Морозный алый

Прошло две недели с битвы за Хогвартс. Обломки колонн убрали, разбитые окна заколотили досками, кровавые пятна отмыли с каменных полов. Пленников держали в подземельях: Беллатриса, старый Крэбб, Розье, который пытался бежать, но был настигнут в лесу; и ещё с десяток помельче — те, кто не успел аппарировать вслед за своим хозяином. Волан-де-Морт залёг на дно. Никто не знал, где он, никто не слышал о нём ни слова. Метки на руках пленных Пожирателей потускнели, потеряли силу, и те, кого держали в подвалах, то и дело хватались за запястья, чувствуя, как связь с повелителем слабеет с каждым днём. Драко передавал новости через перо: «Отец сказал, что Пожиратели бегут. Те, кто остались, боятся собственной тени. Том слабеет. Я никогда не видел его таким. Мы победим». Гермиона читала эти сообщения и чувствовала, как гул в голове постепенно стихает. Она осталась в Норе. Молли, несмотря на всё, что было, приняла её обратно — может, потому что война почти закончилась, а может, потому что Рон попросил. Девушка не спрашивала. Она просто жила в своей старой комнате, спала на продавленной кровати и каждое утро просыпалась с мыслью, что сегодня — очередной день навстречу свободе. А потом пришло предложение. Кингсли связался с ней через Патронуса, огромная рысь появилась прямо в гостиной. «Мисс Грейнджер, нам нужна ваша помощь. Пленные не разговаривают. Мы пробовали всё, тоннами вливали сыворотку, несколько ПСов откусили себе языки. Я наслышан о ваших возможностях. Жду в Хогвартсе.» Она не хотела. Сначала всё сжалось при одной мысли о том, чтобы снова окунуться в это болото и чувствовать этот пьянящий ужас власти. Но она знала, что должна. В Хогвартсе её встретили как героиню. Но она видела, как отводят глаза те, кто знал о её методах. Как Чжоу отворачивается, когда она проходит мимо, как Финч-Флетчли бледнеет при виде её. Грейнджер не обижалась. А ещё в Хогвартс прибывали гости. Министр магии Болгарии прислал отряд авроров, Министр какой-то африканской страны, название которой Гермиона не могла выговорить, прислал магов в ярких одеждах с необычными палочками и странными амулетами. Они помогали восстанавливать замок, охранять пленников. Мир наконец-то обратил внимание на то, что происходило в Британии, и теперь спешил помочь. Но Гермиону это не волновало. Она спустилась в подвал. Камера Беллатрисы была отдельной — самой дальней, самой тёмной, с усиленными магическими барьерами. Когда девушка вошла, Лестрейндж подняла голову, и даже в полумраке было видно, как её глаза вспыхнули узнаванием. — А, грязнокровка… Пришла полюбоваться на мои страдания? Или хочешь попытать счастье? Она молча подошла ближе. Внутри всё трепетало от пульсирующей ярости, перед глазами пронеслась каждая секунда того кошмара, как Лестрейндж нависала над ней, как вдавливала каблук в палочку, как рвала её волосы. «Даже не думай, дрянь, — истерически рассмеялась Беллатриса, и этот смех резанул по ушам. — И что ты сделаешь теперь?» Гермиона подняла мутный взгляд. Перед глазами стояла та картина — она сама, изуродованная, на холодном полу. А теперь роли поменялись. Белла попыталась встать, но цепи не пустили. Она рванулась, зарычала, плюнула в Грейнджер, и слюна попала на щёку, повисла тягучей нитью. Девушка медленно вытерла лицо, посмотрела на свои пальцы. — Ты скоро умрёшь, — тихо сказала она, наклоняясь. — Но не сейчас. Сначала мы поговорим. — Я ничего не скажу, грязнокровка, — Беллатриса дернулась, цепи звякнули. — Скажешь, — палочка выскользнула из кармана. — Какое проклятие на тебе испробовать? Она наклонилась, схватила пленницу за волосы — так же, как та когда-то схватила её, — и рванула вверх, запрокидывая голову. Лестрейндж зашипела… — Не молчи, — прошептала Гермиона, приближая губы к её уху. — Давай же, открой свой грязный рот. Ты же любишь поговорить, Белла. — Пошла ты... Девушка размахнулась и ударила её по лицу. Грязная голова мотнулась, из разбитой губы потекла кровь. — Невежливо, — заметила Грейнджер. — Я задала вопрос. Лестрейндж сплюнула кровь и посмотрела на неё с резко появившейся ненавистью. — Ты ничего от меня не добьёшься, грязнокровка. Я — правая рука Лорда. Я умру, но не предам. — Правая рука, — в карих глазах появился смешок. — Которая осталась здесь, пока он убежал, поджав хвост? — ЗАМОЛЧИ! — Круцио. Красная вспышка ударила Беллатрису в грудь. Та слабо завыла, тело её выгнулось, цепи загремели. Гермиона держала проклятие еще несколько мгновений, потом отпустила. — Будешь говорить?  — Сдохни. — Круцио. Снова. Белла билась в цепях, её грязные зубы противно стукались друг об друга, но она не кричала. Из носа хлынула кровь, заливая подбородок. Грейнджер отпустила. Наклонилась, взяла её за липкий подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты помнишь, как пытала меня? — прошипела она тихо. — Помнишь, как ты рвала мои волосы, как смеялась, когда я корчилась на полу? Беллатриса гневно смотрела на неё мутными глазами. — Ты умрёшь. Но сначала ты расскажешь мне всё, что знаешь. — Я ничего не скажу... — Скажешь, — она выпрямилась. — Потому что я умею ждать и умею делать больно. Ты меня научила. Гермиона отошла к стене, скрестила руки на груди и приготовилась ждать. Но внутри неё всё дрожало. Она смотрела на Беллатрису, скорчившуюся на полу, и видела себя. Не ту, которая была когда-то, а ту, в которую превращалась сейчас. Крестраж внутри довольно пульсировал, подпитываясь её яростью, и она чувствовала, как граница между «я» и «оно» становится всё тоньше. Ей хотелось ударить снова. Ещё раз. Ещё. Пока эта тварь не перестанет дышать. Остановись. Ты не она. Ты не станешь ею. Но рука с палочкой не опускалась.

***

Спустя три дня непрерывных допросов пленные Пожиратели начали сдаваться один за другим. Крэбб-старший, напуганный до смерти, раскололся первым. Он сидел на табурете в камере, обхватив голову руками, и бормотал так быстро, что Гермиона едва успевала записывать. — Лорд... он сказал, что чувствует, как крестражи горят. Орал, что кто-то уничтожает части его души, что это предательство, что он найдёт и убьёт каждого... Мы не знали, что делать, мы просто стояли и впитывали... Знакомый Розье рассказывал о каких-то ритуалах, которые Лорд планировал провести в Выручай-комнате после того, как объявит себя полноправным хозяином Хогвартса. Что-то про древнюю магию, про возрождение, про силу, которая сделает его бессмертным даже без крестражей. Гермиона слушала и записывала, но половина его слов была бессвязным бредом человека, чей разум не выдерживал плена. Даже мелкие ублюдки, которых брали в лесу, выдали всё, что знали. Кто-то говорил про заложенные ящики с взрывным порошком в заброшенных поместьях, кто-то — про тайные ходы, которые вели из Министерства, кто-то просто плакал и просил пощады. Но Лестрейндж молчала. Девушка приходила к ней каждый день, и каждый день одно и то же. — Доброе утро, Белла, — говорила она, входя. — Сдохни, грязнокровка. Она пробовала всё. Легиллименцию — разум женщины был крепостью, которую ей невозможно было взять. Сыворотку правды — та плевалась ею в лицо, не глотая. Круциатус — она выжимала из себя смех, но не говорила ни слова, а когда боль проходила, нагло смотрела с безумной улыбкой. — Слабо, грязнокровка, — хрипела она. — Слабо! Я терпела пытки почище твоих!   Гермиона начала приносить с собой вещи: обломки палочек, куски ткани, она даже выпросила у Малфоя старую колдографию, на которой Белла была еще молода. — Узнаешь? — спрашивала она, поднося к лицу Беллатрисы её собственную ухмыляющуюся физиономию. — Мы уже пробрались в твой ублюдский дом. — Узнаю, — подавляя удивление, отвечала Белла. — Жаль, не знала о твоем существовании тогда. Насадила бы тебя на свою палочку еще в грязной колыбели.  Грейнджер била её Круциатусом. Час за часом она сидела в этой темнице, и в уши снова и снова ввинчивался истерический смех, от которого она устала больше, чем от молчания.   На пятый день Гермиона пришла с новым заклинанием, которое нашла в книгах Малфой-мэнора. Оно не просто причиняло боль, оно заставляло человека переживать свои самые страшные воспоминания на повторе, усиливая их до предела. — Мемориа долоросо. Беллатриса замерла. Глаза её расширились, из горла вырвался хрип. Она смотрела в пустоту, и по её лицу впервые за все это время покатились слезы. Гермиону позабавило, как пленница забилась и, наконец, начала драть горло. — НЕТ! — орала Лестрейндж. — НЕ НАДО! Я НЕ ХОТЕЛА! ЭТО НЕ Я! ЭТО ОН ЗАСТАВИЛ! Внутри от зрелища, как она корчится в своих забытых кошмарах, поднималось мрачное удовлетворение. Чувствовалось, как рушатся стены, за которыми пряталась эта тварь, и Спустя пару минут Грейнджер отпустила заклинание. — Будешь говорить? Беллатриса подняла на неё мокрые от слёз глаза. И вдруг улыбнулась. — Нет. Не дождёшься, грязнокровка. Гермиона в ярости ударила кулаком по стене, затем развернулась и вышла из камеры, хлопнув дверью. Можно пытать её до смерти, но она умрёт, так и не сказав ни слова. А наутро Беллатрисы не было. Девушка спустилась в подвал, готовясь к очередному бесплодному допросу, и замерла ещё на лестнице. Дверь камеры была распахнута, не открыта, а именно распахнута, словно кто-то вырвал её с корнем. Коридор пах озоном и чем-то сладковатым, приторным, как перезревшие фрукты. Она вбежала внутрь и остановилась. Цепи, которыми Беллатрису приковывали к стене, лежали на полу. Они были сплавлены, оплавлены так, что металл застыл причудливыми каплями. Магические барьеры, которые ставили лучшие авроры, исчезли, словно их никогда и не было. На стене, там, где висели цепи, кровью было выведено: «Скоро увидимся, грязнокровка». Грейнджер прожигала глазами эти слова, внутри неё всё кипело. Кто-то из своих помог ей. Тот, кто мог иметь доступ к подвалам и снять барьеры. Предатель. Снова предатель. Она выбежала из камеры и столкнулась с Кингсли, который уже спешил вниз, разбуженный криками охраны. — Беллатриса сбежала. — Невозможно, — его глаза расширились. — Барьеры... — Кто-то снял их. Кто-то из своих. Они смотрели друг на друга, и в глазах Кингсли читался тот же вопрос, что и у неё: кто?  Бруствер подошёл к разорванным цепям, провёл пальцами по металлу. Лицо его было мрачным. — Магия высокого уровня. Кто-то очень сильный, кто знает защиту Хогвартса изнутри, — он повернулся к Гермионе. — У вас есть мысли? Она смотрела на пустую камеру, и внутри поднимался страх за то, что эта тварь снова на свободе. Ты упустила её. Слабая. Если бы ты не жалела себя, если бы использовала настоящие методы… она бы не ушла. Она зажмурилась, с силой провела ногтями по запястью, оставляя красные полосы. Боль вернула ясность, но ненадолго. В голове уже крутился список тех, кто был в замке в эту ночь. Тех, кто имел доступ к подвалам и кто мог снять барьеры незаметно. Слишком много имён. — Я разберусь. Кингсли хотел что-то добавить, но она уже развернулась и пошла к выходу.

***

Гермиона аппарировала на окраину поместья Лестрейджей, когда солнце уже клонилось к закату. Особняк высился на фоне багрового неба мрачной громадой. Она на ходу проверила, сработало ли оборотное, затем толкнула тяжёлую дверь. Знакомая прихожая, знакомая лестница, знакомый запах жасмина и чего-то горьковатого. Она двинулась в гостиную, откуда пробивался тёплый свет камина. Пэнси сидела в кресле у огня со стопкой бумажек, на которых слабо светились печати Лестрейндж. Когда Паркинсон подняла голову, Грейнджер не смогла скрыть удивления. Подруга выглядела… иначе. Пропала та вечная напряжённость, которая последние месяцы читалась в каждом её движении. Она выглядела, будто была человеком, который всю жизнь ждал удара в спину и наконец понял, что бить не будут. Глаза искрились, губы налились краской, и даже волосы, которые Гермиона всегда видела собранными в тугой узел, свободно падали на плечи. — Ты выглядишь… счастливой, — объявила Грейнджер, и это прозвучало почти как обвинение. — Странно, да? Сама себя не узнаю, — брюнетка встала, подошла к ней и внезапно обняла. Гермиона замерла на секунду, а потом ответила тем же, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Ты… ты как?  — Свободна, — ответила Пэнси, отстраняясь, но не отпуская её рук. — Впервые в жизни я практически свободна. Рабастан мёртв, ты знаешь? Я не чувствую ничего, кроме облегчения. Совсем ничего. Она оглянулась на комнату вокруг них. — Это всё теперь наполовину мое по  наследству, могу продать, могу сжечь, могу оставить себе. И никто, слышишь? Никто не скажет мне ни слова. Грейнджер изумленно смотрела на неё и мысленно радовалась, что школьная Паркинсон возвращается. — Я рада за тебя. Ты заслужила это. — Не заслужила, — покачала головой брюнетка. — Я выстрадала. Это разные вещи. Но хватит о грустном. Зачем ты здесь? Что-то случилось? — Беллатриса сбежала. Кто-то помог ей. Я думала, может, она объявится здесь. Пэнси нахмурилась, и радость в её глазах померкла. — Нет. Я не видела её с битвы в Хогвартсе. Как она сбежала? — Не знаю. Барьеры сняли, цепи разорвали. Это сделал кто-то из своих. — Здесь её нет и, я думаю, она не явится сюда ближайшее время. — А Рудольфус? — бросила Гермиона, глянув в окно. — Он где? Пэнси кивнула в сторону заднего двора. — Там, в саду. Он последнее время сам не свой. После того, как Беллатрису взяли, он будто... рассыпался. Почти не говорит, целыми днями бродит по участку или сидит в своей комнате. Я думаю, у него крыша едет потихоньку. Грейнджер подошла к окну. В сгущающихся сумерках она разглядела одинокую фигуру у старого фонтана, заросшего мхом. Рудольфус стоял неподвижно, глядя в тёмную воду, и даже на расстоянии чувствовалось, что с ним что-то не так. — Мне нужно поговорить с ним. — Только аккуратно. Он никогда не был предсказуем, а сейчас тем более. Гермиона кивнула и вышла в сад. Холодный ветер ударил в лицо, зашелестел сохнущими листьями. Она двинулась к фонтану, но Рудольфус уже исчез. Из-за кустов донёсся грубый голос: — Что тебе надо? Он стоял в тени, почти сливаясь с ней; лицо было мрачным, глаза горели каким-то нехорошим огнём. Грейнджер сжала палочку в кармане. — Где Белла? — спросила она напрямик. Рудольфус усмехнулся. — Белла там, где ей и место. Она всегда возвращается к своему хозяину. К нашему хозяину, — он сделал шаг вперёд, и Гермиона заметила, что в руке у него что-то блестит. Маленький серебряный амулет, который он нервно сжимал, как чётки. — Ты помог ей сбежать? — Я? — он рассмеялся, и смех его был сухим, как треск сучьев. — Я никто. Я просто жду, как и все мы. Жду, когда хозяин вернётся. Или когда придут за мной. Он посмотрел на амулет, разжал пальцы, и девушка успела увидеть, что это был не просто медальон, а Тёмная метка, вырезанная из серебра, инкрустированная чем-то чёрным. Он носил её как икону. Лестрейндж развернулся и, не оглядываясь, ушёл в темноту. Грейнджер осталась одна в холодном саду, глядя на тёмные окна особняка, в которых отражалось алое небо. Внутри неё пульсировала тревога. Она перебирала в голове возможных предателей, и этот список начинал её бесить. Симус — первый, кто приходил на ум. Горячий, импульсивный, с вечной обидой на мир. После гибели Дина он был сам не свой, мог сорваться, мог наделать глупостей. Но Симус совсем не умел врать, когда пытался скрыть правду, это было видно за километр.  Нет, не он. Кто-то из старой гвардии? Многие из тех, кто примкнул к Ордену после падения Министерства, были тёмными лошадками. Их не проверяли годами, они могли быть кем угодно. Но доступ к подвалам Хогвартса имели единицы. Запуганный ребёнок? Под давлением, под угрозой? Таких было полно. Но простой ребёнок не смог бы снять барьеры, поставленные лучшими аврорами. Для этого нужен был опыт, знание магии, доступ. Обычные дети не подходили. Она вернулась в гостиную, где её ждала Пэнси. Та сидела в кресле, сжимая в руках пустую чашку, и смотрела на огонь. — Он знает, где она, — начала Гермиона, опускаясь на диван напротив. — Но не скажет. Пэнси устало вздохнула. — Он всегда был таким. Преданный до безумия. Даже когда... — она запнулась, подбирая слова. — Даже когда она его не замечала, а он всё равно ждал. — Он мог помочь ей сбежать? Паркинсон покачала головой, ставя чашку на столик. — Не думаю. Он стал слишком слаб и физически, и магически после того, как Рабастана убили, а её взяли в плен. Кто-то другой снял барьеры.

***

Грейнджер сидела в библиотеке Малфой-мэнора, уставившись в одну точку, и чувствовала, как от бессилия сводит зубы. Дверь распахнулась без стука. — О, смотри-ка, Теодор, наша душка всё ещё пытается решить загадку в одиночку, — раздался насмешливый голос Драко.  — Благородно, — подхватил Нотт, входя следом. Он плюхнулся в кресло напротив, закинул ноги на стол и уставился на неё с кривой ухмылкой. — Ты хоть продвинулась? Гермиона раздражённо захлопнула книгу. — В чем дело? Драко подошёл ближе, опёрся о спинку её кресла.  — Мы пришли с подарком. — Знаешь, что общего между нами, лабораторией Гринграссов и одним глупым предателем? Девушка напряглась и в непонимании подняла брови. — Что? — То, что мы сейчас можем сделать очень весёлую аппарицию, — Драко самодовольно наклонился ниже. Гермиона аппарировала к особняку быстрее, чем парни смогли среагировать. Влила в себя оборотное и зашла на территорию. Тихо обошла зал, поднялась наверх и прислушалась. Где-то за спиной был приглушенный стук. Она последовала за звуком, после чего увидела приоткрытую дверь лаборатории Альфреда. Здесь пахло зельями, травами и тухлятиной. За стеллажами с ингредиентами прозвучал очередной стук. Она обогнула высокий шкаф и замерла. Эрни Макмиллан стоял у стола, перебирая какие-то склянки. Он был в дорогой мантии, выглядел как человек, который копошился в чужих вещах, имея на это право. На его лице застыло выражение сосредоточенной важности. Гермиона смотрела на него и не верила своим глазам. Как ты посмел?.. Она вышла из тени, и её шаги гулко разнеслись по лаборатории. Эрни вздрогнул, обернулся, и его лицо вытянулось. — Здравствуй?.. — голос дрогнул от удивления. — Кто ты? Ты... ты что здесь делаешь? Она не ответила. Подошла ближе, рассматривая его с научным интересом. Эрни под её взглядом заметно нервничал: дёргался кадык, бегали глаза, пальцы теребили край мантии. — Я... я просто помогаю Гринграссу с ингредиентами, — залепетал он, и в его голосе послышались нотки гордости. — Он взял меня к себе, знаешь, я хорошо разбираюсь в зельях… да и не только в них. Это всегда было моим талантом. В Ордене это не пригодится, а здесь... Он осёкся, будто сказал лишнее. Гермиона молчала, и от этого молчания Эрни становилось всё неуютнее. — Я — Амаранта Нотт, — озвучила она без эмоций. — Амаранта? — повторил он, пытаясь поймать её взгляд. — Я... я всё правильно делаю, да? Она шагнула к нему вплотную, отчего он замер, но не отшатнулся. В его глазах читалось желание одобрения. — Что заставило тебя? — спросила она почти ласково. Эрни выдохнул с облегчением, ему явно не терпелось выговориться и завести новое знакомство. — Я хочу помогать настоящему делу, — заговорил он торопливо, захлёбываясь словами. — Противники Лорда... они вечно говорят, говорят, говорят. Собираются, обсуждают планы, а потом ничего не делают. А вы... у вас есть сила, — он подался вперёд, понижая голос. — Беллатриса давно обещала мне место. Я буду нужен, я принёс клятву. — Клятву, — эхом отозвалась Гермиона. — Да. Я буду верен Пожирателям смерти до конца, — он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде горела фанатичная убеждённость. — Ты понимаешь меня. Мы можем... мы можем вместе построить новый мир.  — Ты предал их, — перебила Гермиона. Эрни замер. — Я не предал, — сказал он глухо. — Я просто... понял, на чьей стороне правда. Лорд силён. Он победит. А те, кто с ним... они получат всё. А те, кто против... — Что ты сделал? — Я... — он запнулся, но желание выговориться, поделиться своей значимостью пересилило осторожность. — Я помог Беллатрисе. Не я снимал барьеры, нет, я не настолько сильный. Но я... я рассказал ей про слабые места в охране. Я сказал, когда смена караула. Я... я был полезен. Он смотрел на неё с надеждой, как собака, которая ждёт похвалы. Грейнджер же смотрела на него с раздражением. Этот мальчишка несколько месяцев набирался силы и знаний, чтобы продать всех за обещание значимости. Он, видимо, считал, что его трусость назовут преданностью. Убей его. Это будет легко. — Ты идиот, — бросила она резко. — Настоящий, конченый идиот. Он замер. В его глазах засветилось недоумение, потом обида. — Но... я думал... Ты же... — Я ничего тебе не должна, — оборвала она. — И запомни: не все, кто носит маску, носят её добровольно. Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь.  — Амаранта! — окликнул он, и в голосе его послышалась паника. — Амаранта, подожди! Ты... ты не скажешь? Ты не... Она остановилась на пороге, не оборачиваясь. — Будешь делать то, что я скажу, — сказала она холодно. — Будешь докладывать мне всё, что узнаешь о планах Беллатрисы и тех, кто остался. Будешь вести себя так, будто ничего не случилось. А если я узнаю, что ты кому-то сказал хоть слово... Она достала палочку, и в тусклом свете лаборатории её тень на стене показалась огромной. — Я не Беллатриса, — добавила она. — Я не буду пытать тебя днями. Я просто сотру тебя в пыль. И никто не найдёт даже воспоминаний о тебе. Она вышла в коридор, чувствуя, как внутри всё кипит. Ей хотелось вернуться, схватить его за горло и вытрясти из него каждую деталь. Но она знала: живого предателя использовать легче, чем мёртвого. Эрни будет думать, что нашёл союзника, и когда Беллатриса или кто-то из затаившихся Пожирателей снова выйдут на связь, он приведёт их прямо к ней. Снаружи, в тени особняка, её ждали Малфой и Нотт. Они видели, как она вышла, и по её лицу поняли всё. — Ну? — спросил Теодор, поигрывая палочкой. — Эрни Макмиллан, — коротко ответила Гермиона. — Хотел быть нужным. Идиот продал всех за обещание места. Драко присвистнул. — А мы-то гадали. А он, оказывается, просто хотел быть важным, — он покачал головой. — И что теперь? — Теперь, — Гермиона посмотрела на тёмное небо, — мы будем следить. Он будет под контролем, пусть думает, что нашёл союзника во мне. Информация от него может пригодиться. Теодор усмехнулся. — А ты жестокая, Грейнджер. — Нет, — она посмотрела на тёмное небо, где уже зажигались первые звёзды. — Я просто устала быть доброй. — Он был в Ордене, — тихо сказал Драко, и в его голосе прозвучало легкое удивление. — В школе мы учились вместе. Я никогда не думал, что он способен на такое. — Любой способен, — ответила Гермиона. — Если достаточно захотеть быть нужным. Тео кивнул, задумчиво глядя в сторону особняка. — Знаешь, что самое смешное? Он думает, что делает правильный выбор. Что Пожиратели — это сила. А на самом деле он просто трус, который боится оказаться на стороне проигравших. — Мы ещё не выиграли, — напомнила Гермиона. — Кто «мы», Грейнджер?