Морозный алый

Гермиона шла за Нарциссой по коридорам особняка Лестрейджей, глядя на портреты так же, как это делали они. — Держись ближе ко мне. — Я помню, — отозвалась девушка, сжимая в кармане пока что пустой слепок для ключа. Они остановились перед высокими дверями гостиной. Тяжёлое дерево, тёмная бронза ручек, герб Лестрейндж над аркой. Нарцисса взялась за ручку, глубоко вздохнула и вошла с идеально отточенной светской улыбкой. — Белла, дорогая! — ее голос приветливо зазвенел. — Прости за опоздание, эльфы не могли поделить тряпки, пришлось успокоить. Беллатриса поднялась с кресла у камина. На ней было тёмно-зелёное платье, глубокий вырез открывал бледную кожу, на шее тяжело переливались изумруды. Увидев Амаранту, она скривилась так, будто наступила во что-то липкое и теперь пыталась оттереть подошву о ковёр. — О, — протянула она презренно, — и эту ты притащила… Мало мне общества вечно трущихся рядом идиотов, теперь и эта... — она повела рукой в воздухе, будто описывая нечто совершенно ничтожное. — Амаранта составила мне компанию, — спокойно ответила Нарцисса, снимая перчатки и передавая их подошедшему эльфу. Тот поклонился так низко, что его длинный нос коснулся коленей. — Драко уехал по делам отца, а ей одной в Мэноре скучно. Ты же знаешь, каково это, сидеть одной в четырёх стенах. — Скучно ей, — передразнила женщина и подошла ближе, отчего Грейнджер почувствовала запах её тяжелых духов. — Ты вообще разговаривать умеешь, девочка, или только глазами хлопать? — Беллатриса наклонила голову, разглядывая её с ног до головы, будто прикидывая, на сколько частей можно разрубить это тело. — Где твоё уважение? — Разговаривать умею, — бросила Гермиона, встречая её взгляд.  Лестрейндж смотрела на неё с раздражением. — Белла, оставь девочку, — вмешалась Нарцисса. — Мы пришли в гости, а не на допрос. — В гости, — она отступила на шаг. — Ладно. Рудольфус! Рабастан! От ее противного визга заложило уши. Из соседней комнаты почти сразу вышли двое мужчин в чёрном. Они кивнули Нарциссе, на Амаранту даже не взглянули. — Цисси, — буркнул Рудольфус. — Давно не виделись. — Здравствуй, — Нарцисса кивнула в ответ. — Как поживаешь? — Нормально, — ответил он без всякого интереса, будто спрашивали о погоде, затем повернулся к жене: — У нас Долохов по делам. — О! — Беллатриса оживилась. — Будет весело, — она посмотрела на Амаранту с внезапным интересом. — Ладно, Цисси, пойдём. Я покажу тебе новую партию украшений. Рудольфус привёз из Франции изумруды — пальчики оближешь. А эта пусть пока тут посидит. — С удовольствием взгляну, — кивнула Малфой. — Амаранта, подожди здесь. Осмотрись… Здесь прекрасная коллекция живописи. Помнится, там есть полотно четырнадцатого века... — она чуть заметно повысила голос на последних словах, и Грейнджер поняла: ищи, пока мы заняты. — Конечно, — ответила она, опускаясь в кресло с видом примерной гостьи. Женщины удалились в сторону лестницы, их голоса стихали в глубине коридора. Рудольфус и Рабастан перекинулись парой фраз, которые Гермиона не разобрала, и тоже вышли через другую дверь. Она выждала пять минут, считая про себя. Десять. Пятнадцать. Прислушалась — в доме было тихо. Пора. Девушка поднялась, стараясь не скрипеть креслом. Медленно, делая вид, что разглядывает картины на стенах — мрачные портреты предков и сцены охоты, где кровь на клыках гончих была выписана слишком реалистично — она двинулась к выходу из гостиной. Коридор был пуст. Гермиона скользнула в тень и бесшумно, стараясь ступать на носках, поднялась по лестнице.  Второй этаж, третья дверь налево — спальня Беллатрисы. Пэнси говорила именно так. Дверь была приоткрыта. Девушка замерла, прислушалась. Тишина. Она скользнула внутрь, прикрыла за собой и замерла, привыкая к полумраку. Комната оказалась большой, роскошной, но какой-то тяжёлой из-за преобладающих темных тонов: бордовый, чёрный, тёмно-зелёный. Массивная кровать с балдахином, тяжёлые портьеры на окнах, портреты предков на стенах и туалетный столик у окна, залитый серым светом пасмурного дня. На нём стояла шкатулка из чёрного дерева с серебряными узорами. Пэнси говорила: «Она хранит там самые ценные вещи. Ключи, амулеты, иногда письма. Ключ должен быть именно там». Гермиона подошла. Пальцы подрагивали, из-за чего пришлось сжать их в кулак, потом разжать. Шкатулка была закрыта на небольшой замочек. Она вытащила палочку, прошептала заклинание и замерла, ожидая десятки сигнальных чар. Но, видимо, в собственном доме Белла чувствовала себя в такой безопасности, что поленилась накладывать что-то серьезнее простого «Запирающего». Замок щелкнул. Грейнджер выдохнула, аккуратно раскрыла шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежал небольшой золотой ключ с затейливой гоблинской резьбой. Рядом была россыпь драгоценностей: изумруды размером с голубиное яйцо, рубины, сапфиры...  Гермиона даже не взглянула на них. Она достала слепок, прижала к ключу, зафиксировала магией, шепча формулу застывания... — Ну надо же. Ты, оказывается, ещё и воруешь. Голос ударил в спину, как нож. Девушка замерла, затем медленно обернулась. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Долохов. В руке он сжимал палочку, направленную ей в грудь. Взгляд чёрных глаз метался по комнате, оценивая обстановку. — Ты, — выдавила девушка, одним движением пряча слепок в рукаве. — Что ты здесь делаешь? — Ищу Беллу. А ты? — Беллатриса просила принести её шкатулку в гостиную. Сказала, хочет похвастаться изумрудами перед Нарциссой. — Врёшь, — Долохов шагнул в комнату, палочка даже не дрогнула. — Она никого к ним не подпустит. Черт. Он подошёл ближе, девушка попятилась, упёрлась спиной в туалетный столик, отчего резкий край впился в поясницу. — Что в рукаве? — прищурился он. — Покажи. Гермиона вытащила пустую руку, демонстративно растопырила пальцы. — Ничего. — Другую. Она не шелохнулась, он же вдруг рванулся вперёд, схватил её за запястье и вывернул руку. Слепок шлепнулся на пол. Долохов, не отпуская её, поднял слепок другой рукой и рассмотрел со всех сторон. — Ого, — в голосе появилось неподдельное удивление. — Гоблинская работа. Ключ? От чего бы это? — он поднял глаза на неё. — Отдай, — прошипела она, чувствуя, как в груди поднимается ледяная ярость. — Не-а, — он покачал головой, пряча слепок во внутренний карман мантии, откуда впоследствии показался клинок. — Сейчас я сломаю тебе руку и отведу к Беллатрисе. Либо… Мы можем поговорить. — Нам не о чем говорить. — Ошибаешься, — мужчина вдруг шагнул вплотную и схватил её за горло. Не сильно, пальцы просто сомкнулись на шее, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы стало страшно. — От тебя несёт ложью, — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Я чую ложь за версту, сладкая. И я хочу знать правду. Он разжал пальцы, и девушка вдохнула, хватая ртом воздух. В глазах потемнело от нехватки кислорода и от бешенства, которое поднималось внутри. Её, Гермиону Грейнджер, лучшую ведьму своего возраста, в очередной раз трогают эти грязные руки… — Что ты хочешь услышать? — прошипела она сквозь зубы. — Правду, — повторил он. — Зачем тебе ключ? И если ты соврёшь... — лезвие мягко прошло по её щеке, и ледяной металл оставил влажное тепло на коже. — Это уже вторая тайна, которую мне придётся носить, — продолжил Пожиратель, любуясь красной полосой на её щеке. — Ты ведь понимаешь, что с тобой сделают, если я расскажу всё? Гермиона смотрела в его блестящие глаза и понимала, что он не шутит. Он получил тотальную власть над ней: слепок у него, её тайна у него. Исход висел на волоске. — Я скажу, — лихорадочно вырвалось в ответ. — Но не здесь. Не сейчас. Здесь слишком людно, — она кивнула в сторону двери, за которой слышались далёкие голоса. — Приходи ко мне завтра ночью в Мэнор. Там будет только Нарцисса, она рано ложится спать. Нам никто не помешает. Долохов прищурился, разглядывая её с новым интересом. — Ты думаешь, я куплюсь на это? — в голосе звучало сомнение. — А ты боишься? Боишься, что маленькая Нотт сделает с тобой что-то страшное? Испугался? — она специально давила на его гордость, зная, что ПСы не выносят намёков на трусость больше, чем Круциатуса. Сработало. Он расхохотался. Откинул голову, и громкий смех заметался по комнате, отражаясь от тёмных стен. — А ты умная сучка, — бросил он, отсмеявшись, и убрал нож в карман к слепку. — Ладно, завтра ночью. Если попробуешь сбежать или предупредить своего блондинчика — ты знаешь, что будет. И тогда мы уже не договоримся. Он резко развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился, бросил через плечо: — И слепок останется у меня. На всякий случай, чтобы ты была послушной. Дверь за ним тяжело захлопнулась. Гермиона стояла, вцепившись в столик, и молилась, чтобы это издевательство наконец прекратилось. — Боже, — выдохнула она, проводя рукой по лицу, задевая порез. — Сколько можно… В этот момент дверь открылась неожиданным рывком. Грейнджер дёрнулась, вскидывая палочку. — Тихо, это я! В комнату скользнула Пэнси. Она оглянулась на дверь, прикрыла её поплотнее и прислонилась спиной к косяку, переводя дыхание. — Пэнси? — Грейнджер выдохнула, опуская палочку. — Ты как здесь... — Я здесь живу, забыла? — Паркинсон подбежала к ней, схватила за руки. — Я видела, как Долохов шёл сюда, а потом вышел с довольной рожей, — она вгляделась в лицо Гермионы и ахнула. — Мерлин, он тебя порезал!  Пэнси потянулась к её щеке, но девушка отшатнулась. — Пустяки, — отмахнулась она. — Слепок. Я сделала слепок ключа, а он его забрал. Он придёт завтра ночью в Мэнор. — Завтра ночью? — переспросила брюнетка, и зрачки ее заметались. — Гермиона, это же... — Я знаю, — она провела рукой по лицу, снова задела порез, поморщилась. — Знаю. — Он тебя убьёт. Они стояли друг напротив друга в тяжёлой тишине спальни Беллатрисы. За окном собирались тучи, в комнате стало ещё темнее. — Слушай, — вдруг бросила Пэнси и быстро заморгала. Было видно, как в голове у неё лихорадочно проносятся варианты, — я могу помочь. Грейнджер подняла брови. — Я знаю, где Долохов обычно спит, он ночует в другом крыле, там старая комната для гостей. После разговоров с Рудольфусом они всегда пьют. Всегда, — Паркинсон провела языком по пересохшим губам. — Они все будут пьяны. Я могу... Я могу попробовать вернуть слепок и наказать его. — Пэнси... — начала Гермиона. — Дай мне шанс! — перебила та, схватив её за плечи. — Он будет пьян, я говорю тебе! Я проберусь, я... — она замялась. — Я справлюсь. Грейнджер смотрела на неё и видела ту самую Пэнси, с которой они когда-то враждовали в Хогвартсе. Но в её глазах горел не холодок превосходства, а желание доказать и быть нужной. — Спасибо. — Всё, иди, — Паркинсон подтолкнула её к двери. — Нарцисса, наверное, уже с ума сходит. Если получится, я пришлю эльфа. Гермиона выскользнула в коридор и рванула к лестнице. Внизу она перешла на шаг, сделала глубокий вдох, расправила плечи и вошла в гостиную с видом человека, который только что приятно провёл время, разглядывая искусство. Через несколько минут появилась Нарцисса. Лицо её было спокойно, но Гермиона, уже научившаяся читать эту женщину, заметила напряжённые складки у губ и слишком быстрый взгляд, которым она окинула её. — Амаранта, дорогая, Белла показала мне изумительные изумруды. Французская работа, восемнадцатый век. Тебе стоит взглянуть. — В другой раз, — бросила девушка, встречая её напряжённый взгляд и чуть заметно качая головой. — Мне что-то нехорошо. Голова разболелась. — Понимаю, — женщина мгновенно среагировала, взяла её под руку. — Пора домой. Белла, мы прощаемся! Из соседней комнаты лениво выплыла Беллатриса. Потянулась, зевнула, прикрывая рот унизанной перстнями рукой. — Уже всё? — спросила она без малейшего интереса. — Цисси, ты всегда была скучной. Ладно, скатертью дорога, — она перевела взгляд на Амаранту, скользнула по её лицу и вдруг прищурилась. — А что это у тебя на щеке? — Зацепилась об ветку в саду, — ровно прозвучало в ответ.  Беллатриса хмыкнула. — Ну так не ходи с закрытыми глазами, — бросила женщина и отвернулась. Как только они перешли порог Малфой-мэнора, Нарцисса развернула Грейнджер к себе. — Говори, — приказала она. Гермиона рассказала. О Долохове, о слепке, об угрозах, о завтрашней ночи. О Пэнси, которая вызвалась помочь. Нарцисса слушала молча. С каждой фразой ее нежное лицо становилось всё жёстче. — Долохов, — процедила женщина наконец. — Я убью его, если придётся. — Не надо, — покачала головой Грейнджер, чувствуя, как от напряжения слипаются глаза. — Поверьте, вы не первая, кто хочет этого. — Он придёт завтра ночью? — Я уверена, что он забудет о том, что я вообще сегодня попадалась ему на глаза. Пэнси постарается.

***

Два месяца замужества научили Паркинсон различать настроение мэнора. Злое — когда Рабастан не в духе, пьяное — когда Рудольфус возвращался с заданий, безумное — когда Беллатриса бродила по коридорам и напевала. Сегодня тишина была пьяной. Пэнси лежала в постели рядом с храпящим Рабастаном и смотрела в потолок. Мысли бешено метались в голове. Это был один из дней, когда он вспоминал, чем она ему обязана, и звал к себе.  В голове всплыла первая неделя замужества. Рабастан тогда впервые привёл её в подвал, где Беллатриса "развлекалась" с пленным аврором. Пэнси смотрела, как женщина с блаженной улыбкой накладывала проклятия, и запоминала. Каждое слово, каждое движение палочкой. Она не была глупа, поняла, что это единственный способ выжить в этом месте. Зная вражеское оружие, можно либо защититься, либо... использовать. Она записывала названия проклятий в маленький блокнот, который прятала в тайнике за камнем в саду, тренировалась по ночам на крысах. Десяток незнакомых заклинаний с отвратительными последствиями отпечатались в её голове.  С палочкой Рабастана была другая история. Все это время, когда Рабастан звал её к себе или приходил сам, она пыталась подчинить её. Когда муж проваливался в пьяный сон, зажимала палочку в ладони и шептала снова и снова: «Я твоя хозяйка. Только я». Пробовала легкие бытовые заклятия, потом перешла на более сложные.  Сегодня ночью палочка должна быть готова. Паркинсон осторожно приподнялась на локте, Рабастан даже не пошевелился. Босые ноги коснулись холодного пола, и она замерла, прислушиваясь. Ничего. Девушка накинула темно-синий халат, прихватила палочку мужа, затем выскользнула в коридор.  Западное крыло было тёмным, Пэнси двигалась на ощупь, касаясь рукой стены, считая двери. Седьмая, восьмая, девятая... Комната тринадцать. Она остановилась, прислушиваясь. Из-за двери доносилось тяжёлое дыхание, Долохов спал без задних ног. Замок щёлкнул тихо, но в тишине коридора этот звук показался ей раскатом грома. Она замерла, вжавшись в стену. Ничего. Никто не проснулся. Брюнетка приоткрыла дверь и скользнула внутрь. В комнате воняло перегаром. Долохов лежал поперёк кровати, раскинув руки и ноги. Одежда валялась на полу. Пэнси зажала нос рукой и двинулась к куче тряпья. Осторожно, стараясь не шуметь, перебирала карманы. В мантии было пусто, в брюках — только мелочь и окровавленный платок. Рубашка — ничего. Взгляд упал на тумбочку у кровати. На ней стояла пустая бутылка из-под огневиски, грязный стакан и... маленький кусочек металла, тускло поблёскивающий в лунном свете. Долохов положил слепок прямо на видное место. То ли забыл, то ли настолько был уверен, что никто не посмеет. — Идиот, — беззвучно усмехнулась Пэнси, протягивая руку. И в этот момент Долохов зашевелился. Девушка замерла, превратившись в статую, а мужчина лишь перевернулся на другой бок, что-то пробормотал во сне и затих. Она выдохнула, оказывается, не дышала всё это время. Схватила слепок, сжала в кулаке. Взгляд поднялся к расслабленному лицу Долохова.  Пэнси вытащила чужую палочку и направила на спящего, в мыслях проскользнула мольба подчиниться. — Петрификус Тоталус. Тело Долохова мгновенно задеревенело, вытянулось в струну. Теперь он был полностью обездвижен, можно делать что угодно, и он не проснётся, не дёрнется, только будет лежать и чувствовать всё, что с ним происходит, сквозь парализованное тело. Если, конечно, магия позволит ему чувствовать боль. В голове всплыли воспоминания. ...Вот Долохов перехватывает её в коридоре две недели назад. Рабастан где-то пьёт, она идёт в свою комнату. Долохов заступает дорогу, скалится, после уходит, хлопнув её по заду. ...А однажды, когда она подавала ему чай, прислуживала, как эльф, потому что "жена должна", он взял чашку, отхлебнул и выплеснул остатки ей в лицо. "Перегрела, дура". Горячий чай. Хорошо, не кипяток. Она стояла мокрая, униженная, а он смеялся. — Сейчас посмотрим, кто будет потешаться. Она выпрямилась и подняла палочку. Первое, что пришло в голову — проклятие, которое Белла использовала на пленном магглорожденном. Она видела, как у того несчастного выросли зубы до подбородка, а потом женщина раскрошила их ударом ноги. — Денсаугео. Зубы Пожирателя начали мучительно медленно расти. Они удлинялись, толкали губы изнутри, раздвигали челюсть. Долохов не мог даже застонать, Петрификус держал его в каменном молчании, но по лицу было видно, как глаза под веками начали бешено вращаться. Он чувствовал всё. Через минуту его рот был открыт, а из него торчали кривые, желтоватые зубы размером с мизинец, выпирая в разные стороны, как у какого-то доисторического чудовища. Пэнси смотрела на это с холодным удовлетворением. Но этого было мало. Она перевела взгляд на его руки. — Осторцио. Она не была уверена, что заклинание сработает именно так, как она хочет, она слышала его только раз, от Рабастана, когда тот жаловался, что кто-то из грязнокровок превратил пальцы какого-то Пожирателя в парашу. Но магия послушалась. Пальцы правой руки начали меняться. Они искривлялись, сгибались под неестественными углами, фаланги как будто плавились и застывали снова, но уже в хаотичном порядке. Указательный палец выгнулся дугой влево, средний перекрутился вокруг своей оси, безымянный и мизинец срослись у основания, образовав уродливый комок плоти с двумя ногтями, торчащими в разные стороны. Никогда в жизни Пэнси не делала ничего подобного. Взгляд вернулся к лицу. Зубы всё ещё торчали изо рта, но лицо... лицо тоже должно понести наказание.  — Фервеско Катем. Кожа пошла волдырями, словно там завозились черви, вздувая бугры, которые лопались, оставляя после себя мокнущие язвы. Через минуту его лицо превратилось в сплошное месиво из струпьев, гноя и кровоточащих ран. Красивое, холёное лицо Пожирателя смерти стало похоже на кусок тухлого мяса. — Теперь ты прекрасен, — усмехнулась Пэнси. Она хотела остановиться. Правда хотела. Но ноги будто приросли к полу. Девушка навела палочку ниже живота и прошептала проклятие, которое вновь подглядела у Беллатрисы. Эвисцеро. Тело Долохова выгнулось дугой даже сквозь Петрификус. Там, ниже пояса, образовалась пустота. Органы, делавшие его мужчиной, втянулись внутрь, исчезли, оставив после себя лишь гладкую кожу.  И тут её прорвало. Она зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос, но беззвучный смех рвался наружу, отчего тело тряслось. — Так тебе, — выдохнула она сквозь смех, — так тебе, урод. Будешь знать, как связываться с нами. Она отдышалась, заставила себя успокоиться. Время поджимало, нужно было уходить, и девушка склонилась над Долоховым и прошептала: — Знаешь, что самое смешное? Ты даже не вспомнишь, кто это сделал. Будешь просыпаться каждую ночь и гадать, за что с тобой это произошло, — она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается пьянящее чувство власти. — Обливиэйт.  Спустя пару минут брюнетка выпрямилась и выскользнула в коридор. Уже за дверью её вырвало. Прямо у стены, сгибаясь пополам, Пэнси Паркинсон избавлялась от ужина, смешанного с желчью, чувствуя, как всё тело трясётся крупной дрожью. Она только что изуродовала человека. Только что сделала то, от чего прежняя Пэнси пришла бы в ужас. Но прежней Пэнси больше не было. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, выпрямилась, после чего бесшумно вернулась в спальню. Рабастан даже не пошевелился. Пэнси скользнула под одеяло, прижалась к самому краю кровати, сжимая в кулаке слепок, ради которого всё это было.

***

Утро в особняке Лестрейнджей началось с крика. Девушка открыла глаза за мгновение до того, как звук пробился сквозь каменную кладку. Рядом Рабастан уже сел на кровати и тянулся к палочке. — Что за херня? — его голос хрипел со сна, но глаза были абсолютно трезвыми. Крик повторился. Теперь в нём можно было разобрать слова: — Я ВАС УБЬЮ! Рабастан замер, потом медленно повернул голову к двери. — Долохов, — прозвучало без удивления. — Спятил совсем. Сверху донёсся грохот — что-то тяжёлое пробило стену или пол. Крики переросли в непрерывный мат. Пэнси села, натягивая одеяло до подбородка. Лицо её выражало идеально выверенный испуг женщины, которая боится проснувшихся монстров. — Что случилось? — прошептала она. Рабастан не ответил. Он уже резко одевался, и каждое движение выдавало готовность к драке. — Сиди здесь, — бросил мужчина, не глядя на неё, — и не высовывайся. Дверь за ним захлопнулась. Крики наверху не стихали, теперь к голосу Долохова примешивались резкие команды Рудольфуса и пронзительный смех Беллатрисы. Пэнси медленно выдохнула и позволила себе улыбнуться. В гостиную её привели через полчаса. Эльф трясся, провожая её до двери, видимо, уже успел получить по морде от кого-то из хозяев. Когда девушка вошла, первое, что она увидела — Долохова. Он сидел в кресле, вцепившись здоровой рукой в подлокотник, и лицо его напоминало кусок сырого мяса. Правая рука бессильно лежала на перевязи. И то, как он сидел, чуть раздвинув ноги и морщась при каждом вдохе, говорило о том, что повреждения не ограничивались видимым. Рядом стоял Рабастан с разбитой губой. Глаза его бегали по лицам присутствующих, оценивая угрозу. У стены переминался Рудольфус с наливающимся синяком под глазом. Беллатриса восседала в кресле напротив Долохова, поигрывая палочкой. Её глаза горели восторгом, на губах играла блаженная улыбка. Она смотрела на изуродованного так, будто перед ней развернули редкий подарок. — Явилась, — бросила Белла, увидев Пэнси. — Подойди. Та подошла. Остановилась в центре комнаты, стараясь не смотреть на Долохова. — Где ты была ночью? — Спала. — Кто может подтвердить? — Рабастан. Он был рядом. — Она спала, — подтвердил Рабастан, не глядя на жену. — Я сам еле продрал глаза утром. Она даже не шевелилась. Лестрейндж прищурилась. Встала, медленно обошла Пэнси по кругу. — Значит, спала. — Я пью на ночь зелье, — сказала Пэнси быстро. — Сон без сновидений. Рабастан приказал, чтобы я не мешала ему спать. — Где зелье? — В спальне на тумбочке. Там пустая склянка. Беллатриса щёлкнула пальцами, эльф материализовался, поклонился и исчез. Через несколько секунд он появился снова, держа в руках маленький флакон. Женщина взяла его, понюхала, провела пальцем по краю. — Действительно, — подтвердила она. — Мощная дрянь. После такого вправду не проснёшься, пока само не выветрится, — она посмотрела на Паркинсон в упор. — Если ты, конечно, выпила его, а не вылила в раковину. — Я выпила, — твёрдо прозвучало в ответ. — Можете проверить. — Проверим… Всех проверим. Она вернулась в кресло и указала палочкой сначала на палочку Долохова, лежащую на столике: — Приори Инкантатем. Следы заклинаний поплыли в воздухе — бытовые чары, пара боевых за последние дни, ничего ночного. — Чисто, — Беллатриса отложила палочку Долохова и взяла другую, принадлежащую Пэнси.  — Приори Инкантатем. Над деревцем поплыли призрачные очертания. Чистка одежды, заживление мелкой царапины, заклинание тепла. Ничего подходящего. — Тоже чисто, — Беллатриса с легким удивлением отложила палочку и взяла последнюю. — А вот теперь посмотрим... — Приори Инкантатем. Палочка Рабастана выдала плотный шлейф тёмных проклятий. На мгновение тишина стала абсолютной. Беллатриса склонила голову к плечу, разглядывая призрачные очертания проклятий, медленно тающие в воздухе. На губах заиграла мечтательная улыбка: — О, какая прелесть, — промурлыкала она. — Денсаугео, Осторцио, Фервеско... Кто-то хорошо учился. Рабастан, дорогой, а твоя палочка сегодня ночью погуляла. — Ты, — Долохов вскочил с места. — Ты, сука. Рабастан отшатнулся. — Это не я!  — А кто? — Рудольфус фыркнул, оценивая брата. — Кто-то взял ее! — Рабастан обвёл взглядом комнату.  — Кто? — сладким голосом поинтересовалась Беллатриса. — Твоя жена, которая спала? Или, может, эльф решил развлечься? — Не знаю! — рявкнул Рабастан. — Но это не я! — Заткнись, — оборвал его Долохов. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я помню, что ты мне вчера устроил. — Что я тебе устроил? — Рабастан шагнул вперёд. — Это ты мне устроил! Начал орать, что я перед Беллой выслуживаюсь! — А ты не выслуживаешься? Только и делаешь, что жопой крутишь перед теми, кто сильнее. А со мной, значит, можно как с равным? Я для тебя кто? — Ты для меня — гнида, которой место в выгребной яме, — бросил Рабастан в ответ. — И всегда таким был. Долохов дёрнулся, но сдержался. Только кулак здоровой руки сжался до трясучки. — Ты мне всю жизнь завидуешь, — продолжил Рабастан. — Потому что бабы на меня липли, а ты вечно в углу стоял и облизывался. Помнишь, как когда-то орал, что я всех твоих девок перехватываю?  — Заткнись, — голос покалеченного дрогнул. — Да если б я хотел тебя уродовать, я бы убил сразу, а не оставил уродом. — Ты!.. — Долохов шагнул вперёд, и Пэнси напряглась. — Хватит, — голос Беллатрисы прозвучал как удар хлыста. Она поднялась с кресла, подошла к Рабастану вплотную и провела пальцем по его разбитой губе. Он был выше её, но в этот момент казалось, что это она нависает над ним. — Знаешь, что я думаю? — прошептала она. — Я думаю, вы оба друг друга ненавидите. И это прекрасно. Любовь скучна, а ненависть — это топливо. Но, — она резко отстранилась, — Лорду нужны боеспособные идиоты. А Антонин теперь — мебель. Красивая, изуродованная мебель. — Я не... — начал мужчина. — Мне плевать! — Беллатриса вновь рассмеялась. — Честное слово, плевать. Мне даже нравится это. Я бы облизала руки тому, кто сотворил это чудо, — она скосила взгляд на Долохова. — А может, он сам себе это сделал? — внезапно парировал Рудольфус, изучая уродливое лицо. — Зачем мне себе?.. — Затем, что ты псих, — оборвал Рабастан. — Ты способен на любую херню, если она поможет тебе добраться до того, кто тебя бесит. Долохов дёрнулся, но промолчал. Белла обвела взглядом присутствующих. — Рудольфус, разберись. Заставь их не трогать друг друга. Если кто-то тронет — убей обоих. Мне всё равно. — А сыворотка правды? — спросил он в ответ. — Может, проверить девчонку? Беллатриса посмотрела на Пэнси, стоящую в углу с опущенными глазами, и скривилась. — Эту? — усмехнулась она. — Дорогой, сыворотка правды — дорогое удовольствие. Я не собираюсь тратить её на трясущуюся мышь, которая даже палочку толком держать не умеет. Если бы она могла такое сотворить, она бы уже давно сбежала отсюда или убила своего муженька. А она всё ещё здесь и терпит, —  она махнула рукой. — Все вон, кроме девчонки. Когда комната опустела, Беллатриса подошла к Пэнси и взяла её за подбородок. — Ты мне не нравишься, — сказала женщина спокойно. — Ты слишком тихая, слишком послушная. Такие либо действительно пустые, либо очень хитрые. — Я не хит... — начала Паркинсон. — Молчать, — оборвала Белла, — я не спрашиваю, я говорю. Если я что-то узнаю, мы поиграем. Ты не представляешь, как я умею это делать, — она отпустила подбородок и отступила. — Иди. Девушка вышла. В коридоре, когда дверь за ней закрылась, она остановилась, прислонилась к стене и позволила себе дышать. В спальню Рабастана она вернулась к ночи. Он сидел в кресле, пил огневиски прямо из горла и, увидев её, даже не шевельнулся. — Чего хотела Белла? — Проверяла, — ответила девушка, садясь на кровать. — Сказала, что я ей не нравлюсь. — Ты никому не нравишься, — равнодушно бросил Рабастан. — Ложись. Я скоро займусь тобой. Паркинсон кивнула, разделась и легла. Мужчина остался в кресле, глядя в стену и периодически прикладываясь к бутылке. Девушка лежала на спине, глядя в потолок, и слушала, как ругается с эльфами Рудольфус. В кармане халата, аккуратно повешенного на спинку стула, лежал слепок. Рабастан допил бутылку и швырнул её в угол. Стекло разлетелось со звоном. — Сука, — прошептал он. — Долохов — сука. Вы все суки. Пэнси не ответила. Она закрыла глаза и улыбнулась в темноту.