Охотник

Две недели мэр собирал добровольцев на поиски и прочесывал весь лес. Все что им удалось найти – грязный ботинок и носовой платок с вышивкой. Вещицы передали семье, провели пару памятных собраний-ужинов, на которых подавали индейку, и вскоре перестали это обсуждать. Я скорбел по своему котенку гораздо сильнее, чем по мальчишке, и в глубине души был возмущен тем, что никто не говорил о животном. Несколько раз я возвращался к соснам, за которыми в тот злополучный день возвышались оленьи рога, но все было тихо и недвижно. Мирно и величественно деревья обступали меня ветвями, все так-же пахла плесенью впитавшаяся в землю кровь, по дороге к лесу разевал свой черный рот подвал. Я нашел бубенчик с ошейника кота и спрятал его в картонную коробку, под кровать. Ошарашенный исчезновением, отец не сразу заметил что я вернулся с прогулки один, а когда заметил, то только выбранил меня за недолжный присмотр. С того дня вой раздавался каждую ночь, однако по началу он не имел такой чудовищной тревожной силы, и от него отмахивались через сон, закрывая лицо подушкой. Все решили, что это раненный зверь или странный мутант – выродок радиации, и продолжали жить, как прежде. Никто не связал два события вместе. Я чувствовал, как смертельно они ошибались, чувствовал в первую очередь от того, что казалось, будто существо общалось лично со мной, выбрав живодера не случайно. В тринадцать лет я начал отращивать волосы ниже плеч и пошел в девятый класс. Школа находилась в десяти минутах езды от дома, и я зачастую выезжал гораздо раньше, чтобы сделать круг – к центральной площади, затем до реки и обратно. Площадь, конечно, называлась площадью только символически, подражая далёким и развитым населенным пунктам, о которых мы имели крайне смутное представление. Центр заслужил такое звание в первую очередь благодаря брусчатке в виде геометрического клевера, и своему расположению – от него вело несколько тропинок, и именно там обычно встречались для прогулок, адресуя это как «встречу над клеверами». Мне нравилось, как плавно шли колеса по камню, но гораздо больше интересовала река, бурная и грязная от почвы, стекающей вниз во время дождей. Пахло влажной травой, летали пушистые шмели, садившееся на рукава пиджака. В один из таких дней я спешился, подъезжая, потому что увидел, – мое место уединения кем-то занято. У самого берега, подогнув ноги под себя, расположился светловолосый юноша с гитарой. На нем были полотняные черные брюки и рубашка, а на голове, вопреки теплой погоде, серая вязанная шапочка. Он меня не заметил, и я остановился на минуту, скрывшись за земляничным кустом, чтобы послушать игру. Подобной музыки я не знал, но почувствовал ее свободный нежный напев, очень медленный и глубокий. Я подумал, что такую музыку не играют для других, по-краней мере среди деревенского сброда, а только в скрытных местах, только посвящая реке, насекомым, ветру. От возбуждения сбилось дыхание. По неосторожности я наступил на сухую листву, переминаясь с ноги на ногу, и она хрустнула под ботинком. Юноша тут-же взглянул на меня, удивлённо и пронзительно, затем поднялся, сжимая гриф гитары. В расстоянии нескольких метров мы стояли, разглядывая друг друга, а за нашими спинами шумела река. Я подметил прикус, будто лисий; клыки выступали вперёд. Длинную шею выделял шнурок с подвеской. В моем животе расползалось чувство– будто укус змеи. Я никогда не понимал разницы между тревогой и влечением. Они не просто сродни, но совершенно одинаковы. Он перекинул ремешок инструмента через плечо, шагнул за кусты по другую сторону и пропал. Последующие два года я его не встречал, но каждое утро с тайным трепетом надеялся услышать гитару. ... Я уже упомянул, что Охотник больше никого не забирал. Однако это совсем не значило, что его присутствие в моей жизни не было катастрофически осязаемым и разрушительным. Примерно тогда-же, в тринадцать лет, я потерял способность спокойно спать, и стал, вместо этого, прислушиваться к знакомому плачу, прикладываясь к оконному стеклу ухом. Выходить на улицу до рассвета я, конечно, не мог себе позволить, потому что остальные жители дома спали, но это не мешало мне целиком и полностью погружаться в ужас лесных возгласов. Сложно сказать, была ли это ещё моя воля, было ли моим решением – слушать и разгадывать? Что же ещё оставалось делать в такие минуты, когда дом застывал в своей тишине, подобно могиле, а улицу пожирала ночная темнота? Я читал при свете свечи, но не мог понять, что читаю: все буквы, изредка слова, никогда предложения. Я вглядывался в силуэты сада за окном, но не мог отличить дерева от столба, а столб от забора. Я гадал, слушает ли кто-то ещё, на другом краю деревни, это болезненное излияние? Неужели все они ещё способны спать? И как можно не чувствовать всем своим существом, что это не просто животное,– это нечто, стремящееся к поглощению опасному, абсолютному, непредотвратимому ? Я открывал форточку, всего на сантиметр или два, вдыхал холодный воздух и шептал, сжавшись: –Уходи. Я просил, я умолял, я злился. Я впивался ногтями в руки, я выдирал себе волосы. –Уходи, прошу, оставь меня. Но и прося, я знал уже, что говорю в пустоту, и оно не уйдет – не уйдет, потому что я не желаю отпускать, потому что нечто внутри меня и было этим зверем, мечтало о воссоединении, уничтожении, поглощении. Вставало солнце, болела голова, брала верх усталость. Оно затихало немного, будто чувствуя, будто тоже выдохнувшись. Я засыпал всего на несколько часов. *** Я любил Ребекку, хотя, наверное, не в полной мере осознавал это чувство, до того самого момента, когда стало уже поздно ее любить, – поздно и не нужно. Любовь к мёртвому бесполезна, пуста, лишена реальной тяжести, одинока, – это не любовь даже, потому что предмет любви перестает существовать, а значит перестает быть реальным. Это – любовь к пустоте, это – ничто. Именно подражая ей я отрастил волосы, но они никогда не стали таким же мягким, струящимся шелком. «Были бы у тебя косы, я бы вплетала туда цветы»,– так сказала она когда-то, лаская пыльные лепестки одуванчика. Я часто заплетал ее, придумывая новые прически и формы. Вскоре она с удовольствием стала заплетать меня. Ей нравилось шить бантики из остатков кружев, рассматривать облака, лёжа на спине, сплетать ожерелья из найденных камней, а иногда даже птичьих косточек. –Чтобы проститься,– сказала она, сжимая в кулаке куриную лапку,– Их никто не хоронит. Мы сидели на полу, возле камина. Уже вечерело, мама с Ричи ушли за овощами и хлебом. –Ты бы хотела быть похороненной? Девушка задумалась ненадолго. –Пока не знаю. Мне хотелось бы летать. А ты? –Хотел бы летать?– переспросил я. –Нет. Хочешь, чтобы тебя сожгли? Я давно думал об этом и понял, что мне решительно безразлична судьба тела. –Не знаю, – признался я,– Я не буду уже "хотеть", не стану препираться. Но знаю, что ушел бы я чисто. Тихо и чисто, именно так. Может быть, в белой рубашке. Она опустила ожерелье на паркет, косточки негромко звякнули. –Ты дурак,– выдохнула она с каким-то необоснованным страхом,– Куда же ты уйдешь? –Никуда. Сестра ответила растерянным взглядом, задумалась, затем заявила, что хочет что-то показать, ускакала на минуту, вернулась с листом бумаги в руке. – Охотник, – объяснила она. Это был рисунок – неумелый, и эта неумелость и непропорциональность только прибавляла содержанию ужаса. Среди сплетения лап, будто тающих, плывущих, восковых, проглядывались выбеленные глаза; по всему телу, черным карандашом, были намечены пятна, раны, нарывы, но хуже всего была голова, – человеческое лицо, глаза подняты на смотрящего и полны той самой убийственной грусти, которую я чувствовал. Я испугался. Я не думал, что кто-то ещё замечает его настоящую сущность, далёкую от бездумной звериной агрессии. Внезапно я почувствовал себя раздетым, разоблаченным, получившим пощечину. Стало страшно, я отбросил рисунок от себя. –Откуда ты знаешь? – я зашипел, – Ты никогда его не видела. –Вот и видела! Думаешь, ты один такой особенный? В ярости, я подхватил листок обратно, но Ребекка моментально вцепилась в другой конец и потянула его на себя с девичьей ревностью. –Дай сюда!– завопила она, царапаясь. Я смял чудовище в руке, вывернулся и стал разрывать бумагу: сначала посередине, затем ноги, множественные шрамы, глаза, лоб. Обрывки падали на пол вокруг меня, подобно белоснежным перьям. Нельзя чтобы она знала его, низачто нельзя! Девочка уже не сопротивлялась. Она наблюдала за тем, как я заканчиваю кромсать последние куски, потом впилась в меня мокрым взглядом. Зелёные глаза сверкнули, уголки губ почти комично опустились. – Он съедает даже нашу семью, – только и осталось всплакнуть ей, – За что? Это было правдой, которую я не мог выдержать, и тогда показалось, что Охотник вырос прямо посреди гостиной, в которой наша семья прожила столько лет. Он встал между нас. Сестрёнка подняла ожерелье и медленно вышла во двор. Ее тень в окне печально осела под яблоню – сгорбленная хрупкая пташка. Стоило сказать, что это не ее вина, что меня всегда трогало ее рвение рисовать, что я совсем не считаю свое детское воспоминание чем-то особенным, стоящим подобной защиты. Ей нельзя видеть зверя, нельзя преследовать образ,– нельзя, потому что я ее люблю, потому что она – самый чудесный, искренний человек, не предназначенный ему на съедение. Я четко чувствовал это, но почему-то не смог сложить в слова. .