здесь из сладкого, только мысли к чаю

Можно любить других,   с ними в морозы греться,   за руку держать,   вместе не спать до утра.   Но после таких, как ты,   на месте живого сердца   остаётся лишь чёрная,   гложущая дыра. Слушая очередную глупую попсу по вечернему радио, молча заедающую в припевы, Бомгю размышлял лишь о том, в какое время ему выбраться из дома, чтобы не столкнуться с матерью — со злым лицом, несящей салафановые пакеты из магазина. Он точно знал: если встретится с ней взглядом — сгорит и разлетится васильковым пеплом по крохотной комнате, пропахшей табаком и лимоном. На часах было начало восьми. Ветер из открытого настежь окна выл уже несколько часов, перебивая звуки радио, поставленного прямо под окном. Какая ирония — думал он, ковыряясь в своих старых рисунках на стене. Там было и «творение» Енджуна: лавандовым фломастером он нарисовал себя и Бомгю в возрасте восемнадцати лет. Гю — с короткими волосами и Чупа-чупсом в зубах; он сам — в парадном костюме и с болонкой на поводке. Именно так он хотел видеть себя и Бомгю в юности. Но всё так резко изменилось, что они не поняли, когда всё пошло не так. Наверное, с того момента, как Чхве заболел. Это было начало лета 2006 года. В горчичных шортах он подбежал к маме — но она даже не заметила его, держа в руках листок с анализами. Отогнав ненужные мысли, парень наконец добрался до дома Тэхена — огромного особняка с горящими окнами и бассейном во дворе. Ворота были открыты, из них доносилась музыка — не лучшее из вечернего радио, но из-за голосов вокруг её почти не было слышно. — Привет! — чьи-то руки обхватили плечи парня, заставив его выругаться и быстро зажать рот рукой. — Я напугала тебя? Прости... Хэвон ослабила хватку, заведя руки за спину и покрываясь румянцем. Алое платье со спущенными рукавами оголило её плечи — на них рассыпались созвездия родинок. Шёлковая ткань переливалась на свету уличного фонаря, под которым они стояли и смотрели друг на друга. — Я выгляжу слишком вульгарно и глупо? — наконец-то спросила Хэвон и тут же пожалела о сказанном. — Ты выглядишь классно,— ответил Бомгю, снова оглядывая платье и подумав про себя: никогда раньше я так не говорил никому. Даже Миён — с которой дружил несколько лет. — Прости, я не умею делать комплименты… Но знай: ты выглядишь лучше всех. Хэвон многозначительно моргнула. А Бомгю тут же возненавидел себя за то слово — лучше всех — и пожалел о том, что сказал раньше. Лучше бы он как всегда держал язык за зубами. В этот момент тихо подкрался Енджун — безжизненно, словно он весит чуть больше пёрышка и ветер легко сможет его сдуть. В фисташковой футболке с надписью «shine» он держал в руках бутылку с минеральной водой. — Бомгю,— позвал Чхве,— можешь помочь? Тут тяжело держать всё одному. — А что? Ручки слабые? — улыбнулся Бомгю и даже не заметил, как они вместе с Енджун дошли до Тэхена. Розовые волосы были заколоты назад; на губах блестела розовая помада. Рядом крутились девочки. Но все знали: он ждал лишь одну — ту самую девушку, которая так и не пришла… И скорее всего уже никогда не придёт. — Вижу вы сдружились,— сказал Кай, держа бокал с белой жидкостью в руке и разглядывая горящие окна трёхэтажного особняка. Никто ничего не ответил вслух; знали ведь: любой честный ответ был бы убийственным для них обоих. А сегодня им было не нужно лишних смертей или трагедий. Сегодняшний вечер уже умер для Бомгю: ему нравилось таскать бутылки вместе с Енджуном и делать комплименты Хэвон… Но хотелось просто исчезнуть или свалить куда подальше. — Иди за мной,— вдруг появился Енджун из ниоткуда,— я знаю одно место. Бомгю видел: он пошёл за Хэвон и Каем. Шлейф сирени укутывал шею Чхве так плотно, что мог задушить его… если бы ветер вдруг унес аромат прочь. Так бывает: иногда даже человек кажется слишком маленьким для этого мира или мир слишком большим для него. Часто думал Бомгю: люди — это всего лишь игрушки какого-то ребёнка; он строит им города, дома и семьи… И тогда казалось: Гю — самая нелюбимая кукла. — Не отставай!— обернулся Енджун и тут же споткнулся о камень. — Я уже,— засмеялся Бомгю,— шагая дальше рядом с Чхве,— судорожно вытирая белоснежные кроссовки (которые минуту назад были такими чистыми). Он привёл его в старую беседку; атмосфера внутри говорила сама за себя: сюда давно никто не заходил. Вокруг паутина да запах запустения… Но это почему-то притягивало их ещё сильнее. Или просто Енджун тащил Гю за рукав рубашки и усаживал их обоих на два кресла (ранее это был один диван). Кто решил его распилить? Об этом можно только гадать… Вечернего солнца отсюда было видно очень плохо; свет уличных фонарей проникал сюда едва-едва. — Ты тут бывал раньше?— спросил Куки, всматриваясь в лицо парня. — Мне тут нравится,— ответил Чхве.— Ради этого я дружу с Тэхеном. Это был тот самый Енджун: такой же спокойный как 31 августа 2006-го года; такой же потерянный… Он всё ещё давал хоть какую-то надежду на возвращение прошлого — которого уже нет; будущее же казалось совсем другим. — Я скучал по тебе,— тихо произнёс Енджун.— Прости меня… — Не люблю людей давить жалостью,— буркнул Бомгю,— если ты ни в чём не виноват… Не извиняйся. Енджун чуть толкнул его плечом: — Эй! Где мой прежний Гю? — Он умер,— ответил Чхве спокойно.— От передозировки сигаретами… которые сейчас лежат у меня в кармане шортов.— похлопал себя по бедру. В воздухе повисла тишина; вдруг словно нож проник под кожу — холодный металл разрезает вены… кровь заливает всё вокруг фиолетовым дымом и алым пламенем. Стемнело окончательно: звёзды так и не зажглись над головой; ветер завывал под полной луной; ночная тишина нависла над всем миром… Сверчки запели свою мелодию среди кустов — всё казалось обычным… Но прошлое ведь вернуть нельзя? И сидя рядом с Енджуном, Бомгю думал лишь о том: когда всё изменилось? Почему всё произошло так резко? От стресса или скуки Чхве закурил прямо при Енджуне; тот недовольно поморщился: — Ты больной,— прошептал Ёни,— наблюдая за тем, как гаснет последняя надежда Бомгю: как он выбрасывает окурок на землю и топчет его ботинком по сырой земле… — Точно подметил,— ответил тот. Он больше никогда не будет прежним. Никогда вовсе.— От этой мысли становилось тошно; а может быть — это запах сигарет или самого Бомгю? Раньше он пах каштанами и ванилью; любил сидеть под соседским кедром утром во время рассвета: лучи солнца ласково играли по рукам и щекам; карие глаза становились янтарными... А теперь? Он взрослый человек: тот самый Бомгю уже давно потерял самое главное — смысл жизни. И никакие глупые надежды больше его не спасут… Иногда казалось: ничего нельзя вернуть или вернуться назад… — Пора домой,— сказал Гю тихо, встав на ноги.— Не кури больше.— потянул его за руку Енджун.— Но тот миг отвернулся: — Я брошу тогда... когда почувствую себя счастливым.