты… — вмешался Теодор. — Лорд, создавая крестражи, подпитывает их своей силой, чтобы поддерживать связь. А этот осколок, оказавшись в живом источнике, инстинктивно делает то же самое. Он подпитывается от тебя, чтобы оставаться собой. Чтобы не раствориться в твоей, Грейнджер, чересчур упрямой личности. Он борется за автономию. Пока пассивно. — Как и в Поттере. — А безносый не ахуел? — вырвалось у парня. — Помимо побрякушек, у него два живых носителя. Мы никогда от него не избавимся… — Ну по крайней мере, я сохраняю разум. Мы еще можем что-то сделать. — «Запачканный» разум, — подметил он. — Восприятие, инстинкты, возможно, даже некоторые воспоминания могли перетечь. — И как мы это проверим? — спросила Пэнси, отводя взгляд от побелевшего лица Гермионы. — Узнав, не снятся ли ей сны о приюте? — Есть диагностические заклинания, — сказал Теодор, вставая и направляясь к одному из дальних стеллажей. — Очень старые, очень сложные… и так далее. Они не покажут конкретных воспоминаний, но могут визуализировать структуру души, — он снял с полки узкий чёрный футляр, покрытый пылью. — Инструменты моего деда. Он увлекался некромантией. В академическом смысле, — добавил Нотт сухо, видя их выражения. — И что, ты предлагаешь провести ей вскрытие души прямо здесь? — Паркинсон встала, как бы готовая броситься между Гермионой и футляром. — Нет, — резко сказал Теодор. — Я предлагаю понять, с чем мы имеем дело. И найти более щадящие методы. Прежде чем что-либо делать, нужно знать, — он открыл футляр, внутри которого на бархате лежали странные серебряные инструменты, похожие на хирургические, но изогнутые под нелогичными углами. — Например, этот «анимаскоп» может, в теории, показать разрывы, швы, инородные вкрапления в магической ауре. Гермиона подошла ближе. Она смотрела на инструменты не с ужасом, а с аналитическим интересом. — Риски? — спросила она просто. — От временного помутнения сознания до полного разрыва, что, грубо говоря, превратит тебя в овощ, — отчеканил Теодор. — Вот почему я не предлагаю применять его сейчас. Но если мы найдём способ его стабилизировать, модифицировать… — он захлопнул футляр. — Это дело будущего. Сейчас нам нужна теория, — он вернулся к столу и потянулся к другой книге, более потрёпанной. — «Парадоксы расщеплённого сознания» Элфрики Вейн. Моя прабабка считала её еретичкой, но у неё были… интересные идеи о сосуществовании множества душ в одном теле. Пэнси, всё ещё настороженная, села обратно. — Ладно, профессор Нотт. И что говорит твоя еретичка? Теодор открыл книгу, пальцы скользнули по пожелтевшим страницам. — Вот, как я и говорил: «Если сущность А, будучи насильственно внедрённой в носитель Б, не уничтожает Б полностью, между ними неизбежно формируется пограничная зона — область гибридной магии, где свойства обеих сущностей смешиваются, создавая нечто третье, С». — он посмотрел на Гермиону. — Это «С» — не ты и не он. Это что-то новое. Возможно, ключ. — Ключ к чему? — прошептала она. — К контролю, — так же тихо ответил Теодор. — Если ты научишься осознавать эту «пограничную зону», ты сможешь, возможно, экранировать его влияние. Или даже использовать его силу, не становясь им, — он сделал паузу. — Это, конечно, если теория Вейн верна, а не является бредом сумасшедшей, которого она и сама стыдилась. — Это риск, — выдохнула брюнетка. — Слушай, для тебя все риск, — Нотт отмахнулся. — Альтернатива — ждать, пока этот осколок окрепнет, начнёт диктовать свои условия. Или пока Лорд сам не разгадает головоломку… Я за активную оборону. Грейнджер молчала, обдумывая. — Допустим, эта «пограничная зона» существует, — наконец сказала она. — Как её обнаружить? Как с ней взаимодействовать? Это же не физический орган. — Через эмоции, которые не полностью твои, — предложил Теодор. — Через магические импульсы, источник которых ты не можешь отследить. Те самые моменты, когда у тебя идёт кровь из носа или звенит в ушах. В эти моменты гибридная магия наиболее активна. Нужно ловить эти моменты, не подавлять их, а… наблюдать. Пытаться подчинить. — Звучит как медитация под дулом пистолета, — проворчала Паркинсон, но в её тоне уже не было прежнего неприятия. Она видела, что Теодор не шутит и, как ни странно, искренне пытается помочь. — Это и будет медитация под дулом пистолета, — согласился парень. — Но у нас выбора нет, — он посмотрел на обеих. И именно тогда что-то в глубине души слабо отозвалось, будто принимая вызов.