Истории о любви и страсти в мире Магической Битвы

Токио кипит. Вернее, не кипит, а стоит в мертвой, раздражающе-красной от стоп-сигналов пробке. Канун Нового года, и весь город, кажется, решил в последнюю секунду скупить все подарки, продукты и надежды на лучшее. Тоджи сидит за рулем, и его длинные пальцы судорожно сжимают кожаную оплетку руля. Он ненавидит это. Ненавидит толпу, эту всеобщую истеричную суету, эти дурацкие улыбки и крики «С Новым годом!», которыми перебрасываются незнакомцы.   Но сегодня его злость — острая, ледяная, и направлена она не на город. Она направлена на время, которое безжалостно утекает сквозь пальцы, на каждую секунду, что отделяет его от тебя. Потому что сегодня не просто 31 декабря. Сегодня его день. И он дал слово. Слово быть вовремя.   Мысль о том, что ты сидишь одна в вашей тихой и теплой квартире, накрываешь стол, поглядываешь на часы, а он торчит здесь, в этой металлической ловушке… Она сводит его с ума. Он бьет ладонью по рулю, глухой звук теряется в гудках клаксонов. Его шея напряжена, а челюсть сжата. Он рассчитывал, что все будет иначе. Быстро заскочить за специальным тортом, за тем вином, которое ты любишь, и — домой, к тебе. Но этот адский город решил иначе.   Внезапно он дергает руль, сворачивая на узкую улочку, где движение хоть чуть свободнее. Его взгляд быстро скользит по навигатору. Он не опоздает. Не может опоздать. Не после всего. Мысль о твоем разочарованном, даже если ты попытаешься его скрыть, взгляде жжет изнутри сильнее любого проклятья.   Он паркуется с визгом шин, почти не глядя, хватает пакеты с покупками и выскакивает из машины. Бежит. Длинные ноги легко преодолевают ступеньки, он мчится по лестнице, игнорируя лифт — тот слишком медленный. Сердце колотится не от усталости, а от этого комка тревоги и злости в груди. Наконец, ваша дверь. Ключ со звоном вставляет в замок, поворот, щелчок.   Он вваливается в прихожую, запыхавшийся, с разгоряченным лицом и растрепанными от бега волосами. В руках — помятые пакеты, внутри которых, он знает, что вино и торт превратились во что-то бесформенное.   — Прости, этот чертов предновогодний кошмар, пробки… — начинает он, срывающимся голосом, поднимая взгляд.   И сразу же слова застревают у него в горле. Воздух выходит из легких бесшумно.   Ты стоишь на пороге гостиной, освещенная мягким светом гирлянд, и встречаешь его не просто улыбкой. Ты встречаешь его в красном. Алом, как запретный знак, как сама суть праздника, который он так ненавидел до этой секунды. Короткая юбка, едва скрывающая бедра, и облегающий топ, оставляющий на виду гладкую кожу живота. Новогодний костюм, но предназначенный только для одного зрителя. Твое выражение лица — смесь невинности и вызова, обещание, от которого у него перехватывает дух.   Все — пробки, толпа, потраченные нервы, злость — мгновенно испаряется. Мир сужается до этого порога, до тебя в огненно-красном, до тишины, которая вдруг стала громче любого шума города.   Тоджи медленно опускает пакеты на пол, не отрывая от тебя глаз. В его взгляде уже нет и тени раздражения. Только темная, всепоглощающая сосредоточенность. Уголок его рта дергается в едва уловимой, хищной ухмылке.   — Значит, так, — сейчас его низкий и бархатный голос, полный обретенного спокойствия и чего-то гораздо более опасного. — Я, кажется, все же успел к началу праздника.   Он делает шаг к тебе, и Новый год для вас двоих начинается именно в эту секунду.   Твои слова, тихие и четкие, падают в наступившую тишину:   — С днем рождения, любимый.   Он не отвечает словами. Ответом становится его движение — стремительное и не оставляющее сомнений. Он накрывает тебя собой, его ладони впиваются в твои бока, обжигая кожу даже через тонкую ткань топа. Его поцелуй — не просьба, а требование, захват. В нем — вся накопившаяся за день злость, преобразившаяся в абсолютную и всепоглощающую жажду. Ты чувствуешь вкус его дыхания, слегка соленый от спешки, и подаешься ему навстречу, позволяя этому вихрю смести все мысли.   Ты чувствуешь, как под тонкой тканью его брюк уже набухает твердая, горячая плотность. Это все, что тебе нужно. Разрывая поцелуй, ты скользишь вниз, взгляд прикован к его глазам, темным и пылающим. Ты опускаешься на колени на мягкий ковер прихожей, и твой мир сужается до него, до этого напряженного силуэта перед тобой.   Твои пальцы находят пряжку его ремня, и щелчок расстегивающегося металла звучит невероятно громко. Ширинка отъезжает с шелестом. Ты освобождаешь его, и он, тяжелый и горячий, почти обжигающий, пружинит в твоей ладони. Кожа натянута, как бархат, сквозь нее проступает мощная пульсация. Ты видишь каждую деталь: изогнутую линию, темнеющую головку, уже влажную на кончике прозрачной каплей. Запах его — чистый, мужской, с легкой горьковатой нотой возбуждения — ударяет в нос, опьяняет.   Ты не заставляешь себя ждать. Прижавшись губами к самой чувствительной внутренней стороне его бедра, оставляя там горячий поцелуй, ты проводишь языком снизу вверх, по толстому основанию, собирая солоноватый предэякулят. Тоджи резко вдыхает, его пальцы впиваются в твои волосы, не сдавливая, а лишь обозначая присутствие.   Затем ты берешь его в рот полностью, насколько можешь, и медленно, невероятно медленно, опускаешь голову. Мир заполняет его вкус и чувство наполненности. Твой язык прижимается к напряженному низу ствола, проходя по выступающей вене, исследуя каждую выпуклость. Когда ты оттягиваешься назад, твои губы, плотно обхватившие его, издают тихий влажный и чертовски возбуждающий звук. Ты повторяешь движение, задавая ритм — неспешный, глубокий и удушающе-интимный.   Твой взгляд скользит наверх. Его голова запрокинута, глаза закрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на скулы. Мускулы на его шее напряжены, челюсть сжата. Он издает низкий, сдавленный стон, когда ты одной рукой берешь в ладонь то, что не вмещается в рот, и начинаешь работать в унисон, скользя кулаком по влажной от твоей слюны коже.   Ты чувствуешь, как его тело наливается тяжестью, как живот втягивается судорожным прерывистым движением. Его пальцы в твоих волосах сжимаются чуть сильнее, направляя, но не торопя. Ты принимаешь этот сигнал, ускоряя темп, засасывая сильнее, кончиком языка нажимая на ту туго натянутую уздечку под головкой, которая заставляет его резко выдохнуть твое имя, скорее похожее на стон.   Коридор залит теплым светом гирлянд, который отбрасывает подвижные тени на его напряженное тело и на твою спину, на алую ткань юбки, поднявшейся еще выше. Это приватное и шумящее влажными звуками таинство в тишине квартиры, в то время как за окном грохочет безликий праздник. Его день рождения. Его подарок. И ты намерена вручить его в полном объеме.   Твой ритм становится неумолимым, ты чувствуешь, как все его тело сжимается в тугой, дрожащий лук. Его предупреждающий стон — это все, что ты успеваешь услышать, прежде чем он с силой входит глубже, удерживая твою голову в неподвижности. Горячая, солоноватая пульсация заполняет твой рот. Ты принимаешь все, стараясь не проронить ни капли, глотая, чувствуя, как его пальцы наконец разжимаются в твоих волосах.   Ты медленно отстраняешься, проводя языком по влажным губам, встречая его взгляд. Его грудь тяжело вздымается, но в его глазах нет и намека на завершение — только разгорающийся, еще более глубокий огонь.   — Мало, — выдыхает он хрипло. Его голос звучит так, будто его пропустили через наждак. В интонации — не недовольство, а голод, который только разожгли. — Этого никогда не будет достаточно.   Прежде чем ты успеваешь что-то ответить, он наклоняется, и в один миг мир переворачивается с ног на голову. Он закидывает тебя себе на плечо, как мешок с добычей, одной сильной рукой прижимая за ноги. Алая юбка задралась, обнажая твои ягодицы, а его ладонь шлепает по ним один раз, звонко и властно.   — Всю дорогу думал только об этом, — его голос гудит где-то рядом с твоим бедром, пока он длинными шагами несет тебя по коридору в вашу спальню. — О том, как устрою тебе правильный праздник.   Тоджи бросает тебя на кровать не грубо, но решительно, и ты отскакиваешь на упругом матрасе. Он не дает тебя опомниться. Его руки переворачивают тебя, заставляя встать на колени и локти. Сверху на тебя ложится его тень. Он не стал раздевать тебя, и эта полуобнаженность, этот наряд, теперь помятый и съехавший, ощущается в тысячу раз похабнее.   Ты слышишь, как он за своей спиной смазывает себя тем, что осталось у него, плюс слюной. Затем — прижатие горячего, уже вновь твердого и влажного члена между твоих складочек, поиск входа.   — Еще раз с Днем рождения, — ты бросаешь через плечо, и голос кажется дрожащим от предвкушения.   — Тогда получи и ты свой подарок, — рычит он в ответ, и одним мощным, точным толчком входит в тебя до предела.   Тело выгибается от внезапного и растягивающего заполнения. Он не дает привыкнуть, а сразу задает жесткий и глубокий ритм, держа тебя за бедра так, что на коже останутся отпечатки пальцев. Каждый его толчок вгоняет тебя в матрас, а короткие и резкие фрикции заставляют вздрагивать все внутри. Ткань твоей юбки трется о кожу, топ сполз, обнажив грудь. Тоджи наклоняется над тобой, его горячее дыхание обжигает шею.   — Вот так… вот так тебя и нужно, — его слова прерывисты, в них слышится и напряжение, и какая-то дикая нежность. — Вся в красном, вся моя. Моя хорошая девочка. Жаждешь своего подарка?   Ты не можешь выговорить ничего, кроме стонущего «да», и это, кажется, только распаляет его сильнее. Его движения становятся еще более нетерпеливыми, живот шлепается о твои ягодицы, в комнате стоит смесь тяжелого дыхания, влажных шлепков и твоего прерывистого стона. Это грубо, примитивно, но в том, как его пальцы вдруг переходят от железной хватки к ласковому проведению по твоему позвоночнику, в хриплом шепоте твоего имени — сквозит та самая, невысказанная словами, любовь. И это делает каждый толчок и каждое касание в тысячу раз интенсивнее.   Его ритм не ослабевает, а только набирает мощь. Каждый толчок, глубокий и властный, отдается эхом по всему твоему телу, заставляя трястись не только ноги, но и весь мир вокруг. Он держит тебя за бедра так крепко, что завтра там останутся синяки — метки его одержимости. Его горячее и прерывистое дыхание обжигает твою кожу.   — Вот… вот так… — он рычит сквозь стиснутые зубы, и его голос звучит как надрыв. — Ты всегда меня так хорошо принимаешь, моя…   Он не договаривает, потому что его тело внезапно сковывает мощная судорога. Он вгоняет себя в тебя в последний раз, до самого предела, и замирает, прижавшись всем весом. Глухой, животный стон вырывается из его груди, и ты чувствуешь, как внутри тебя пульсирует его напряжение.   Тоджи тяжело дышит, опершись на руки по бокам от тебя, его пот капает тебе на спину. На секунду в комнате повисает тишина, нарушаемая только совместным тяжелым дыханием.   А потом происходит то, чего ты совсем не ожидала в этой животной и разгоряченной атмосфере.   Он медленно, почти нежно, выходит из тебя. Его руки, которые только что сжимали тебя как тисками, теперь мягко проводят по твоим бокам. Он сползает с кровати и, без единого слова, опускается на колени позади тебя, все еще стоящей на четвереньках.   Ты чувствуешь его дыхание там, в самой интимной, чувствительной точке, уже влажной и разгоряченной от него. А потом — прикосновение. Не языка, а сначала — щек. Он прижимается лицом к твоей мягкой коже, просто дышит, будто вдыхая твой запах, смешанный с его же семенем. Это мгновение тихой, почти благоговейной близости бьет сильнее любого страстного движения.   — Как же, блять, я тебя люблю!   И только потом начинается истинное блаженство.   Его язык — широкий, влажный и невероятно нежный — проводит по тебе одним медленным, всеобъемлющим движением, от самого низа до клитора. Он не торопится. Он исследует, вкушает, посвящает тебе все свое внимание. Каждый нерв в твоем теле, только что взвинченный до предела грубыми фрикциями, теперь плавится под этим сладким, настойчивым ласкам. Его руки крепко держат твои бедра, но теперь не для контроля, а для того, чтобы ты не развалилась от нарастающих волн наслаждения.   Он находит твой клитор и окружает его губами, сосредотачиваясь на нем с такой нежностью, которая контрастирует с его предыдущей яростью. Его язык выписывает бесконечно нежные круги, затем легкие вибрации, заставляя тебя вздрагивать и стонать в подушку. Это самый сладкий, самый сосредоточенный кунилингус в мире, потому что в нем — вся его благодарность, все его обожание, вся та любовь, которую он не умеет высказать словами, но так виртуозно выражает языком и губами.   — Ты так идеальна на вкус, — слышишь ты его приглушенный голос между ласками. — Вся моя. Вся. Кончай для меня. Подари мне и это.   И под его настойчивым, но бесконечно терпеливым вниманием, твое тело, уже заведенное до предела, сдается, взрываясь тихой, глубокой и всесокрушающей волной оргазма, которая заставляет твое тело выгнуться, а пальцы вцепиться в простыни. Он не отстраняется, продолжая ласкать тебя, пока последние судороги не стихают, высасывая из тебя каждую каплю наслаждения, как драгоценный нектар.   Он чувствует, как твое тело обмякает под последними волнами оргазма, и только тогда отпускает, но не отдаляется. Слегка шершавыми от волнения ладонями он мягко разворачивает тебя, не обращая внимания на влажные следы на твоей коже и растянутом красном наряде.   Сильные руки подхватывают тебя, сгребая в объятия, и ты оказываешься у него на коленях, прижатая спиной к его горячей, все еще влажной от пота груди. Его руки обвивают тебя, одна — крепко вокруг талии, другая — поднимается, чтобы отвести со лба влажные пряди волос и притянуть твое лицо к своему.   Поцелуй, который он дарит тебе сейчас, не имеет ничего общего с тем, первым, жадным и требовательным. Он медленный, глубокий и чертовски безмятежный. В нем — вкус тебя, его и тихого, обретенного покоя. Ты отвечаешь ему, чувствуя, как дрожь окончательно покидает твои конечности, сменяясь сладкой тяжестью.   И именно в этот миг, когда ваши губы соприкасаются в нежном и бесконечном танце, за окном квартиры ночное небо Токио вспыхивает ослепительным светом.   Первый залп фейерверков разрывает тишину, за ним — второй, третий, каскад рубиновых, изумрудных и золотых звезд рассыпается над спящим городом. Мерцающий свет пробивается сквозь шторы, окрашивая ваши слившиеся тела в волшебные и мимолетные цвета.   Ты отрываешься от его губ, чтобы взглянуть в окно, на это сияющее безумие, но Тоджи не дает тебе отвернуться надолго, прижимая лоб к твоему.   — С Новым годом, — шепчет он, и его голос, еще недавно хриплый от страсти, теперь звучит низко и невероятно тепло, прямо у твоего уха, заглушая грохот праздника за стеклом.   Ты поворачиваешь голову, встречаешь его взгляд. В его зеленых глазах отражаются вспышки фейерверков и — ты. Только ты.   — С Новым годом, любимый, — отвечаешь ты, и слова тонут в новом, более мощном залпе. — И с днем рождения… снова.   Он фыркает и прижимает тебя крепче, целуя в макушку. Вы сидите так, обнявшись, полураздетые и абсолютно прекрасные, наблюдая, как старый год уступает место новому прямо за вашим окном, в то время как ваш собственный, личный новый год уже наступил здесь, в этой комнате, в тишине между вспышками, в тепле друг друга. В этом не нужны были ни пробки, ни толпа, ни торжественные речи. Нужны были только вы.