Пыль

Глава 4.

Что за приступы лунатизма, подумала Оливия, громко дыша. На дрожащих ногах она встала, опираясь на колени руками, продолжая всматриваться в темноту. В доме выключен свет, а по ощущениям — давно за полночь, отчего тогда ей кажется эта дверь самым тёмным пятном? Как шкаф в детской, с затаившимися монстрами. Напомнив себе о взрослом возрасте и что налоги куда хуже детских страшилок, Оливия совсем неискренне хохотнула, обозвав себя бестолковой трусихой. Да, давай ещё от дверей шарахаться, очень подходит для человека на третьем десятке лет. — Тупица, — Оливия хлопнула себя по ноге. — Дорогая, выпей успокоительного и баиньки, нервы здоровее никого не сделали, вот и лунатить начала. Кошмар… Цокнув языком, она шмыгнула к себе в комнату, с трудом распутав кокон одеяла, торопясь им укрыться. Пошутили и хватит, а ведь в самом деле какого черта это было? Бессонницей она не страдала ранее, в хождениях по дому по ночам ловилась только у холодильника. Перенервничала, видимо, вот и стояла у комнаты Бетани, которую обходила всё время. Завтра (сегодня?) следует наведаться туда и разобрать её вещи: лучше уж безликая комната, чем полная грустной памяти. Признаться, туда её совсем не тянуло, и Оливия не стремилась избавиться от всего принадлежащего сестре. Если Анжела согласится, то лучше отдать кое-какую одежду в помощь тем, кому это нужно. Мысли снова возвращались к сестре, и Оливия достала телефон из-под подушки, включив на ютубе смешные видео про котиков. Да, котики спасут мир.

***

Она дала себе сутки. Столько Оливия провела в своей комнате, почти не двигаясь. Спала, просыпалась, и снова засыпала. Всё в доме пахло знакомым и чужим одновременно. Вот она здесь, в комнате, где прожито детство и юность. А за стеной пусто. На улице рано темнело и день прошёл так быстро, что осталась только ночь. А как все знают, это самое лучшее время для худших мыслей. Оливия спустилась на кухню только к следующему полудню, когда стало легче. Анжелы дома не было и решив обсудить с ней разбор вещей по приходу, она сделала себе полную тарелку тостов и огромную кружку кофе. Да здравствует кофеин и дофамин. Закутав ноги в плед, она прожевала тост без аппетита. Одна в этом доме она не оставалась уже очень давно. Если днём он казался ей немного уютнее, чем ночью, сейчас для неё он стал ещё более чужим. Либо она себе накрутила эти странные мысли, но чем больше времени она находится здесь, тем быстрее хочется собрать свои вещи и уйти отсюда. Вот только и уйти то некуда. Оливия задумалась, а если решиться неожиданно навестить Миранду? Нет, та наверняка на работе и этот вариант остаётся только на вечернее время и всё же надо зайти в гости к подруге, с которой они не виделись несколько лет. Работая в частной школе преподавателем корейского языка, от своих занятий Оливия смогла взять перерыв, благо сейчас век интернета, и она может высылать задания ученикам через электронную почту. Дети пусть у неё смышлёные и воспитанные, спрашивать не будут, почему они перешли на онлайн-занятия, однако она и сама не хочет работать во время сумбура в голове. С любой стороны, решение ей не нравилось. Отвлечься она не может и одновременно не в силах высиживать время до конца дня в доме. Мама сейчас задерживалась в их магазине разной бытовой всячины и не говорила о времени своего возвращения и измученная от бесконечных часов одной, Оливия решилась на прогулку за продуктами и по приходу приготовить ужин – скромная трапеза на почти десять человек опустошила их холодильник. Обрадовавшись от возможности выйти из до оскомины надоевших стен, Оливия скинула согретый плед и выбрав вещи, которым не требовалась глажка (точнее, не так сильно так остальным), быстро натянула тонкий свитер и светлые мягкие штаны. Одежда, в которой она была на кладбище, ворохом оставленная на стуле, лежала тёмным пятном, выделявшимся среди светлой мебели. Она брезгливо взяла её в руки — ей мерещился запах сырой земли, веявший от ткани. Нужно отстирать вещи поскорее и упаковать на самое дно. Её наполовину разобранный чемодан показывал всю суть её пребывания: не было смысла разбирать его полностью, когда едва ли не зачёркиваешь дни до возвращения. Ни больше, ни меньше. Здесь не хочется обживаться и привыкать. На улице Оливия вытянув губы, подула перед собой — пар тут же подтвердил её опасения насчёт холода. И ладно, лучше она предпочтёт замёрзнуть здесь, чем сидеть под одеялом и понемногу чахнуть дома. Полчаса неторопливой прогулки и вот она — цивилизация. Набрав в тележку необходимый минимум для спасения себя от голодной смерти, Оливия остановилась у кондитерского отдела, раздумывая сможет ли она донести ещё и чизкейк, слишком вкусно выглядящий для одиночества на витрине. Самое то для дуэта с какао в той очаровательной кружке, которую она выбрала до этого. Шоколадная драгоценность опустилась рядом с хлебом и, покатив тележку дальше, Оливия заметила девушку, смотревшую на неё. В этом городишке возможно не встретить никого из знакомых за целый день? — Я стою и думаю, ты ли это, — сказала Сьюзи, когда они поравнялись. — Привет. — Привет, — из вежливости улыбнулась Оливия, останавливая тележку. Сьюзи была из параллельного класса: невысокой блондинкой со вьющимися волосами до плеч и тонкими губами. В школьные времена они неплохо общались, даже имели общую компанию, с которой можно вспомнить несколько особо весёлых попоек. Времена учебы в школе прошли для Оливии хорошо, но без трепетных воспоминаний и стремления видеться с одноклассниками после выпуска. — Рада, что не обозналась, — захихикала Сьюзи. — Погостить приехала на праздники? А на встречу выпускников так ни разу и не явилась, — закончила она с укором. — Редко бываю здесь, — ответила Оливия. — И нет, не на праздники, — и добавила, предугадывая её интерес, — по семейным... делам. — Надолго? Как поживаешь вообще? После школы и слышно ничего не было, только слухи и были. Понятно, что ей хотелось подробностей, а учитывая её болтливую натуру и собственное нежелание продолжать общение, Оливия ограничилась коротким «всё хорошо». Неестественное любопытство Сьюзи выдало её и наверняка все в городе знают о Бетани. Не часто человек заканчивает суицидом в психиатрической больнице, разжигая интерес местных. Пока она кивала, стараясь не вывалить на неё все рвущиеся вопросы, имея хоть какие-то приличия, Оливия придумывала повод поскорее распрощаться и съесть наконец-то десерт, от рандеву с которым её отвлекают. Повод нашёлся самостоятельно, когда молодой мужчина подошёл к ним, держа на руках мальчика. Оказалось, Сьюзи замужем и растит сына, которому скоро исполнится три года, что ребенок и показал своими маленькими пальчиками. Общение с детьми, что в школе, что в жизни давалось Оливии с радостью и она умилилась, как забавно и сосредоточенно тот считал свой возраст, торжественно подняв руку повыше. Похвалив малыша за его умения, Сьюзи трогательно прижала его к себе, забирая у мужа и на этом неожиданная встреча одноклассников закончилась обещанием обязательно встретиться, в чём Оливия засомневалась. Забрав покупки в бумажном пакете, она побрела по тротуару, согревшись в магазине и снова ёжась от контраста тепла и морозного ветра. Анжела пришла в момент распаковки и явлению миру десерта в упаковке, мило украшенной белой лентой. — Кофе? — предложила Оливия, видя её раскрасневшееся лицо. — Я думала ты будешь раньше. — Ага, — бодро ответила Анжела, растирая холодные ладони. — Кое-как доехала до автомастерской, оставила машину до четверга, надеюсь починят. Замёрзла ужасно, неужели зима решила начаться уже сейчас? — Сама хотела бы знать, пока дошла до магазина, думала покроюсь инеем. Кстати, встретила знакомую со школы, может помнишь Сьюзи? — Рыженькая такая? — спросила Анжела, поддернув рукава свитера. чтобы вымыть руки. — Нет, блондинка, у неё ещё мама парикмахер. — Вспоминаю, — мать задумалась, — Хелен, кажется. Или Маргарет. Да, поняла, вижу её иногда с мужем и ребёнком, всегда здоровается со мной и спрашивает о тебе. — Правда? Очень мило, — Оливия даже растерялась немного, узнав, что она всё ещё небезразлична одноклассникам. Она пододвинула вкусно пахнущую кружку к ней поближе, вместе с чизкейком, и оценила готовность матери к разговору, дожидаясь, пока та закончит историю о рабочем дне. — Пока я здесь, хотела предложить разобрать вещи Бет, — сказала Оливия и заметила дрогнувшую в руке Анжелы вилку. — Вещи? — повторила Анжела глухо. Её настроение сразу стало мрачнее. Кивнув, Оливия убрала недопитый кофе и приобняла мать за плечи, негромко спросив: — Пойдёшь со мной? Или я могу сама, если хочешь. Ей подумалось, а не торопится ли она с этим? Возможно, матери кажется это грубым, раз спустя пару дней после похорон она рвётся опустошить комнату Бетани. Оливия отругала себя за пренебрежение, но в её намерениях только помочь, ведь это и так предстоит сделать. Она не стремится избавиться от вещей сестры и посчитала правильным и нужным убрать их. Не стоит продлевать агонию, если она и так в своей наивысшей точке. Оливия не хотела, чтобы её поняли неправильно и добавила: — Я не хочу выкидывать их, если ты вдруг думаешь так. Ты плохо спишь, находишься среди воспоминаний, и я не хочу оставлять тебя одну, когда ты решишься зайти в её комнату. — Я, — начала Анжела и часто заморгала, удерживая слёзы, — не думаю, что смогу сделать это сейчас, да и вообще не знаю когда. Даже зайти в комнату Бетти не смогу, куда там трогать что-то. — Хорошо, — Оливия погладила её руку, — прости за это. Анжела промолчала и, убрав ладонь, вытерла уголки глаз. Оливия, раскаиваясь, не знала куда деться от этих слёз и посмотрела на свои пальцы, до этого касавшихся её руки. По правде, этот жест её задел и к противному чувству вины добавилась обида. Так неприятны её прикосновения? Оливия тоже молчала и ей очень хотелось закрыть уши, только бы избавиться от этого плача. Теперь и ей захотелось плакать. Вот только от чего именно: обида или грусть? Сказать любое слово сейчас, она посчитала нелепым, это будет либо наигранно-оптимистичным или наоборот, отправит слёзы матери на новый заход. Ей невыносимо захотелось забыть этот разговор, покаяться в собственной чёрствости и оправдать стыд, жгущий сердце. Выходит, она пренебрегла чувствами матери, и пусть вели её благие намерения, итог был печальный для них обеих. Что для одного стремление к облегчению боли, для другого оказывается её усугублением. Оливия опасалась склонность матери к лелеянию прошлого и честно хотела избавить её от увязания в нём. Беттани и так не жила полноценно здесь последний год, вот почему её комната давно ей не принадлежит. Вытерев непрекращающиеся слёзы, Анжела оставила Оливию одну, саму готовую расплакаться. Разрывая бумажную салфетку на кусочки, она собрала небольшую пирамиду, монотонно подкидывая новые клочки. Дом снова наполнился тишиной и слезами. До конца вечера Анжела не выходила из спальни и пересеклись они только перед сном, когда Оливия, предпочтя не оставаться у себя, смотрела телевизор в гостиной. Пересмотр старых фильмов с хорошо уже знакомым сюжетом и ей, как человеку любопытному, часто трудно не промотать на конец, узнавая разгадку интриги. Известный конец позволял ей насладиться самим сюжетом, а не трепать подушку, когда так хочется узнать развязку. Заметив Анжелу, спускающуюся по лестнице, Оливия поставила фильм на паузу, наблюдая за ней. — Думала ты уже спишь, — сказала Анжела, и Оливия, и в самом деле чувствуя приятную сонливость, мотнула головой. — Пригрелась, но ещё держусь, — ответила она, не заметив сердитости или обиды в голосе матери. Слишком явной, по крайней мере. Хорошо, что она сама начала разговор, это помогло Оливии успокоиться и перестать возвращаться к их разговору и придумывать реплики, при которых она могла не выглядеть такой жалкой. — Я сама ложусь в эти дни рано, погода совсем сонная, хотела отоспаться, а в итоге подскакиваю и вылёживаю в кровати хотя бы до восьми, — Анжела ушла на кухню и, включив чайник, уже громче, заглушая шум от вскипающей воды, продолжила, — тебе тоже надо ложиться отдыхать, бывает просыпаюсь и слышу, как ты ходишь, вот думаю, нужно снотворное, да только после него весь день вялый. Оливия смутилась, вспоминая свои бдения посреди ночи. Пора и ей таблетки попить. Шум колёс по асфальту они не услышали и поэтому обе вздрогнули, когда на улице коротко просигналили два раза. Оливия переглянулась с Анжелой и услышав от неё, что та никого не ждёт, осторожно отодвинула занавеску, рассматривая за окном подъехавшую машину. На улице начало темнеть и яркие фары не давали понять, кто за рулём. Но кому ещё мог принадлежать черный Шевроле, если не ему? — Лиам, — пробормотала Оливия, отодвигая занавеску больше и наблюдая, как он выходит из машины. — Я выйду сама, на улице холодно, поэтому останься. Анжела с любопытством пыталась разглядеть происходящее за окном, пихая плечом Оливию, и они будто две сплетницы из карикатуры, сидели в своей импровизированной засаде. Накинув куртку, Оливия, не застёгивая её, заторопилась к Лиаму, думая, почему он здесь. Она вышла на улицу в тот момент, когда он уже стоял на пороге с пакетом в руках, прижимая его к груди. — Извиняюсь за внезапность, — сказал он, указывая на свою ношу, — я подумал и привёз вам немного продуктов. Знаю, Анжела сказала, у вас неполадки с машиной, поэтому решил заехать сам. У вас были многие из родственников, всё-таки ужин на столько человек вас оставил без продуктов. Лиам говорил торопливо и смущённо, обращаясь больше к пакету, чем к ней, растеряно стоящей у открытой двери. — Я уже закупилась, не нужно было, — и напрягшись, Оливия выдавила из себя благодарность, — но всё равно спасибо. Все тот же заботливый Лиам, внимательный к другим. Наверняка он понял всё, увидев пусть и не толпу людей в их доме, но у них явно не хранилось запасов больше, чем на проживающих. Вот только было ли это заботой, на самом деле. Оливия знала, какой пугающей она может быть, гранича с настойчивой одержимостью. Она протянула руки к пакету, но Лиам увернулся и не дал ей этого, вытер ноги о коврик и только тогда зашёл. Анжела тут же выпорхнула из гостиной, с умилением ожидая, пока он отставит обувь с прохода и несмотря на продукты, мешающие обнять его крепче, коротко поцеловала Лиама в щеку. — Спасибо, Лиам, дорогой, — щебетала она, держа его за локоть и потянув на кухню. — Ты с работы? — Ага, — Лиам приподнял пакет, начавший съезжать вниз и покорно пошёл за Анжелой, воспевающей его доброту, в то время как Оливия смотрела на всю эту картину, недоумевая с матери, ворковавшей рядом. Не торопясь, она побрела следом, наблюдая за Лиамом, усаженным на стул и неловко отказывающимся от кофе и печенья, которые перед ним поставили, как и перед самим фактом их употребления. — Твоя мать очень любезная, но я не люблю овсяные печенья, — сказал он так тихо, чтобы Анжела, наполняющая ему кружку у плиты, их не услышала. — Мне стыдно самому сказать, давай ты. Оливия подняла на него взгляд и не выдержав их переглядок, отвернулась, но Лиам заставил её повернуться к нему снова, наклонившись к её уху, закрывая ладонью губы. — Скажи ей, — шепот опалил ухо. — Сам говори, уже взрослый, — прошипела она, убирая его руку и замечая Анжелу, обернувшуюся на них. Его поведение, его касания, словно он смел вести себя так с ней, вызывало раздражение и только его взгляд, добрый и жалостливый, убеждал Оливию в честности. Ей нравились его глаза. Унаследованная от дедушки, азиатская кровь подарила ему красивые черты, похожие на лисьи. Глубокий карий цвет, мягко подчёркнутый ресницами. Вьющиеся кудри, удивительно кажущиеся изящными завитками, но Оливия знала, какие они непослушные. Лиам выглядел раздосадованным и положил руки на стол, показывая смирение перед блюдцем. Оливия подтолкнула к нему печенья, ближе к большой кружке. К слову, которую она себе сегодня купила. Лиам, держащий кружку, со снежинками и снеговиками среди сугробов, смотрелся забавно, поморщившись от большого глотка горячего кофе и Оливия усмехнулась, когда он вытащил кончик обожжённого языка. — Может льда? — предложила она, вставая к холодильнику — быстрей допьет, значит уйдёт в закат тоже быстрее. — А то бинтовать будем, а мои навыки не так хороши. — Приходи к нам на работу в ветклинику, — Лиам дёрнул рукав, показывая лейкопластырь в районе запястной косточки. Морщился он не только от горячего напитка, а от боли в руке. — Тебя научат быстро после пары таких же пациентов. — Скажи, что это не лишай, — скривилась Оливия, рассматривая белый лейкопластырь, не скрывавший полностью красноту. — Смотрится не очень и… болезненно. — Оливия, — возмутилась Анжела, потянувшись через стол и разглядывая лейкопластырь, — кошмарные манеры. У Лиама и так рука болит, а ты ещё и шутишь над этим. — Болит у того котика, или кто там был, не знаю. Самое лёгкое из испытаний, для которого это измерение температуры через отверстие, для этого не предназначенное, — Оливия положила три кубика льда в кружку Лиама, грустя от невозможности швырнуть их в него. Не страшно, ещё есть вариант насыпать соль ему в кружку, надо только отвлечь. — Невозможно просто, как этот ребёнок может говорить такие вещи, — сказала Анжела, цокая. — Не слушай её, эта язва и слова хорошего не скажет. — Я привык к этому, — улыбнулся Лиам, опуская рукав. — И к укусам тоже. Сегодня вот попался особенно прожорливый доберман, успевший съесть хозяйский носок и прежде, чем подействовал наркоз — заел его моей рукой. К чему это он привык, подумала Оливия, засмотревшись на место укуса под тканью. К её характеру, травмам или градусникам в задницах котов? Пластырь был большой, наверняка его хорошо укусили, и она замешкалась, сомневаясь надо ли предложить ему свежий. На рот, к примеру. Её опередила Анжела, предложив его сменить и к разочарованию Оливии, собственная идея осталась только в мыслях. — Меня обработали на работе, не думаю, что начну плеваться пеной, — Лиам знал, где висят часы у них на кухне, быстро посмотрев на стрелки и добавил, — дома перемотаю уже, у меня аптечный склад собрался за время в клинике. Она обратила на его слова внимание — Лиам сказал об этом в единственном числе, значит ему некому помочь. Неужели не нашлось претендентки или, о боже, он же не хранит целибат после их расставания? Тут она бы посмеялась с шутки, где Лиам сидит в серых обносках монаха в башне до небес, и храбрые и одинокие девы борются с драконом за счастье обладать таким экземпляром. Бегите дамы, лучше выберите дракона! — Командуйте, пациент, — Анжела встала перед Лиамом, открывая крышку и доставая бинт, и вату с антисептиком. Она села на стул рядом и осторожно снимала лейкопластырь, разволновавшись, когда он прилип к уже взявшейся корочкой ране, постепенно смачивая хлоргексидином, чтобы было легче. Так Анжела делала детям в детстве, полном ссадин и беготни по дому, ругаясь на детей, устраивавшим по дому соревнования спуска по перилам или, к примеру, сражения на выбивалках ковров. Если родители боятся за мальчиков с их играми, у них не было таких девочек, говорила мать, охая при виде новых ссадин. Анжела ватной палочкой обработала края укуса: все выглядело неплохо, она зря переживала и представляла обглоданную руку. Да, неровно рассечённая кожа воспалилась и немного опухла, оно и понятно, но не смертельно. Лиам терпел, резко вздохнув лишь раз на моменте окончательного расставания пластыря с царапинами от клыков. — Помнишь, как ты решил поразить Оливию ездой на велосипеде без рук, — Анжела принялась забалтывать его, наклонившись над раной и только поэтому не заметив закатившую глаза дочь. — Все это так напоминает ваше детство, — она легко улыбнулась. — Вот здесь подержи, я забинтую… отлично. — Помню, конечно, — Лиам послушно прижал пальцы, где нужно. — Позорная история номер тысяча пятьсот шесть в моей жизни. — он уныло опустил голову. — У меня шрам на коленке остался. Впечатлил так впечатлил. — На этом ваши процедуры закончены, — Анжела кивнула и с улыбкой завязала двойной узелок на бинте. — С вас триста баксов, — добавила Оливия и округлила глаза, когда мать на неё шикнула. — Да что? Я шучу. Почти. — Шутки эти твои… — начала злиться Анжела, вставая, чтобы убрать всё ненужное в аптечку. — Спокойно, Доктор Зло, я раскаиваюсь. — Ты ей веришь? — Анжела повернулась к Лиаму и дождавшись его предательского «не-а», встала, чтобы шлёпнуть её по плечу. Увернувшись, Оливия отошла подальше от матери, игнорируя её призывы к совести. Пользуясь тем, что Анжела ушла вернуть аптечку в шкафчик, она прислушалась к звукам и услышав шаги по лестнице, повернулась к Лиаму. — Еще раз благодарю за визит, но он вроде как затянулся, — Оливия сложила руки на груди. — Я еще не допил свой кофе, — Лиам салютовал ей своей кружкой и на предложение «завернуть с собой», счастливее не стал. Оливии понадобилось семь быстрых шагов, чтобы хлопнуть по столу, отчего блюдце с нетронутым печеньем подпрыгнуло. Разгон от раздражения до злобы был недолгим. — Я серьёзно, — процедила она, нависая над ним. — Заметно, — Лиам медленно отпил из кружки и со стуком поставил её на стол. — Хорошо, я ухожу, — медленно вставая, он посмотрел на её подбородок, губы, затем в глаза, когда их лица на секунду оказались рядом. Оливия выпрямилась и неприятное чувство от этого взгляда, безэмоционального и внимательного, в животе стало так холодно, словно вместо горячего какао она выпила растопленного снега. — Может ещё кофе? — напомнила о себе вернувшаяся Анжела, в дверях наблюдая за ними. Оливия обернулась на неё, быстро отодвигаясь от Лиама, который теперь выглядел немного раздосадованным. Видимо ему понравилось их близость, и его улыбка, натянутая для Анжелы, выглядела немного неестественной, скорее «дежурной». Оливия ведь тоже знала его, как и он её. Неужели за столько времени Лиам в ней всё ещё заинтересован? У него нет возлюбленной или чего-то более серьёзного? Он ни разу не намекнул о своих отношениях, явился на похороны один и очевидно не торопился домой, рассиживаясь тут, попивая кофе. Лиам задвинул стул и от новой порции напитка вежливо отказался, говоря, что ему следует спешить домой, и его там ждут с упаковкой корма. — Мой кот, — пояснил он, видя любопытство Анжелы, Оливия же сохраняла скучающий вид, воображая пару хороших пинков под зад засидевшемуся гостю. — Самый голодный во всём мире, надеюсь он ещё не вскрыл дверь холодильника, в попытке добраться до заветной еды. — Умный котик, — улыбнулась мама, тоже неравнодушная к животным. Лиам подтвердил это и показал фотографию, где два кота, сидели рядом, перемазанные разбитыми яйцами, среди разбросанного содержимого холодильника. Один из них был рыжий, упитанный и пушистый, а другой серый и худой, умывающийся лапой. Если тебя не радуют фотографии с котами — ты лишён сердца, думала Оливия, пусть и недовольная опять затянувшимся прощанием с Лиамом. Анжела специально находит повод его удержать?! У них из питомцев был когда-то попугай, распевавший песни Бритни Спирс и знавший несколько фраз по типу «люблю тебя» и «чмок». Особенной заслугой Цыпы было его нечёткое «мазафака», надо которым Лили и Бетани старались почти месяц. — Эмбер, — Лиам показал на рыжего кота, — я нашёл его у нашей клиники почти год назад, под Рождество, вот и прижился у меня. — А второй? — Анжела прищурилась, рассматривая дисплей. — Второго, уже полугодовалым принесли на усыпление, — Лиам сказал это с отвращением, — когда заводчики не смогли его продать, а второй кот был им ни к чему. По породе у него, как они сказали «брак», вот и я его оставил, а потом нашёл ему хорошую семью. Оливия сжала зубы, недоумевая как можно быть такими отморозками. Она хотела выразить своё недовольство этими людьми, и только стоящая рядом мать удержала её от этого. — Да-да, — покивал Лиам, с грустью в голосе, — вот поэтому я и работаю с животными, а не с людьми. С ними проще, они помнят, как и хорошее, так и плохое, но прежде всего доброту и всегда готовы простить и заново полюбить человека, — он замолчал, вздыхая. — Ладно, я уже действительно переживаю за свои ботинки. — Спасибо, что заглянул к нам и не забыл, — Анжела обняла его, провожая его к двери. — Был только рад, — Лиам застенчиво потёр нос, и уже в дверях обернулся, растеряно переступив с ноги на ногу. — Я же забыл про ещё пакет. — Да ладно тебе, иначе у нашего холодильника будет шок от такого количества еды, — отмахнулась Оливия, придерживая дверь рукой. «Изыди уже, Сатана!» — Ни я, ни мой кот такое не ест, поэтому хочешь не хочешь, купил я его тебе. Лиам выделил «тебе», и Оливия начала подозревать, что он так заранее и хотел, и вовсе не забыл тот пакет случайно. Он хочет, чтобы она пошла за ним? Мать подтолкнула её, протягивая куртку, отправляя следом, но Оливия отказалась, говоря «я туда и обратно, не нужно». Растягивать их прощание она не собиралась и поэтому не стала полностью обувать кроссовки, нещадно стаптывая им задники. В груди всё тоскливо сжималось от легкой тревоги. Лиам дошёл до машины и, заглянув на заднее сиденье, протянул ей вкусно пахнущий пакет. — Фейхоа, — тут же поняла Оливия, не утерпела, манимая любопытством, зашуршала пакетом. — Спасибо, — пересилив себя, она решилась на благодарность. — Помню, что любишь. — Я тронута, а теперь давай уже прощаться, — с нажимом сказала замерзающая Оливия, разворачиваясь к двери. — Я с трепетом храню воспоминания о тебе. А ты? — спросил Лиам, испугавшись, что дверь захлопнется быстрее, чем он спросит. — Или хотела бы забыть? Разговор какой-то странный стал, подумала Оливия. Тебе чего надо, парень? — Нет, Лиам, о тебе я помнила, — не сомневаясь, честно ответила она, разглядывая эмблему магазина на пакете. Ей не хотелось в этом момент смотреть на Лиама. — Часто думала… о, так много, ты наверняка будешь польщен. Благодаря этому я помню, почему мы не вместе и что мы с тобой натворили. Лиам тоже принялся разглядывать пакет, и пусть ни тело, лицо его не показывало мыслей, Оливия почувствовала отстранённость в нём. А чего ты ждал, милый? Каких ответов? — Вот как, — Лиам взъерошил волосы на затылке. — Думаю это не самый плохой ответ для меня. — Не хочешь завтра кофе попить? — выдал он, отрывая взгляд от пакета. Да ты не знаешь, что такое отступление, парень! — Завтра я… — Оливия нахмурилась, перебирая в мыслях убедительную ложь. — Мне… — Не придумала причины для отказа? — Лиам перебил её и рассмеялся, опираясь спиной о машину. — Тогда не буду врать и скажу, что мне даже ничего не надо придумывать. Нет, не хочу. — Я тебе не свидание предлагаю, а свою неоценимую компанию, — улыбнулся Лиам. — Мне кажется, что здесь, — он развёл руками, неопределённо показывая пустоту, — тебе неуютно. Неуютно? Этим словом трудно показать всё то, что она здесь чувствовала. — Не понимаю, отчего ты решил, что с тобой мне резко станет уютнее. Не надо, Лиам, я приехала к маме и мне не нужны лишние тревоги. Уходи, прошу. Лиам замолчал, опустив глаза. Кусая щеку, он боролся за воздух, который его покинул. — Хорошо, — наконец сказал он с сухостью в голосе. — Не мёрзни, заходи скорее. Оливия ушла, не обернувшись и только услышав, как машина отъехала, смогла успокоиться, прислонившись плечом к стене.