Е10

      Это было первое февраля, когда жизнь тихого и нелюдимого студента экономического факультета, Мин Юнги, изменилась полностью и бесповоротно. Но из-за чего? Был ли тому виной до мурашек обаятельный врач, сидевший рядом с его больничной койкой и улыбавшийся самой милой улыбкой на свете, или диагноз, поставленный им и записанный в карточке, которую он держал в руках? В любом случае, Юнги начинал сомневаться в смысле своей жизни, слушая его объяснения и ничего не понимая.       — …поэтому вам нужно будет тщательно следить за тем, что вы едите, важно, чтобы количество углеводов не превышало установленное значение, понимаете?       Врач поднял взгляд от карточки и улыбнулся глупому выражению лица своего пациента.       — Юнги? Не волнуйтесь, если это кажется вам слишком сложным сейчас, вы научитесь всему со временем и привыкнете. Диабет — болезнь не из приятных, я понимаю, но с этим можно жить почти без изменений.       Он так говорил, на самом деле верил в свои слова, а Юнги так и продолжал пялиться на него, чуть изогнув бровь. Привыкнуть? Жить без изменений? Он шутит? У Юнги мир рухнул, когда он услышал «мы обнаружили у вас диабет первого типа», о чем речь вообще? Как теперь существовать без постоянных посещений больницы и аптеки, он не мог представить, и тем более не хотел брать свою ежедневную рутину под такой контроль, что ни кусочка лишнего съесть, ни нажраться с друзьями в баре на выходных. Кому нужна такая жизнь?       — И что, мне теперь до смерти есть по расписанию и колоть себя шприцами? Каждый день? — с каждым словом лицо Юнги кривилось все больше, а врач улыбался все шире.       — Да, именно так, — кивнул он. — Я помогу вам составить примерную диету на первое время и покажу, как пользоваться шприц-ручкой и глюкометром, хорошо?       В ответ Юнги отвел взгляд и устало вздохнул. Вот чем теперь он будет заниматься, да? Считать калории и колоться инсулином в надежде не отбросить коньки от съеденного сникерса? Замечательно, в двадцать два года ведь не может быть ничего лучше.       — Есть у меня такое ощущение, что вам это нравится, доктор Пак, — пробормотал он, снова смотря на его чарующую улыбку, — говорить людям о том, что они неизлечимо больны.       — Неправда, — ответил он, — только помогать им жить дальше.       Их взгляды встретились и задержались: веселый и любопытствующий и угрюмый и недовольный. Правда или ложь? Юнги кажется, что с этих губ всегда слетает что-то между, однако ему все равно хочется верить, как и продолжать удерживать зрительный контакт, но он уже становится долгим до неприличия.       — Ладно, показывайте, что мне надо делать, — пробормотал он, наконец опустив глаза, и спустил ноги с кровати, садясь прямо, как по линейке.       — Смотрите, все очень просто…       Порядок действий был крайне далек от понятия «очень просто» для Юнги, как бы внимательно он ни пытался слушать и наблюдать, а когда врач выдал ему частоту необходимых измерений уровня сахара в крови в день, натурально закружилась голова. А это они обсудили только использование глюкометра.       — Не переживайте, Юнги, — с приятной улыбкой доктор Пак ободрительно похлопал его по плечу, — я дам вам памятки на все случаи, можете не запоминать все до мелочи прямо сейчас, а со временем все это войдет в привычку и вы даже не будете задумываться о том, что и когда нужно сделать.       Юнги молчал, и ему казалось, что он тонет. Воздуха в легких оставалось все меньше, и он почти задохнулся, когда теплые руки доктора нежно коснулись его оголенного плеча, показывая, куда и как вкалывать инсулин шприц-ручкой. Пожалуй, из всех объяснений это было самое простое. Раз-раз и готово — живешь дальше, не умираешь, если конечно не перепутал цифры и не вколол себе ударную дозу. «Даже приятно», — подумал Юнги, совершенно не собираясь признаваться себе, что это из-за рук доктора Пака, а не спасительного укола инсулина.       — …вводим набранную дозу и вынимаем иглу, — говорил врач все с той же легкой улыбкой. — После использования откручиваем иглу вот так и утилизируем. Так вы будете вводить инсулин дома сами, но пока вы здесь, это буду делать я, хорошо? Через три дня мы уже выпишем вас, надеюсь, за это время вы запомните основные алгоритмы действий.       — Надеюсь… — тихим эхом отозвался Юнги.       Призрачное тепло рук доктора все еще грело его плечо, но хотелось большего, если уж на то пошло.       — Ну вот и хорошо, на этом пока все, мне пора идти, оставляю вам брошюры и памятки, изучите их, окей?       Доктор Пак улыбнулся, чуть поклонился и ушел, оставив пациента наедине с кипой жизненно важной информации и осознанием, что ничего как прежде уже не будет. Юнги посмотрел на стопку цветных бумажек и вздохнул. Читать их ему не хотелось, запоминать все, что там написано, — тем более, поэтому, пока было время до обеда, он оделся и пошел во внутренний двор, чтобы подышать холодным, освежающим мысли воздухом.       Ветер встретил его хлесткой пощечиной и неприятными прикосновениями ледяных рук, без разрешения пробравшихся под кофту. От выпавшего за январь снега остались только грязные лужи с не менее грязными жалкими айсбергами вдоль извилистой дорожки. Может быть, будь сейчас весна с цветущей вишней или лето с палящим солнцем, ему удалось бы справиться с новостью гораздо легче, но сейчас февраль, мерзкий моросящий дождь и холод, от которого хочется только плеваться и прятаться дома безвылазно. Еще и небо затянули серые уродливые тучи. «Фу, ну и гадость!» — выругался Юнги про себя, проходя вглубь небольшого парка в поиске свободной скамьи. Удивительно, как все больные, проводящие на лечении больше недели, рвутся на улицу при любом удобном случае, а ведь никто из них даже не курит. Да и сам Юнги вообще-то бросил два месяца назад, но теперь думается, что в целом без разницы, рак там или не рак, зато с порцией никотина в крови становится как-то полегче.       Скрывшись за грядой вечнозеленых кипарисов, он сел на забытую всеми скамью и, осмотревшись по сторонам, закурил. Здесь это запрещено, на территории больницы, но один из пациентов по секрету сказал ему, что можно, если никто из персонала этого не узнает. Дым неровной паутинкой поднимался к небу, и ветер быстро уносил его, так что вероятность быть обнаруженным была крайне мала. Разве что кто-то следил бы за ним.       — Можно сказать, вам очень повезло попасть в эту аварию, — говорил доктор Пак в их первую встречу, — благодаря этому мы вовремя выявили у вас диабет, вы бы сами так и не пришли к врачу с симптомами, верно?       Улыбался и видел насквозь, просто дьявол в белом халате. Юнги кивнул, но ничего не ответил. Ему только что сообщили о неизлечимой болезни, от которой можно умереть, если постараться, но можно жить долго и счастливо, если стараться не умирать, так что слов у него не было. Был только шок и чувство свободного падения, подозрительно затянувшегося. Пожалуй, только добрый пытливый взгляд врача удерживал его на койке и не позволял потерять сознание или выпрыгнуть в окно.       — Все будет хорошо, вы только не волнуйтесь, диабет неизлечим, но не смертелен, если следовать всем предписаниям и заботиться о своем здоровье чуть больше обычного.       «Чуть», Юнги еще не знал, насколько «чуть больше» ему теперь придется следить за каждым своим действием. Как будто жизнь и так была недостаточно сложной. Каждый день и без того мотал его и в хвост и в гриву: учеба на факультете, который он ненавидит, но терпит из-за родителей, подработка по вечерам, постоянные споры с матерью насчет его будущего и жалкие, из последних сил, попытки следовать зову сердца, работать над мечтой — тем единственным, что хоть как-то наполняло жизнь удовольствием и счастьем. Он буквально разрывался между всем этим в день, когда попал в больницу.       После заваленного зачета Юнги работал в доставке до поздней ночи, шел дождь, его телефон противно вибрировал от звонков матери, а голова гудела от негодования на собственную жизнь и невозможность записать прямо сейчас мелодию, пришедшую на ум и обещавшую стать лучшим треком, вышедшим из-под его пера. И тут грузовик с логотипом кока-колы на весь корпус выскакивает из-за поворота на желтый сигнал светофора, тут же сменившийся на красный, шины его скутера скользят по мокрому асфальту, и он летит ему прямо под колеса. Рабочая лошадка погибла мгновенно, сгорела на работе, а он проехался щекой и плечом по бордюру, влепился затылком в фонарный столб, и — темнота. Следующее, что он увидел, были уже мучительно яркие белые стены палаты и усталое лицо медсестры.       — Хотите мое скромное мнение? — с улыбкой спросил доктор Пак, присаживаясь рядом и забирая из рук Юнги выкуренную на половину сигарету. — Это вам ничем не поможет, разве что сделает только хуже.       — Скромность и вы, доктор, вещи крайне несовместимые, — удрученно вздохнул Юнги, и его уши покраснели от того, как красиво мужчина затянулся и выдохнул большое облако дыма.       Нога на ногу, расслабленная поза и каждое движение — чистая грация. И голубая форма ему так идет, что Юнги сглатывает от осознания, что не может отвести от него взгляд.       — И что вы сделаете, доктор Пак? Расскажете главврачу, и меня отсюда выгонят раньше времени? — спросил он, сдаваясь на милость его обаянию. — Я буду только рад.       — Можно просто Чимин, — улыбнулся тот, раскалывая ложь, как гнилой орех, — у нас не такая уж большая разница в возрасте.       — И как медсестрам понравится, если я начну спрашивать у них «вы не видели Чимин-и, у меня есть пара вопросов»?       Сердце у Юнги и так билось как умирающее, тяжело и гулко, а когда Чимин засмеялся, взял его руку и закатал рукав, вовсе приказало долго жить.       — Ну вот, почти все зажило, — сказал он, осматривая затянувшуюся рваную рану от запястья до локтя. — А вам не терпится уйти отсюда, верно?       — Не люблю больницы, мне кажется, их никто не любит, — отвечал Юнги, с замершим дыханием позволяя доктору откинуть ему волосы и осмотреть лицо.       — А я думаю, даже в таком ужасном месте можно найти что-то хорошее и приятное.       Невесомо проведя пальцами по скуле, заклеенной тонким пластырем, Чимин отстранился и еще раз осмотрел своего пациента с ног до головы, оценивая однако не столько его состояние, сколько привлекательность и красоту, в который раз убеждаясь, что ему исключительно идут ранения лица.       — Доктор Пак, вам нравится трогать порезы или просто трогать своих пациентов? — язык Юнги еле ворочался в пересохшем рту, а уши уже натурально горели, несмотря на холодный ветер, пытавшийся их охладить. А Чимин продолжал наглаживать его руку.       — Неприятно? — спросил он, но без улыбки, теперь в его глазах вспыхнул пугающий огонек.       — Очень приятно, но мне кажется, это уже как-то странно выглядит.       Чимин кивнул и наконец убрал руку. Он затушил истлевшую до фильтра сигарету о железную ножку скамьи и выбросил окурок в мусорку рядом.       — Вам пора на обед, Юнги, — сказал он, взглянув на наручные часы, и вздохнул. Немного расстроенно. — Увидимся позже, я зайду к вам измерить уровень сахара.       — Да, можете измерять, что хотите, — бросил Юнги и только потом понял, что это прозвучало с намеком.       Усмехнувшись, Чимин ушел, держа руки в карманах брюк, в которых места стало чуть меньше, чем обычно. Безусловно, так поступать нельзя, персоналу больницы запрещено фривольно вести себя с пациентами, и он уже нарушил десяток правил, прекрасно отдавая себе в этом отчет. Таким макаром можно не только места в больнице лишиться, того гляди с факультета выгонят взашей, и что тогда делать? Возвращаться к подработкам в маке ему не хотелось, но черт возьми, это была любовь с первого взгляда! Ну или почти. Парень на лечении у них уже пять дней, и его поручили Чимину почти с самого его поступления. Поначалу привлекательность пациента удавалось игнорировать, но чем чаще они встречались, тем сложнее становилось. Нет, он умел держать себя в руках и штанах, но… просто каждый раз в голове возникал вопрос: а стоит ли? И впервые в жизни Чимин затруднялся на него ответить. Юнги притягивал, очаровывал, особенно сейчас, такой слабый и запутавшийся. Может быть, встретились бы они в другой ситуации, в другой жизненный период, и он смог бы пройти мимо него, но сейчас — невозможно.              Смотря на то, как парень напрягся в ожидании укола, в ожидании очередной порции боли, Чимин понял, что желание защитить, обнять, присвоить превалирует в его сознании, и сопротивляться еще несколько дней едва ли хватит сил.       — Игла короткая и очень острая, больно не будет, даже если я промахнусь, — усмехнулся он, протирая плечо Юнги спиртовой салфеткой.       — Но ты все равно не промахивайся, пожалуйста, — пробормотал он, и это было его первое обращение к своему врачу на «ты».       Широко и довольно улыбаясь, Чимин ввел инсулин и, убирая использованный шприц, едва удержался от того, чтобы поцеловать его. От желания закружилась голова, из нее вылетело буквально все, что было, остался лишь холодный февральский ветер. Юнги поднял на него внимательный задумчивый взгляд и поднялся с кровати, делая шаг вперед. Опасно близко, и они оба это знают.       — Чимин, — негромко сказал он.       — Да? — теперь настала очередь его сердца сдавать позиции и сбиваться с ритма.       — Я думаю, вы не очень хороший доктор.       — В самом деле? — неуверенная слабая улыбка как последняя попытка удержать ситуацию под контролем, но Юнги стоял слишком близко, а его взгляд бегал от глаз к губам и обратно.       — Знаете, доктор Пак, мне все-таки кажется, что вы злоупотребляете своим положением, мне стоило бы сообщить об этом.       — Вы преувеличиваете, Юнги, — Чимин нервно вздохнул, уже переходя все границы в своем сознании.       — Назовите хотя бы одну причину мне этого не делать, — он говорил серьезно, даже строго, словно отчитывал, да только эта притворная маска была прозрачной, как вода в горном ручье.       Томный вздох доктора, и вот он уже кладет руку пациента на свою ширинку, выступающую бугорком чересчур недвусмысленно.       — Достаточно весомая причина? — Чимин смотрит ему в глаза и хитро улыбается.       — Убедительная, — сглатывает Юнги, но руку не убирает, наоборот, идет наперекор всем свои принципам и нормам, чуть сжимая.       И вот они здесь. Стоят вплотную друг к другу, возбужденные, сгорающие от желания поцелуя посреди больничной палаты, пока за незапертой дверью, громко переговариваясь, мелькает персонал. Чимин посвятил лечебному делу уже пять лет и собирался отдать этому всю жизнь, потому что лично для него спасение людей было самым важным, единственным смыслом. Было. И каким образом этот чертов диабетик сломал карточный домик всех его убеждений одним взглядом? Пробирает до мурашек.       С тяжелым отчаянным вздохом Чимин бросает коктейль Молотова в свою карьеру, не волнуясь, спалит ли ее полностью или только подкоптит, и целует Юнги, притягивая его к себе за шею. Думает, что ну вот теперь-то должен получить по лицу, может даже по яйцам, но ничего подобного. Юнги переступает все границы дозволенного вместе с ним и ни о чем не жалеет, когда отвечает на поцелуй и льнет к нему, обвивая руки вокруг талии. Хотя именно у него хватает силы воли остановить это безумие.       — Вы не очень хороший доктор, Чимин, — говорит он низким, осипшим голосом, а его губы дрожат не в силах изогнуться в улыбке, — но вы мне нравитесь.       — В таком случае, как насчет чашечки кофе на следующей неделе? — Чимин улыбается, чувствуя, что одним кофе все это не закончится.       — Я люблю кофе, — кивает он, соглашаясь, и с трудом сглатывает, когда Чимин отступает назад и поправляет волосы.       А когда уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь, наконец-то вдыхает полной грудью и медленно выдыхает, понимая, что руки совершенно позорно трясутся. И какого черта это было вообще? Во что он ввязался? Как будто транс, какое-то странное наваждение, к которому он не был готов и теперь не знал, что делать. «Боже, ну нахера», — думал Юнги, стоя у окна и с силой потирая лицо в бесполезной попытке стереть с него ухмылку. Сердце никак не могло успокоиться, это была слишком опасная шалость, ведь их могли застукать, медсестра могла войти в любую секунду. Конечно, они уже не школьники, но все равно у Юнги были подозрения, что обжимания со своим врачом ничем приятным не закончатся для них обоих. Для Чимина тем более.       Юнги размышлял об этом до глубокой ночи, то лежа на койке и прожигая взглядом потолок, то расхаживая по палате, считая шаги от стены до стены. И в конце концов пришел к закономерному, правильному по всем нормам поведения выводу: до выписки отсюда максимально делать вид, что ничего не было и нет. Правда, он не думал, что может перестараться.              — Кофе для тебя, конечно, штука полезная, — говорит Чимин, замеряя уровень сахара у него в крови вечером накануне выписки и замечая стаканчик из автомата, уже только наполовину полный кофе, — но пить его перед сном — плохая идея.       Сегодня он выглядел необычно серьезным и мрачным, говорил негромко и ни разу не улыбнулся. Юнги всегда внимательно смотрел на него и замечал плавные изменения, а теперь убедился окончательно: появилась проблема. Неизвестного масштаба, и его это напрягло.       — Может, я и не собираюсь спать, — ответил он, наблюдая за аккуратными и крайне точными движениями его рук.       — Еще хуже идея, Юнги, — Чимин нахмурился еще больше и вздохнул.       — В чем проблема?       — В том, что кофеин задерживает выработку мелатонина, что негативно влияет на сон, — сказал он, доставая из упаковки шприц для укола инсулина. Последнего, который ему предстоит сделать, дальше пациенту придется справляться самому.       — Нет, я не про кофе, я про тебя.       — У меня нет проблем, а что насчет тебя?       Будничный тон, но они встретились взглядами, и недосказанность легла на плечи тяжелым грузом. Они задали друг другу еще пару вопросов без слов, только мимикой, и Чимин вздохнул, расслабляясь.       — Я конечно ожидал холодка от тебя, но не арктического мороза же, — сказал он, подготавливая место для укола на его плече. — Где ты брал уроки игнора? Мне тоже не помешают, видимо.       — Я не хотел, чтобы тебя выгнали с работы, — пробормотал Юнги, наблюдая за тем, как игла входит в кожу, и ловя себя на удовольствии от этого.       — От пары взглядов, когда мы наедине, никто бы не умер.       — А от поцелуя?       — Даже не предлагай, я не смогу отказаться, — вполне серьезно, хоть и скрепя сердце.       — Ладно, я так больше не буду, если ты продолжишь это делать, — прозвучало странно, и вынимая иглу, Чимин взглянул на него, изогнув бровь. — Я про уколы, не хочу их сам делать.       — Придется привыкнуть, Юнги-я, — усмехнулся он и выкинул использованный шприц. — Но я могу делать это иногда, раз уж ты зовешь меня в гости.       — Это не… — он замялся и немного покраснел.       «Это не приглашение», но смотря на его улыбку, Юнги вдруг подумал, что хотел бы продолжать видеть ее также часто. Вот только насколько это реалистичное желание, если этот парень, судя по всему, две трети жизни проводит в стенах больницы?       Всю оставшуюся ночь он думал об этом, вечно спотыкаясь о свою все возрастающую симпатию. Они договорились встретиться в одном местном кафе через три дня, и такой срок еще никогда не казался Юнги настолько мучительно долгим, даже дотягивать дни до выплаты стипендии на последние копейки было проще. Это должно быть свидание, хотя никто из них прямо этого не сказал, и Юнги волновался несмотря на все мысленные уговоры держать себя в руках. Он еще никогда не ходил на настоящие свидания.