Е10

      Что-то так назойливо стучало и стучало. Глухое тук-тук-тук и какое-то жужжание, противное до невозможности. Держа двумя руками сто раз остывшую кружку с кофе, Чимин с мучительным трудом выбрался из своей головы, в которой брал Юнги прямо на больничной койке и сходил с ума от его стонов и тяжелого горячего дыхания. Внезапные приступы сексуальных фантазий были его слабостью еще со школы.       — Алло-алло, Земля взывает Марс, прием! Кто-нибудь живой есть? Прием?! — Джин крайне настойчиво колотил своему подопечному ложкой по голове и продолжал, когда тот недовольно на него посмотрел.       — Прием, хен, че те надо от меня? — устало вздохнул Чимин, заерзав на стуле, потому что в штанах стало слишком тесно и неудобно.       — Что с тобой происходит, давай, расскажи мне, — он сел напротив него за небольшим столиком и подпер подбородок руками.       — Ничего я тебе не расскажу, отстань.       — Я же вижу, что-то случилось, ну. Несколько дней уже в облаках болтаешься, как шарик гелиевый, того гляди унесет тебя ветром и поминай как звали.       Чимину хотелось встать и уйти от его любопытного взгляда, но пока этого сделать он не мог, и пришлось продолжать вертеться как уж на сковородке, убегая от ответа.       — А что, ты сильно скучать будешь, если унесет?       — Конечно буду! Ты лучший интерн со всего потока, остальные вообще как я не знаю что, человека с призванием потерять очень грустно, — Джин говорил через улыбку, пытаясь не смеяться, хотя вполне серьезно и честно.       — Да-да, верю, конечно, кроме меня ведь врачей в стране больше не родится, — закивал Чимин и посмотрел в кружку на свое искаженное отражение. Глубоко внутри ему становилось грустно, но он не знал почему, и это начинало беспокоить.       — Нет, я тебе серьезно говорю, так и что случилось? Не заставляй меня угадывать.       Джин говорил все серьезнее, улыбка медленно сползала с его лица, и когда они встретились взглядами, места для смеха в их разговоре совсем не осталось. Пару минут играя с ним в гляделки, Чимин пытался держать лицо, но после того, как хен прищурился и вскинул бровь, его выдал легкий румянец на щеках, хотя взгляд он храбро смог удержать.       — Дела любовные, да, — протянул Джин, медленно кивая и потирая подбородок. — Хорошо, и кто она?       Неровный вздох в ответ, и Чимину захотелось выйти в окно от чересчур личного вопроса.       — Он, — коротко бросил Пак и глотнул холодного кофе, что было слишком очевидной ошибкой.       Он поморщился, отставив кружку в сторону, и сцепив холодеющие руки в замок, затряс ногой, почти ударяясь коленом об стол.       — Еще интересней, — снова кивнул Джин, а его серьезная задумчивость начинала снова походить на шутку. — Так и что случилось? Влюбился? Поругался? Или это не взаимно?       Хен искренне готов был выслушать и помочь советом, Чимин это почувствовал, но рассказывать все равно не особо хотелось. Для него эта ситуация стала настолько личной и табуированной даже для самого себя, что единственным приемлемым вариантом он видел закопать ее на заднем дворе своего разума и забыть навсегда. По крайней мере ту часть истории, где они влюбляются и целуются в стенах больницы.       — Мне пора идти, — сказал он в итоге и встал из-за стола, с облегчением понимая, что стояка больше нет и можно двигаться дальше.       — Нет, погоди-ка, — хен вскочил и тут же перекрыл единственный путь отступления — дверь в коридор. — Давай так, один вопрос, и я от тебя отстаю.       — Ну?       — Это не помешает твоей работе?       Чимин замешкался. «Вот и попался, блять!» — подумал он с абсолютно уверенным видом, обязанным разве что тотальной усталости после ночной смены.       — Не помешает, — со сдержанным вздохом и не смотря в глаза.       — Ладно, так уж и быть, поверю, — хмыкнул Джин и пропустил его, и сам догадываясь, где тут собака зарыта.              Насколько правильно или неправильно заводить отношения с пациентом? Пусть и бывшим. Чимин думал об этом очень долго и ко дню, на который была назначена встреча, так и не пришел к какому-то определенному выводу. Количество «за» и «против» набиралось одинаковое, в одном углу ринга — разум и общественные нормы, в другом — сердце и чувства. А они росли с каждым днем, как рассада под фитолампой, росли и расцветали, обещая очень скоро дать свои плоды. Чимин буквально мог почувствовать, как распускаются налившиеся бутоны в его душе, когда Юнги вошел в кафе. Он на мгновение замер в дверях, высматривая среди посетителей своего визави, и заходящее солнце подсветило его фигуру, словно он вот только что сошел с небес.       Чимин махнул ему и улыбнулся, радуясь долгожданной встрече гораздо сильнее, чем сам от себя ожидал. Юнги сел за столик напротив него и слабо улыбнулся. В его глазах сияла неуверенность пополам с влюбленностью, что явно наталкивало на мысль о первых отношениях, и подумав об этом, Чимин и сам немного смутился.       — Ну, как поживает мой диабетик? — сказал он все с той же сияющей улыбкой.       — Твой? Ты меня уже присвоить успел? — Юнги усмехнулся и отвлекся на подошедшую официантку.       Он заказал американо без ничего, и ему было нелегко отвечать ей «нет, спасибо», когда она предложила десерты на выбор. Не то чтобы он был любителем сладкого, скорее, наоборот, но с тех пор, как узнал о своем диагнозе и ограничениях, следующим из него, в нем удивительным образом восстало из мертвых желание быстрого дофамина в виде смеси сахара и маргарина.       — Извини, наверное, я тороплю события, — ответил Чимин после того, как и сам сделал заказ: латте на миндальном молоке и набор макарунс. — Хотя это просто фигура речи.       — Да, я знаю, а что, уже подушнить нельзя?       — Если можно мне, значит и тебе тоже. Ты следишь за уровнем сахара, как положено? Следуешь рекомендациям?       Юнги вздохнул, тяжело и недвусмысленно, но Чимин сделал вид, что не заметил этого, потому что ему действительно было важно узнать это. Он волновался за него со дня выписки, со дня, когда они расстались на долгие полнедели.       — Я теперь разве что не сплю с твоими брошюрами и памятками, — недовольно пробормотал Юнги, но повеселел, когда девушка принесла им кофе. — Единственная радость осталась.       Он сказал это, обращаясь к кружке, от которой к потолку поднимался пар, полный чудесных ароматов свежемолотых кофейных зерен.       — У тебя получается делать уколы? Ты не забываешь про них?       — Я думал, мы поболтаем о чем-нибудь поприятнее моей болезни.       Юнги не обижался на расспросы, не злился и не расстраивался, даже слегка улыбался, просто ему было сложно. Теперь жить в целом стало очень сложно, и он с трудом справлялся, постоянно думая о том, что пара ошибок — и он может умереть. Хотя если говорить на чистоту, порой этого и хотелось, особенно когда одногруппник скидывал ему список тем на экзамены, их даты, пример курсовой с дедлайном через две недели, а в это время мать названивала, чтобы в очередной раз накапать ему на мозги о важности правильного питания для его теперешнего состояния.       — Просто я за тебя переживаю, правда. Первые месяцы — это непросто, нужно привить себе правильные ежедневные привычки, чтобы дальше все шло хорошо, — сказал Чимин, и в подтверждение слов о волнении его нога затряслась сама по себе, зашуршав подошвой о пол.       Юнги это тронуло.       — Думаю, что делаю их правильно, — все-таки ответил он, переступив через себя, потому что в отличие от разговоров с матерью, сейчас чувствовал желание помочь, а не исправить его с ног до головы. — Хотя мне все время кажется, что я делаю что-то неправильно, и если честно, как-то страшно помирать так рано, да и вдруг я все перепутаю и вырублюсь, а мне даже скорую никто не вызовет.       — Ты живешь один?       — Да, и расплачиваюсь за это своими нервами каждый день.       Чимин нахмурился, не понимая, и Юнги объяснил:       — Родители оплачивают, пока я учусь в универе на специальности, которую они сами выбрали. Я согласился на это два года назад, потому что жить с матерью было уже просто невозможно, давно жалею об этом, но тогда выбора просто не было, а сейчас пока просто коплю с подработок, чтобы наконец-то отвязаться от них навсегда.       — Мать с гиперконтролем, да?       — Тебе это знакомо?       — Отчасти, — Чимин усмехнулся, опуская взгляд, чтобы скрыть горечь, кольнувшую сердце. — У меня такой отец, но это кончилось, когда я поступил в медицинский. Такое решение вызвало у него достаточное уважение, чтобы отпустить меня в вольное плавание.       — Повезло, мою мать ничем не проймешь, она найдет, за что мне предъявить, прикрываясь лучшими побуждениями, естественно.       — Да уж, в таком случае и правда лучше всего поскорее выйти из зависимого положения.       — Я стараюсь, выжимаю все, что есть, но теперь еще этот диагноз…       Вспомнив про кофе, Юнги выпил сразу половину, словно умирал от жажды, зажаренный беспощадным солнцем посреди пустыни. Вообще, выдавать все свои жизненные проблемы как на духу не входило в его планы, но Чимин так слушал его, и ему хотелось рассказать все, что давно тревожит, но о чем совершенно не с кем поговорить.       — Главное — не мыслить катастрофами, — мягко сказал Чимин и погладил его по руке. — Как я уже говорил, диабет сложный только поначалу, и скоро он перестанет быть такой большой проблемой для тебя.       Юнги только тяжело вздохнул и покачал головой то ли в согласии, то ли в отрицании.       — Чем ты питаешься, кстати? Получается следить за пищевой ценностью?       — Пока только готовое в супермаркете у дома беру, там все рассчитано за меня, спасибо, что хоть такое есть, готовить сам пока не решаюсь.       — Если любишь готовить, — попал прямо в яблочко, и Юнги насторожился, — тогда не обязательно есть только покупное, знаешь, есть куча приложений на телефон для подсчета калорий и всего прочего, попробуй, найдешь самое удобное для себя и можешь не волноваться, что съешь больше, чем нужно.       — Из твоих уст все звучит так просто, — Юнги вздохнул, но улыбнулся. — Поделись оптимизмом, если не жадный.       — С удовольствием! Только не на людях, ладно? — бросил Чимин, не подумав, и рассмеялся.       Юнги поддержал, только закрыл глаза рукой. Ему было смешно и неловко одновременно. Но рядом с ним на самом деле все проблемы казались такими мелочными, решаемыми на раз-два, и любуясь его красивым лицом с едва заметным блестящим на скулах консилером в отсветах клонящегося к закату солнца, Юнги хотел, чтобы эта встреча длилась вечно. Еще никогда прежде он не чувствовал такого спокойствия и понимания с кем-то. Сердце билось ровно, на душе было легко, и, черт возьми, как же ему хотелось улыбаться.       Волшебство, не иначе, и он наслаждался им до самой последней минуты, когда пришла пора расстаться. Они обменялись номерами, и это подарило надежду, которой, казалось, Юнги ждал всю свою жизнь. Надежду на лучшее. Самое, и этим лучшим в жизни был сам Чимин. Смеявшийся громко и заливисто, улыбавшийся так, что даже в самый хмурый день могло засветить солнце.       Когда они прощались, он поцеловал его. Осторожно и очень нежно. Юнги испугался, что кто-то увидит проявление столь трепетных чувств, но вокруг лишь сновали редкие птицы, и он порывисто сжал его руку. В глубине души ему было страшно.       — Напиши мне перед сном, какой будет уровень сахара, ладно? — попросил Чимин, уходя.       — Кто о чем, а вшивый о бане, — бросил Юнги.       Чимин засмеялся, но все равно взял обещание, которое будет исполнено даже с удовольствием.              Общение через сообщения завязалось тем же вечером и очень быстро приобрело такие масштабы, каких телефон Юнги еще не видывал и нагрелся настолько, что пришлось заставить себя взять перерыв. Это получилось сделать только потому, что Чимин ушел спать перед сменой. Было уже четыре часа утра, а будильник Юнги стоял на шесть. Он ни о чем не жалел, более того, таким счастливым себя не чувствовал никогда прежде и улыбался в потолок как полнейший идиот.       Уснуть и дать мозгу отдохнуть хоть эти жалкие два часа у него не получилось, хоть он и попытался. Но в темноте под закрытыми веками раз за разом возникало светящееся на солнце лицо Чимина, и ни о каком спокойствии не могло идти и речи, ведь рядом его не было. Так что вскоре Юнги сдался и продолжил лежать, пялясь в экран телефона на их последние сообщения.       «Ладно, я пойду, доброй ночи, — писал Чимин, украшая эмоджи с поцелуем. — Хорошо позавтракай и не забудь измерить уровень сахара». Юнги перечитывал и перечитывал это сообщение, как будто там между строк было спрятано что-то важное, но увидеть получалось только явную симпатию. Ему бы просто радоваться и продолжать улыбаться, а он перебирал в голове воспоминания и пытался их сопоставить. Он вспоминал прошлые отношения. Те тоже начинались мило и радужно, как во всех этих дорамах, которые крутят по телеку в семь вечера, а закончились как в фильмах после полуночи. Не к чему было возвращаться в них, особенно в последние дни, ставшие сущим кошмаром, но Юнги все равно это делал, пока громкий будильник не оглушил его и не вытащил обратно в реальность. Слова-то были похожи, это факт, а вот все остальное… по крайней мере взгляд у Чимина точно был другой, ничего общего, и Юнги убеждал сам себя, что научился распознавать моральных чудовищ, что на этот раз все будет иначе. Хотя верилось слабо, пусть и очень хотелось.       Последовав совету Чимина, Юнги скачал первое в топе приложение для подсчета калорий, нашел в нем рецепты и впервые за дни после выписки из больницы приготовил себе завтрак. Омлет тамагояки с ветчиной и зеленым луком.       Смотря на него, дымящегося на тарелке, Юнги захлебывался слюной от запаха, но прежде чем взяться за палочки, достал шприц-ручку и ампулу с инсулином. Перечитал инструкцию уже в сотый раз, повторил каждый шаг мысленно и набрал нужное количество лекарства. Вдох-выдох. Все правильно, все как надо. Ввел иглу, нажал, подождал, считая секунды, вынул. Как в первый раз рука больше не дрожала, но все равно сердце начало биться быстрее, потому что мозг упрямо показывал ему ближайшее будущее, в котором он падает лицом в этот злосчастный омлет и умирает с луковым перышком в носу и куском ветчины на подбородке.              Конечно, ничего такого не случилось и сейчас, хотя, есть все равно было страшно. И чертовски вкусно. За прошедшую в обсуждениях ночь Чимин не раз говорил, что ничего не случится от одной ошибки в расчетах, и все будет хорошо, если Юнги будет контролировать уровень сахара, не допуская критических значений, но все равно ему казалось иначе, будто как только проглотит лишнюю калорию — сразу смерть. И все же насладиться завтраком удалось, и загруженный учебой день после бессонной ночи обещал быть даже неплохим, особенно из-за того, что Чимин обещал написать днем, как проснется.       А потом воодушевленное ожидание его сообщения разрушил звонок. Каждый раз, когда на экране высвечивалось это имя контакта, он обещал себе его заблокировать и не делал этого. Потому что пока не мог.       — Алло, — ответил он и закрыл глаза, рукой.       Юнги уже стоял у двери, одетый и готовый выходить.       — Юнги-я, ты опять не отвечаешь на мои сообщения! — заскрипело ему прямо в ухо вместо «привет» или «доброе утро».       — Я собирался в универ, не видел, — соврал он, впрочем, как обычно. Уже много лет он не мог быть честным со своей матерью, потому что приходилось выбирать наименее опасные для его же психики пути диалогов.       — Я тебя отвлекаю? — спросила она, и это прозвучало как будто в упрек.       — Нет, говори.       Он повернул замок, открыл дверь и вышел с нарастающим желанием кинуть телефон в стену.       — Мне нужно, чтобы ты сфотографировал рецепт, заключение и все результаты анализов, которые тебе делали в больнице.       — Зачем?       — Как зачем?! — как будто это было очевидно, а он просто тупица. — Я же тебе говорила про Сонджи-ши, мою хорошую подругу…       — Я не помню, — пробормотал он, но она продолжала говорить, не слушая его.       — … врач с большим стажем, я попросила ее проверить все, что тебе там делали, чтобы точно знать, что нет ошибки.       — Какая может быть ошибка, ты издеваешься?       — Ты как разговариваешь со мной?! Юнги, сделай как сказано, ясно? А если этот стажер ошибся? Ты хочешь угробить свое здоровье?!       — При чем тут стажер, он там не один работает и не ставит диагнозы в одиночку, другим врачам ты тоже не доверяешь?       Он уже закипал и когда вышел на улицу, холодный ветер, ударивший по лицу, немного остудил его пыл, но мать старалась лучше.       — Да, не доверяю! Просто сделай, как я сказала, и все.       — Я не буду тебе ничего скидывать.       — Юнги! Не смей спорить с матерью! Я забочусь о твоем здоровье, если ты…       Он скинул звонок, поставил телефон на беззвучный и убрал в карман поглубже. Теперь уже улыбаться не хотелось совершенно, кулаки с силой сжимались, оттягивая карманы куртки, а зубы почти скрипели от злости. Больше всего в таких ситуациях его бесило, что через пару часов на экране будет висеть с десяток пропущенных вызовов и одно лаконичное сообщение от отца, после которого ему в любом случае придется перезванивать матери и просить у нее прощения. А потом делать, как она сказала. Бесит преклонять колено ради сохранения мира. Бесит, что он все еще в тупике и не может из него выбраться, даже если разобьется в лепешку.       «Ты уверен, что ситуация абсолютно безвыходная?» — возник из ниоткуда спокойный голос Чимина, и Юнги остановился посреди тротуара и быстро текущей мимо толпы, не дойдя до остановки всего каких-то десять метров. Видит бог, ему хотелось ответить «нет», и он мог бы решиться на такое, если бы не знал точно свой предел. Этот выход находился ровно за чертой, где он ломается окончательно и бесповоротно. Одному через нее не перейти, это уж точно, а он все еще один. В битве с собственной жизнью за личную свободу.              — Думаешь все-таки синдром Шегрена? — задумчиво спрашивал Сувон, просматривая в очередной раз результаты анализов своего пациента.       — Да, я так думаю, но может ты просто сходишь уже к Джису-ши и поговоришь с ней об этом? — Чимин заваривал себе чай и молил небеса о том, чтобы его оставили в покое хоть на пару минут.       Сегодня день был какой-то просто сумасшедший, всем от него что-то нужно, голова забита просьбами, вопросами, задачами, так еще и авария с автобусом и сорок человек в приемном отделении за раз. И вот вроде бы врата Ада кое-как закрылись, закатное солнце успокаивало нежными косыми лучами, а кружка дымилась запахами перечной мяты. Но Сувон не отставал, переспрашивая по кругу уже третий раз, сомневаясь в каждой мелочи и вынуждая друга просто подтвердить его собственные мысли. Чимин полностью проигнорировал последний вопрос про этого артритного мужчину сорока шести лет с анамнезом на пару десятков листов, сделал глубокий вдох и медленный выдох, смотря в окно невидящим взглядом, и глотнул чай, чувствуя неприятный спазм в гортани. Злосчастный «ком в горле», и он прекрасно знал, из-за чего это происходит сейчас. Юнги не отвечал ему на сообщения и звонки уже сутки.       — …давай-давай, хватит булки мять, ты врач или пекарь, в конце концов?       Чимин упустил момент, когда в ординаторской их стало трое, обернулся и увидел Сокджина, крайне настойчиво выталкивающего в коридор Сувона.       — Иди говорю, пока она свободна, — бросил старший и захлопнул дверь, тут же поворачиваясь к Чимину.       Трудно было не догадаться, что хен обеспечил им уединение не просто так, в его взгляде все прекрасно читалось и без лишних пояснений. Чимин сел за стол и встретил его любопытство совершенно безэмоционально.       — Итак, — Джин улыбнулся, сев напротив, и сложил руки домиком перед лицом, — его зовут Мин Юнги, верно?       Чимин вздохнул.       — Может, тебе стоило пойти в детективы? Раз тебе так не дают покоя чужие тайны.       — Да, может, ты и прав, — он усмехнулся и довольный откинулся на спинку кресла, закинув руки за голову. — Значит, он и есть, я прав?       — И как ты додумался до этого?       — Легко: глянул списки твоих пациентов, сопоставил даты и предположил, что на геронтофила ты не очень тянешь, вот и остался единственный молодой человек, очень даже милый.       — Можно хотя бы без оценочных суждений обойтись? — Чимин все еще не выражал никаких эмоций и смотрел даже не на хена, сквозь него, однако это становилось все труднее — поддерживать иллюзию спокойствия.       — А чего бы нет, конечно, — Джин усмехнулся своим мыслям, и вообще его как будто только забавляло все это, на первый взгляд. — На самом деле мне-то ничего, пусть это хоть та старушка с растяжением, без разницы, но ты же понимаешь, что меня в этой ситуации волнует совершенно другое?       — Не понимаю.       Джин посмотрел на его непроницаемую маску снежной королевы и вздохнул, снова опираясь локтями о стол и всматриваясь в глаза подопечного, стараясь подобраться ближе к его скрытной душе.       — Твои душевные волнения влияют на работоспособность, понимаешь? Может, не замечаешь, но поверь мне, так и есть, поэтому будь добр, проконтролируй собственное психологическое состояние, чтобы мне не пришлось лезть в твою личную жизнь, окей?       — То есть, по-твоему, если я не разберусь, тогда будет уже обязательно лезть в мою личную жизнь? — Чимин грустно усмехнулся, наконец понемногу сдаваясь и позволяя эмоциям выходить наружу.       — Ну не напрямую так, конечно, но ты же понял меня? Просто давай не доводить до греха, не наживай себе проблем на работе, и я буду за тебя спокоен, договорились?       — Конечно, все в порядке, — он кивнул, но улыбнуться и подтвердить свои последние слова не получилось. — А ты не слишком обо мне заботишься? Потому…       — Заткнись, — Джин оборвал его с очаровательной и доброй улыбкой. — Мы уже говорили на эту тему, тебя с твоими навыками ждет прекрасное будущее, просто не проеби его из-за мимолетных чувств, вот и все.       — Они не мимолетные.       — Конечно нет, — Джин поднялся и хлопнул его по плечу, собираясь уходить. — Подумай об этом и разберись с проблемой, пока она не стала слишком большой.       Чимин избегал этого, и только оставшись в редкой тишине ординаторской наедине с самим собой после этого на вид легкого, но на деле непростого разговора, осознал, что, черт возьми, проблема действительно присутствует и уже влияет на его работу. В глубине души он всегда этого боялся, хоть и отрицал такую вероятность, потому что мнил себя самым ответственным человеком на свете, которому буквально ничего не может помешать выполнять все, что он должен выполнить. И вот он здесь, на тот самом перепутье жизни, когда чувственное сердце берет верх над холодным разумом. А всего-то стоило крепко влюбиться по какой-то глупой, но роковой случайности, и хорошо здесь только то, что Чимин, в отличие от Юнги, стремится решить проблему быстрее, чем мозг начнет зарываться в нее, анализируя каждую мелочь и каждую деталь, позволяя в это время сердцу расходиться на секундные эмоции, запутывая нити мыслей в один крепкий неразрешимый клубок.       Поэтому прошло не больше пяти минут размышлений в давящей тишине, прежде чем он достал телефон и стал снова пытаться дозвониться. Более настойчиво, однако все также безуспешно, и все тот же сценарий: длинные гудки, заставляющие придумывать себе невесть что, а потом механический голос, сообщающий, что номер не отвечает. Не сбрасывает звонок, не выключил телефон, не заблокировал — так весь день, и что Чимину думать? Не может же человек за целые сутки ни разу не посмотреть на экран телефона, даже если очень занят. Какое-нибудь сообщение, вроде «нет времени», «давай потом», да хотя бы «не звони мне», и стало бы легче. Стальные тиски уже давно сжимали сердце, а теперь и вовсе грозили раздать всмятку.       Чимин взял в регистратуре карточку Юнги и записал себе его домашний адрес, думая лишь о том, что тот мог забыть или намеренно прекратить прием инсулина. Последнее было самым ужасным предположением, хотя и от первого руки холодели и потели. Он старался держать неуемную фантазию как мог, пока заканчивал работу и брал такси, но пара образов все равно умудрились проскочить и явить ему ужасающую сцену лежащего на полу без дыхания и бесповоротно похолодевшего Юнги, а потом яркие мигалки и сирену скорой, которую он вызвал бы лишь для констатации смерти, потому что был уверен — время упущено, ничего уже не сделать.       Водитель обернулся, когда они приехали на место, и взволнованно спросил, все ли в порядке. Пассажир выглядел так, словно только что встретился со смертью на самом деле. А потом вздохнул, будто вынырнув из океана, заплатил, даже не посмотрев на сумму, и ушел. Точнее выбежал из машины и ринулся к двери подъезда. «Будь дома, будь дома, — повторял он про себя как мантру, набирая номер квартиры. — И будь жив».       Приехать сюда было чисто на удачу, никакой уверенности, что Юнги дома, он мог быть сейчас где угодно, а еще мог указать неверный адрес или адрес дома своих родителей. И еще никогда в жизни Чимин не был так рад услышать чей-то голос. Грубый, хриплый, сонный. Он пробурчал что-то совершенно невнятное, и Чимин заулыбался как полный идиот.       — Юнги, это Чимин, открой дверь, пожалуйста, — попросил он, и сердце наконец начало успокаиваться, по крайней мере взяло передышку, пока ехал на лифте и шел по длинному глухому коридору.       Дверь с номером пятьсот сорок три оказалась приветливо приоткрыта, изнутри слышался запах кофе и тихая музыка.       — Юнги, я вхожу, — крикнул Чимин.       В ответ — ничего, так что он вошел, закрыл за собой дверь, разулся и оставил сумку у входа. Аккуратно положил под курткой на скамью.       — Эй, у тебя все нормально?       Он нашел его на кухне. Юнги сидел за столом, держа голову обеими руками, и пялился на отражение в кружке с кофе.       — Наверное, — пробормотал он в ответ и сильно, громко зевнул.       — Ты что, спал всю ночь и весь день?       — Не знаю, а сколько сейчас времени?       Чимин приподнял его лицо за подбородок и присмотрелся. Взгляд совершенно потерянный, и ему это совсем не понравилось. А ко всему прочему бледная кожа, синяки под глазами, тяжелое прерывистое дыхание и тремор.       — Юнги, где твой глюкометр? — взгляд на кухонный ящик, Чимин понял и взял ситуацию в свои руки. — Когда ты вводил инсулин в последний раз и когда ел?       — Спроси чего полегче…       Отчитывать его Чимин не стал, по крайней мере сразу, потому что человеку в таком состоянии объяснять что-то совершенно бесполезно. Взял его руку и молча замерил уровень сахара — как и ожидалось — очень низкий. Критически низкий.       — Я сделаю тебе укол и приготовлю что-нибудь, тебе надо поесть, ты меня понимаешь?       — А если я не хочу есть? — понимал, но, похоже, слишком поверхностно.       — Придется, Юнги, или я запихаю в тебя еду силой.       — За что? — тихий жалобный стон в пустоту.       И все же после укола инсулина мысли стали проясняться. Понемногу, пока Чимин порхал по чужой кухне, пытаясь приготовить что-то приемлемое из небольшого запаса продуктов, Юнги, наблюдая за ним, выплывал из темноты и начинал осознавать, что вообще происходит.       Он не мог вспомнить точно, во сколько ложился спать, и не понимал, как так вышло, что сейчас уже семь часов вечера следующего дня. Бессонница ему всегда была гораздо привычнее такого долго беспробудного сна, и теперь он даже не знал, как ему двигаться, чтобы не развалиться на части. Каждая мышца в теле стала каменной, шея крошилась как высохший песочный замок, а голова, которую он с трудом удерживал с помощью стены за спиной, гудела и собиралась взорваться. Как будто даже где-то внутри тикал таймер бомбы, а Чимин все хлопотал и хлопотал ради него. Зато соседство чувств вины и благодарности — дело привычнее некуда.       — Ты после работы? — спросил Юнги, когда пазл в его голове наконец-то сложился, а в глазах перестало двоиться.       — Да, ты не брал трубку и не отвечал весь день, я волновался.       — А откуда ты знаешь, где я живу?       Чимин усмехнулся и не стал оборачиваться, потому что покраснел, хотя видеть оживающего Юнги ему очень хотелось.       — Прости, воспользовался служебным положением и взял адрес в твоей карточке.       — Спасибо.       Выключив плиту, Чимин все-таки посмотрел на него через плечо. Такой ответ слегка ввел его в замешательство и на мгновение показался шуткой или сарказмом, но Юнги смотрел на него с искренней благодарностью, ошибки быть не могло. И улыбнулся.       — Только не говори никому, мне не стоило этого делать.       — А как бы иначе ты спас мне жизнь?       — И то верно, — Чимин поставил на стол две тарелки и сел напротив. — Но пока еще не до конца спас, надо поесть, а потом сходить в магазин, у тебя в холодильнике скоро мышь повесится.       — И даже так ты смог приготовить такую красоту, — Юнги улыбнулся рамену, а рамен улыбнулся ему. — Спасибо.       — Не за что, это почти единственное, что я умею сносно готовить.       — Мало практики?       Чимин рассмеялся.       — Честно, после смен не то что времени, сил готовить не остается. Обычно я покупаю что-то готовое или заказываю, пока еду домой, потом ем и вырубаюсь. И так по кругу.       — В самом деле? — два удивленных взгляда встретились и не сразу смогли вернуться к тарелкам с едой. — Мне так не показалось, просто… ты всегда так много отвечаешь мне на сообщения.       Чимин кивнул, задумавшись. Глаза открылись только сейчас, и вот еще одно подтверждение.       — Да, ты немного нарушил мой привычный ритм жизни.       — Немного? Это же не плохо, я тебе не мешаю?       — Если честно, стало только лучше, — улыбнулся Чимин, — как будто даже солнце стало светить чаще.       — Э, нет уж, это ты сам солнце, — Юнги замотал головой, думая о своем, и вернулся к лапше.       — Что?       Они рассмеялись от того, как нелепо Юнги чуть не подавился, и договорились поесть в тишине, чтобы все старания по спасению жизни не пропали даром. Хлюпанье бульоном разбавляла только музыка, которую Чимин не мог распознать, потому что это были демо-записи Юнги. Ни одного слова, зато фортепиано вытягивало струны души наружу медленно и почти безболезненно. Пока ели, они оба обдумывали ситуацию с двух разных сторон и в итоге пришли к одинаковому выводу: проблема есть, а решения пока еще нет. Чтобы его найти, нужно поговорить, но… Юнги не хотелось, и Чимин это чувствовал. Видел, что сейчас он, как загнанный зверь, забился в угол и прячет взгляд, хоть и улыбается едва заметно. «Интересно, как еще ты избегаешь проблем?» — Чимин думал о том, почему Юнги спал так долго, и не мог насмотреться на эту его улыбку, пока парень мыл посуду. Улыбка, которая лжет, будто все в порядке. Лжет даже ему самому.       Юнги думал, что сейчас все так и есть, особенно из-за того, что Чимин здесь. Как будто если рядом с тобой врач, ничего плохого априори не может произойти, хотя на душе было аномально спокойно не только из-за этого. Из-за Чимина в принципе. Юнги посмотрел на него, когда закончил, и закатное солнце снова засветило теплом его кожу.       — Ну вот, солнце прямо у меня в квартире, — ляпнул он, не подумав.       — Ага, а ты солнцезащитным кремом не намазался, — улыбнулся Чимин, выныривая из собственного омута мыслей.       Последней было «и что мне с тобой делать?».       — Я могу остаться с тобой сегодня? — спросил он, разглядывая его уже неприлично долго.       — Зачем? Ждешь бесплатный завтрак?       Юнги вытирал руки и старался не уступать ему взглядом, хотя эта улыбка сжигала его дотла.       — Хочу проследить за твоим состоянием, взамен затарю тебе холодильник, пойдет?       — С моим состоянием все нормально.       — Уверен?       Конечно нет, боже, кому он врет. У Юнги покраснели уши, и он почувствовал себя глупо, потому что всегда так делал. Разве что раньше никто не допытывался, не задавал второй вопрос, получая каждый раз одинаковый ответ на первый. Кажется, никому не было до него дела настолько, чтобы попытаться разрушить на самом деле не очень-то и неприступную стену. Она ведь всегда была лишь декорацией, а никому не хотелось заглянуть за кулисы. «Может, я пугаю людей чем-то? — думал он. — Но этот, похоже, совсем бесстрашный».       — Ладно, пойдем в магазин, — сказал Юнги наконец с чувством, будто выбора у него в принципе не было. А впрочем, он его и не хотел.              С Чимином было хорошо, спокойно, тепло. Чимин был домом для заблудшей души, самым уютным и гостеприимным. Пожалуй, даже слишком, может быть, все-таки мираж? Юнги так долго бродил по пустыне, один уже встретил и поплатился за свое безрассудное доверие, так что если бы бывший не сорвал с петель дверь его души, они бы с Чимином ни за что не ходили бы сейчас по торговому залу с тележкой, как давно женатая пара. И не смотрели бы так друг на друга.       — Тебе повезло, — пробормотал Юнги, складывая упаковки мяса и даже не замечая, какое именно берет.       — С чем повезло? — Чимин стоял рядом, но спиной к нему, выбирал соусы.       — Что я такой доверчивый, другой бы просто так не пустил чужака в дом.       — Я думал, все врачам доверяют.       — Ладно, но не на ночь же.       — У нас ведь было свидание, это ничего не меняет?       Они двинулись дальше, и Чимин не мог сдержать улыбки от серьезного, задумавшегося Юнги.       — Нет, и это был просто кофе-брейк.       — Да что ты? Разве кофе-брейк включает поцелуи?       — Прекрати! — Юнги ткнул его в плечо и нахмурился. — Не флиртуй со мной на людях.       — Прости, — прошептал Чимин, тихо смеясь. — Но вообще это тебе повезло, что ты такой доверчивый. Еще пару дней — и тебя выносили бы вперед ногами.       — Не преувеличивай.       Юнги тяжело вздохнул, останавливаясь, и Чимин не сразу заметил, на что он смотрит. Рука сама потянулась к бутылке, он прекрасно помнил про свой диабет, но черт возьми, они так манили. Красное, белое, светлое, темное, соджу целый стеллаж, виски, и как тут можно устоять, когда у тебя нездоровые отношения со спиртосодержащими продуктами? Пальцы дрогнули, коснувшись бутылки вина, и Юнги обернулся, прекрасно ощущая на себе внимательный взгляд.       — Ну хоть немного? — тихо спросил он, смотря грустными глазами кота.       — Не рекомендую, — Чимин покачал головой, но добавил, отвернувшись: — Только если сухое, два бокала, не больше.       Радостный вздох облегчения вызвал у него улыбку, пусть теперь уже и не такую радостную. Он заметил, прочитал по лицу, как сильно Юнги хотел выпить, и это натолкнуло на подозрения.       — Разделишь ее со мной? — спросил он с пугающе довольной ухмылкой.       — Только если это будет ужин при свечах, — ответил Чимин и вскинул на секунду бровь, намекая на поправку «ужин с продолжением».       — Свечей у меня нет, — невозмутимо парировал Юнги, двигаясь дальше, — а ужин у нас уже был.       — Обломщик…       — Ну ради меня-то уж сделай исключение, выпей бокальчик без романтики, — он все улыбался, смотря на парочку бутылок кьянти среди продуктов и не замечая ничего вокруг, а между тем Чимин уже два раза удержал его и тележку от столкновения с другими посетителями.       — Юнги-я, ради тебя — все что угодно, только взгляд наверх, пожалуйста, она не убежит, если ты прекратишь ее гипнотизировать.       Это прозвучало строго, даже на удивление, и Юнги оторвался от созерцания бутылок с недоумением, и стыд кольнул под ребра. Чувство прямиком из детства. Это плохо скрываемое недовольство в голосе, оно вернуло воспоминание, и хотя Юнги улыбнулся, извиняясь больше в шутку, чем серьезно, в голове мать снова сказала ему: «ты можешь сделать хоть что-нибудь правильно?»       — Слушай, Юнги, у тебя есть проблемы с алкоголем? — спросил Чимин, когда они уже выходили из магазина, держа по два пакета в каждой руке.       — Нет, здоровые, счастливые отношения, — он пожал плечами, искренне не понимая, с чего такой вопрос.       — Мы можем поговорить об этом с тобой?       — Только на втором бокале, — Юнги усмехнулся, но такая серьезность ему не понравилась.       В целом он не любил такие разговоры, когда кто-то норовил разобраться в его глубинных чувствах, и хотя не особо много было людей, которые пытались такое провернуть, Юнги всегда был настороже, но в этот раз ему, пожалуй, впервые захотелось, чтобы это сделали с ним — разобрали на части и собрали правильно обратно. Как будто у Чимина это могло бы получиться. Потому что в его взгляде мелькало что-то другое, не как у других, и совсем другое, в отличие от бывшего. «Или, может, я просто устал?» — подумал Юнги, заходя в квартиру и сваливая пакеты у порога. Просто устал от всего в своей жизни и готов упасть буквально в любые объятия, которые его примут. Может быть. Может быть, ему даже стало плевать на последствия, если опять разорвут в клочья душу и растопчут чувства.       Впрочем, когда красное сухое оказалось в бокале, он перестал об этом думать, наслаждаясь полутьмой, фильмом, закусками и теплом Чимина, сидевшего очень близко, — тихой ночью с атмосферой семьи, о которой он мог только мечтать раньше.       — Твоей любимой игрой в детстве были прятки? — вдруг спросил Чимин, наблюдая, как вино медленно стекает по стенке бокала.       — Как ты догадался? — Юнги не отрывался от экрана телевизора, хотя фильм давно шел для него фоном.       — Моей тоже, но я всегда водил, а ты — прятался, да? И до сих пор в нее играешь.       — У тебя был курс психологии в универе?       — А у тебя курс по защите личных границ? — Чимин не выдержал и рассмеялся. — Не надо быть психологом, чтобы увидеть стену, которую ты возвел вокруг себя, Юнги-я.       — Не понимаю, о чем ты, — пробормотал он и снова нахмурился.       — Все ты понимаешь, — Чимин приблизился так, что почти уткнулся носом в его щеку, и больше не улыбался. — Юнги-я, позволь мне найти тебя.       Он уже собрался отстраниться, чувствуя, что перебарщивает и смущает, да и выпили они недостаточно для таких странностей, как Юнги вдруг сам потянулся к нему и поцеловал. Трепетно, но быстро, словно бы без обязательств. «Это ничего не значит», — а его сердце билось совсем по-другому.       — Ты уже нашел меня, — прошептал Юнги, отворачиваясь. — Книга раскрыта, можешь начинать читать.       — Вот так просто? — Чимин действительно удивился.       — Я не знаю, — он тяжело вздохнул и потер переносицу. Ее защипало. — Просто ты вызываешь доверие, и не потому что врач, ты странный, но… может, я опять ошибаюсь, но мне кажется безопасным — пустить тебя в свое сердце.       — Интересно… и это я еще странный?       — В смысле? — Юнги посмотрел на него, но зрительный контакт не внес ясности в разговор.       — Или ты быстро напиваешься? Вот так с места в карьер, — Чимин неуверенно усмехнулся и сделал глоток вина, чтобы заземлиться.       На самом деле что-то во взгляде Юнги пугало и одновременно очень сильно притягивало его. До мурашек по коже и вопроса «мы точно не были знакомы раньше?».       — Ты не похож на человека, который легко открывается другим, так что я польщен.       — Я открылся человеку только однажды и дорого за это заплатил, — хмыкнул Юнги, допил вино, и пустой бокал заставил его погрустнеть еще больше. — Просто надеюсь, что в этот раз услуга будет бесплатной.       Чимину не было особо смешно в такой ситуации из-за серьезности темы разговора, но он все-таки не удержался и рассмеялся, да так что свалился Юнги на колени, и голова немного закружилась.       — Нет, я серьезно, — говорил тот и улыбался. — Мое сердце уже разбито, мне нечем платить.       — Это не должно быть так смешно, — но Чимин все еще посмеивался, поднимаясь. — Расскажешь мне, что случилось? Я обещаю не брать плату, честно.       Юнги вздохнул, забегал глазами по полутемной комнате. Не знал, с чего начать, какими словами выражать вообще весь тот бред, в который превратились его прошлые отношения, и если бы было можно, он бы рад просто вытащить из своей головы воспоминания и отдать их, желательно безвозвратно. Потому что сам от них чертовски устал, особенно из-за того, что они стали возвращаться все чаще и чаще после больницы.       — В двух словах можно? — спросил Юнги, протягивая руку за бутылкой. Это будет всего лишь второй бокал, но видит бог, у него не было ни капли уверенности, что он сможет остановиться. — Я бы не хотел расписывать тебе это дерьмо во всех красках.       Чимин кивнул и долил себе тоже вина. Впрочем, по тону и выбору слов и так становилось понятно.       — В порядке убывания, — Юнги выпил, — понимание, нежность, газлайтинг, любовь, ложь, обещания, в целом тоже ложь, доверие и… насилие.       — Физическое? — у Чимина защемило сердце, и он прижал бокал к груди, чуть не вылив половину на футболку, которую дал ему Юнги.       — Господь с тобой, Чимин-и, — он грустно усмехнулся, качая головой, и выпил еще. — Мне хватило психологического. И пары синяков на руках, но это мелочи. Я его любил, он говорил, что тоже, и все равно это хуево закончилось. Пришлось его выгнать после того, как он попытался меня изнасиловть.       — Что?!       — Чего? И такое бывает, не удивляйся так, просто некоторым нужно меньше пить.       — Юнги-я, ты слишком спокойно об этом говоришь.       Он вздохнул, встречая удивленный, возмущенный и полный сочувствия взгляд Чимина. Да, эмоции у него получается выражать гораздо лучше, даже губы подрагивают, как будто вот-вот расплачется.       — Дерьмо уже случилось, время прошло, как мне еще об этом говорить? — выпалил Юнги и допил залпом вино. — Я не умею плакать о бедах, мне проще попытаться об этом просто забыть и никогда не вспоминать, и вообще я пойду покурю, если не против.       Дожидаться разрешения он, конечно же, не стал. Встал и ушел, боясь на самом деле, что эмоции выйдут единственным способом, на который он способен — через агрессию. Было бы слишком неучтиво даже для него срываться на человека, который пытается ему помочь с самой первой их встречи. Юнги ушел на кухню и приоткрыл окно на максимум до стоппера, закурил и посмотрел вниз. Крохотные люди в это время уже не ходили внизу по тротуару, крохотные машины ездили очень редко, зато ветер на двадцатом этаже бил в лицо сильнее, чем днем. И громче нашептывал, когда голова кружилась от высоты, если слишком долго смотреть вниз. Юнги не мог оторвать взгляд от манящего асфальта, чернеющего в тени и желтеющего под уличными фонарями.       Чимин подошел совершенно бесшумно и напугал его, вдруг крепко обняв со спины. Юнги чуть не выронил сигарету и выругался. Попытка убрать чужие руки со своей талии оказалась безуспешной, и он быстро сдался.       — Тебя трясет, надо измерить уровень сахара, — тихо сказал Чимин.       — Поверь мне, сейчас дело не в этом.       Рука, подносившая сигарету ко рту действительно дрожала, но остального он не замечал.       — Эмоции? Ты все-таки их испытываешь?       — Конечно, блять, я же человек!       Чимин развернул его и взял лицо в руки, всматриваясь в глаза.       — Посмотри на меня, — попросил он, и все внутри сжалось, когда их взгляды встретились.       — Убери руки, Чимин-а, пока я тебе не врезал, — Юнги изо всех сил старался говорить тихо, думал, что слов окажется достаточно, но парень и не пошевелился, смело удерживая зрительный контакт. — Я по-другому не умею, не надо напарываться на мои эмоции, ладно? Просто отойди.       — Вместо уроков по личным границам надо было брать уроки по плачу, — бросил Чимин.       Вполне серьезно, и Юнги нахмурился, не понимая, зачем он издевается над ним. Сигарета уже истлела до фильтра, и ветер вырвал ее у него из руки.       — Иди в жопу…       Хотел выдать еще какую-нибудь грубость, но Чимин поцеловал его и даже не подумал отступать, получив удар в грудь. Он прижал его к себе только крепче, прошелся поцелуями по шее.       — Юнги-я, — выдохнул ему на ухо, — чувствовать можно. Злость, любовь, боль.       — Я знаю.       Юнги буквально таял в его руках, как мороженное, и причина дрожи во всем теле изменилась, когда ласковые руки пробрались под футболку, но на этот раз у него хватило сил убрать их.       — Чимин-и, пожалуйста…       — Если ты проживешь боль, она станет гораздо меньше, — Чимин поцеловал его в уголок губ, поглаживая по холодным щекам, и хотел сказать еще что-то, но слова больше были не нужны.       Его пальцы уже ловили крупные горькие слезы.       — Что ты со мной делаешь, — вздохнул Юнги и уткнулся лбом в плечо Чимина.       Этой ночью он плакал впервые за десять лет.              Проживать всю свою боль заново ему не понравилось. Все душевные раны одновременно вскрылись, закровоточили, и его словно рвали всего на кусочки, как вымокший клочок бумаги с размытыми буквами всех тех слов, которые он когда-либо думал, но так и не произносил вслух. Невозможно придумать что-то хуже для человека, и без того до крайности измотанного жизнью. Невыносимо просто до ужаса, Юнги даже представить не мог, что так бывает, что может выплакать такое количество слез за одну ночь, что кто-то будет рядом в такой момент, окажется, увидит и не уйдет. Конечно, когда все закончилось, на душе осталась лишь пустота, ни одного тяжелого камня, и стало легче. Как вынести весь хлам из квартиры, где ты годами собирал и складировал каждую нужную когда-то и совершенно ненужную всегда вещь.       Когда наступило пасмурное утро, Юнги все еще задавался вопросом: каким, черт возьми, образом Чимину удалось вытащить из него все эти чувства наружу? Казалось, он даже не старался, ничего особенного и не сделал, а что в итоге? В итоге вот: Юнги с опухшим лицом курит хрен пойми какую по счету сигарету, держит одну его руку, пока другой тот измеряет уровень сахара у него в крови. Держит и смотрит на него как на самый дорогой и нежданный подарок судьбы, который он ничем не заслужил, кроме собственных душевных страданий. Молчит и мысленно благодарит: «Ты спас меня», и это не о его диабете, это о его сердце.       — Спасибо, — все-таки сказал это вслух на грани слышимости.       — Спасибо? — Чимин покачал головой и цокнул языком. — Зря я позволил тебе выпить еще, и ты почти не ел, так что… думаю, у меня еще недостаточно опыта для контроля чужого состояния.       — Ты же понимаешь, что я пил сегодня, только потому что ты был рядом?       — И как мне это понимать? — они перекинулись взглядами, понятнее не стало. — Я тебя смущаю, из-за этого ты пил?       — Нет, я просто люблю выпить, ну… любил до диабета, с тех пор ни капли, хотя очень хотелось. По разным причинам, но я боялся, что умру, — Юнги говорил спокойно, задумчиво, но на последних словах вдруг усмехнулся. — Когда рядом доктор, не так страшно рисковать здоровьем.       — Ага, ну-ну, понял тебя, — Чимин улыбался, набирая в шприц-ручку нужное количество инсулина. — Я тебе как кроличья лапка на удачу, да? На всякий случай, если придется откачивать?       — Да нет же! Эй!       Чимин вручил ему шприц и засмеялся.       — Тебе надо поесть, я что-нибудь приготовлю, сделаешь сам укол себе?       — Прямо сейчас?       — Минут через десять, будешь пулькоги? Вроде мы брали какой-то быстрый маринад.       — Да, давай пулькоги.       Пока Чимин хлопотал у плиты как у себя дома, Юнги наблюдал за ним и неосознанно крутил шприц-ручку в руках. Почти как обычная, разве что потяжелее и теперь имеет такое большое значение для него, что даже смешно. Ежедневные уколы до конца жизни, потянет ли он? Открытый вопрос, он понятия не имеет, тем более, что пока получается так себе. На этот раз Чимин оказался рядом и остался с ним, но а в другой раз как быть?       — Чимин-а…       — А? — он обернулся, но взгляда не встретил.       — Да нет, ничего.       Мясо громко шкворчало на сковороде, брызгало на кафель на стене, но пахло уже волшебно, слюнки текли, и все бы ничего, если бы на душе не скребли кошки. Чимин перевернул мясо и вернулся к столу, поставив две тарелки с готовыми овощными закусками.       — Ты можешь мне сказать, Юнги. И кстати, пора уколоться.       От этих слов он помрачнел еще больше. Закатал рукав футболки, снял колпачок с иглы, но поднеся ее к коже, замер. Почему-то все с первого дня в нем протестовало против этого, даже несмотря на то, что в целом как будто бы и нравился сам процесс.       — Может, ты мне сделаешь? — спросил он, протягивая шприц обратно.       Вздохнув, Чимин сжал его пальцы и отодвинул руку с иньектором.       — Тебе нужно привыкать делать это самому, Юнги. Я ведь не могу всегда быть рядом, чтобы колоть его тебе.       — Да, ладно, — закивал он, выдохнул и быстро сделал укол.       На самом деле не стал бы, не будь рядом Чимина, а он еще и смотрел на него так внимательно. Сделав укол, Юнги небрежно откинул шприц-ручку и запустил руки в волосы. Его мучили слова, которые он не мог произнести вслух.       — У тебя мясо горит, перестань смотреть на меня, — бросил он, отводя взгляд.       Чимин вернулся к готовке с мыслью о том, что стена снова вырастает между ними, но как будто бы Юнги этого не контролирует. Выглядит слишком задумчивым и подавленным, его снова что-то тяготит, а он совершенно неспособен об этом говорить. Удивительная скромность.       — Ты ужасный тихушник, — сказал Чимин, расставляя тарелки.       — Не хочу портить тебе аппетит.       — Мне? — Чимин рассмеялся. — Ты даже не представляешь, после каких случаев в больнице я иногда хожу обедать. Гангрена до колена, а потом раменчик с шоколадкой и кофе, как тебе?       — Фу, боже, что за ужас… — Юнги поморщился, и как будто даже вид жареного мяса показался ему отвратительным. К счастью, ненадолго, до первого укуса.       — Приятного аппетита, так и что ты хотел сказать мне?       Они начали есть, и несмотря на то, что такая тема явно не подходила для непринужденной беседы во время еды, Юнги все-таки сказал то, что уже очень давно торчало паршивой занозой в его мозгу. Освободиться от нее оказалось чертовски приятно.       — Что если я не хочу?       — Не хочешь что? Колоть инсулин? — Юнги молчал и ел очень медленно, и Чимин не сразу заметил эту жуткую тень в его глазах. — К сожалению, придется, Юнги-я, потому что…       — Нет, Чимин-а, не хочу жить.       От такого Чимин чуть палочки не выронил. Не ожидал, не думал, что все настолько плохо. Хотелось бы, конечно, чтобы Юнги шутил, но он был полностью серьезен, так что даже не было нужды переспрашивать.       — Больше проблем, чем причин жить? — спросил Чимин.       Негромко, не очень уверенно. Какие-то знания с небольшого курса психологии пытались выбраться наружу из-под завалов всех остальных дисциплин, но не особо удачно. Тем более он сильно заволновался от этих слов, потому что Юнги ему больше чем просто понравился.       — Не знаю, может быть, — он пожал плечами, сунул в рот большой кусок мяса и измазал щеку соусом.       Чимин подал ему салфетку.       — Ты не думал сходить к специалисту с этим запросом?       — У меня нет сил на это.       — Нет сил?       — Это сложно, морально, тебе такое не знакомо, да? Мне кажется, что если я смогу записаться и приду туда, сяду в кресло и развалюсь на части.       — Ну и пусть, это их работа — собирать людей по кусочкам, все равно что хирурги.       — Схожу к психологу, когда мне стукнет тридцать, — Юнги усмехнулся, — если доживу.       — Вот именно, что «если»…       — Эй, Чимин-а, — Юнги коснулся его руки, прося о взгляде на себя, потому что парень слишком очевидно и сильно загрузился чужой проблемой, настолько, что сам весь побледнел и померк. Чимин посмотрел на него, и буря немного утихла. — Я не собираюсь убивать себя, потому что у меня появилась одна очень серьезная причина жить.       — Правда? И какая?       — Ты.       От его смущенной реакции Юнги довольно заулыбался, возвращаясь к еде, от которой телу становилось все лучше и лучше. На душе светлело от румянца на щеках Чимина.       Они закончили есть в пятом часу утра, и в такое время все казалось странным. Взгляды, слова, мысли, прикосновения. Как будто не на самом деле, тонкая иллюзия, почти сон. Чимину так казалось больше всего, потому что он уже засыпал на ходу. В привычные планы сон вписывался в стандартные восемь часов с одиннадцати до семи, даже если как сейчас наступал его выходной, ведь главное правило здорового сна — это постоянство, ложиться и вставать в одно и то же время, и его искренне удивляла собственная уверенность в том, что послать к черту свое же правило будет к лучшему. Впрочем, трудно было сожалеть о бессонной ночи, обнимая Юнги, пока тот мыл посуду. Восходящее солнце отражалось в окнах соседнего дома и бликовало им прямо в глаза.       — Ты родился в год лошади? — ни с чего вдруг спросил Юнги, выключая воду и вытирая руки.       — Почему? — пробормотал Чимин ему в плечо.       — Спишь стоя, можешь занять мою кровать, иди.       Но он даже не подумал расцепить руки и сделать шаг назад.       — Чимин-а, ты засыпаешь, иди ложись, — Юнги попытался выбраться из объятий, но оказался словно в тисках.       — А ты? На диване, что ли?       — Я не буду спать, поработаю в наушниках.       — Что? Тебе тоже надо поспать, весь режим ведь собьешь!       Юнги удалось развернуться в объятиях, но не более, и за это он получил смазанный сонный поцелуй в щеку.       — Я не хочу спать, но если тебя надо уложить, то пошли, спою колыбельную, — бросил он устало и кое-как все-таки отлепил Чимина от себя, и то лишь потому, что тот засмеялся и расслабился.       — Что, правда споешь?       — Нет, пойдем.       Он взял его за руку и повел в спальню, точно ребенка. И так же уложил под одеяло, а потом собирался уйти в гостиную, чтобы засесть за ноутбук, как и говорил, поработать над музыкой, тем более в голове как раз кое-что завертелось с намеком на шедевр, не больше не меньше. Но Чимин решил по-другому, и не успел Юнги снова сказать «нет», как уже оказался запутанным в одеяле и чужих руках.       Сопротивляться было невозможным, и не только потому, что его крепко держали, но и потому, что лежать рядом с ним, чувствовать тепло его тела, его дыхание на своей коже, слышать биение сердца — так приятно. Рай мог бы быть похожим на это, если бы существовал. Поэтому Юнги остался, наблюдая самую довольную и счастливую улыбку на свете.       — Попробуй уснуть, может, получится, — попросил Чимин, и ему невозможно было отказать, разве что закрыть глаза и перестать им любоваться — задача не из простых уж точно. — Я могу помочь.       Он нашел под одеялом его руку, прижал ладонью к своей груди и тихо запел. Ты мой пенициллин, спасаешь меня, мой ангел, мой мир… Юнги заулыбался, не веря своим ушам, такой чудесный мягкий голос поет в его спальне. Я твой трехцветный кот, который пришел встретиться с тобой. Люби меня сейчас, коснись меня сейчас… Чимин пел с закрытыми глазами, почти уже уснул от собственной колыбельной, а Юнги все смотрел на него, едва дыша, и с трепетом ловил каждое слово. Он больше не улыбался, рука, которую Чимин прижимал к своей груди, дрожала. Просто позволь мне любить тебя… уже совсем тихо, разреши мне любить тебя… почти неслышно.       Юнги хотел спросить название этой песни, но не успел и, впрочем, все равно не был уверен, повернулся бы у него язык сказать хоть что-то или нет. Чимин уснул в отсветах рассвета, и его рука расслабленно лежала между ними, пока Юнги все еще прижимал свою к его груди. Ощущение, как спокойно сердце толкается внутри, завораживало и кружило голову. «Если бы он был сиреной, я бы с радостью позволил утащить себя на дно», — подумал Юнги, боясь пошевелиться и разбудить. Ему еще никогда в жизни так сильно не хотелось целовать кого-то.       Но он не стал. Единственное, что позволил себе, — это осторожно погладить Чимина по щеке, а потом закрыл глаза и стал прокручивать в голове слова неизвестной ему песни. Голосом Чимина, конечно же. Он ему понравился, стал как бальзам на душу, как раз то, что было так нужно. Так спокойно и быстро Юнги не засыпал уже очень давно. В его сердце зацвели розы, только, похоже, что на этот раз без шипов. Хотел бы он знать, везение это или судьба? Божественное провидение или маленькая случайность, принесшая такое большое счастье? Это казалось невозможным.