Истории о любви и страсти в мире Магической Битвы

Ты не думала, что все обернется именно так. Когда ты открыла дверь, Сатору уже стоял на пороге — в расслабленной позе, с вечно дурашливой улыбкой и пакетом аниме-мармеладок для вашей дочери. Такой привычный, будто не прошло два года с момента, как вы разменяли последние совместные квадратные метры на раздельные жизни. — Ну что, мамочка, — он переступил порог вашей когда-то общей прихожей с той пугающей легкостью, от которой у тебя до сих пор щемило в груди. — Надолго я сегодня в роли няньки? — Часа на три, — ты поправила край платья перед зеркалом. Платье было новым, ты купила его вчера специально под сегодняшний вечер. И Сатору, конечно, заметил. Ты видела, как его взгляд скользнул по твоим открытым плечам, задержался на подоле — неприлично коротком по всем твоим прошлым совместным стандартам. — У меня свидание. — О, как, — Сатору издал звук, который можно было принять за искреннюю радость за тебя, если бы ты не знала, как меняются его глаза. Они не улыбались никогда. Даже когда губы растягивались в самую широкую его улыбку. — Круто-круто. А кто счастливчик? Давно вы… — Недавно, — ты перебила его, потому что боялась этого разговора больше, чем чего-либо.  И это глупо. Вы оба взрослые, самодостаточные… черт возьми, у вас общий ребенок! Просто несмотря на ваш развод, Сатору бывал у вас дома намного чаще, чем планировалось. Он постоянно помогал вам обеим, мог посидеть с вашей дочкой, когда у тебя были встречи с подругами. И за два года пора бы было уже двигаться дальше, но… Ты смотрела, как Сатору ставит пакет с мармеладками на тумбочку, как медленно засовывает руки в карманы джинсов, как его кадык совершает одно слишком выразительное движение.  — Ну, иди, — его голос звучал ровно, даже весело. — Мы с принцессой тут все разрулим. Рисование, мультики, мороженое? Или без мороженого? Ты же против, да? — Сатору. — Я серьезно, вали уже. А то опоздаешь к своему… как там его. Он даже имя не спросил. Потому что ему было все равно — или потому что он боялся запомнить его, чтобы потом не прокручивать в голове по ночам в своей кровати, где ты больше не спишь на соседней подушке. — И не переживай, мы с принцессой тут справимся, — он подхватывает дочку, которая прибежала на его голос, на руки легко, будто она все еще весит как в годовалом возрасте. Юки визжит от восторга. Ты видишь, как его пальцы крепче сжимаются на ее спине — он скучал. Сильнее, чем показывает. — Мама, мама, смотри, папа принес мармеладки! — Юки тычет маленькой ручкой в пакет, и Сатору послушно опускает ее на пол, чтобы она могла торжественно вручить тебе пару штучек.  Ты смеешься, принимая мармелад. Сатору тоже улыбается — той самой улыбкой, от которой у тебя всегда замирало сердце. Но в глазах — что-то другое. Он смотрит на твое платье, на туфли, на прическу, которую ты меняла три раза, пока не осталась довольна. — Выглядишь… — он мнется, не подбирая слова, и это так непохоже на всегда болтливого Сатору, что ты почти чувствуешь вину. — Спасибо, — отвечаешь тихо. — Я не хотел сказать просто «выглядишь», — он запускает руку в свои волосы — привычный жест, когда нервничает. — Я хотел сказать «потрясающе». Но подумал, что это прозвучит… ну, знаешь. — Странно от бывшего мужа? — ты поднимаешь бровь. — Типа того, — он усмехается, но смех выходит натянутым. — Ладно. Мы справимся. Юки, ты готова остаться сегодня с папой? — Да! — дочка уже тащит весь пакет мармелада в гостиную, а ты мысленно прощаешься с ее ужином. — Мы будем рисовать! И смотреть «Холодное сердце»! Сатору замирает на секунду. — Лишь бы не игры в принцесс… — тихо произносит он. — И играть в принцесс! — доносится радостный голос вашей дочери, на что Сатору чертыхается.  — Сколько тебя не будет? — Сатору засовывает руки в карманы джинсов. Он сегодня в простой серой футболке, и ты замечаешь, как ткань обтягивает плечи — он что, снова начал ходить в зал? — Часа три, наверное. Может, четыре. — Хорошо, — он кивает, и это выходит слишком быстро. — Мы справимся. — Сатору. — Что? Ты смотришь на него. Хочешь сказать что-то важное, например, что это просто свидание, и Сатору никто и никогда не заменит в этом доме. Или, может, что он тоже мог бы сходить на свидание. Но вместо этого говоришь: — Юки не любит брокколи. Я оставила запеканку в холодильнике, но если она начнет капризничать… — Я знаю, — он перебивает мягко. — Я все помню. Конечно, помнит. Вы вместе учили ее есть овощи. Ты держала ложку, Сатору корчил рожицы, чтобы рассмешить дочку и заставить ее открыть рот. Это было три года назад. Или целая жизнь назад. — Ладно, — ты берешь сумочку. — Если что — звони. — Беги уже, — он улыбается, но улыбка не касается глаз. — А то твой красавчик заскучает. Ты выходишь за дверь и слышишь, как Юки выбегает обратно в коридор с криком: «Мама, поцелуй на удачу!». Ты наклоняешься, подставляешь щеку под влажный поцелуй, гладишь дочку по белым волосам — копия Сатору, только характер твой. Или наоборот. Вы так и не решили. — Пока, моя принцесса. — Пока! Приведи папу обратно! — Юки, — слышишь тихий голос Сатору из глубины квартиры. — Папа и так здесь. — Навсегда! Ты закрываешь дверь и стоишь с минуту, прижимаясь лбом к прохладному дереву. Внутри все сжимается от того, как просто она это сказала. Навсегда. Но ты идешь на свидание. Садишься в такси, называешь адрес ресторана. Едешь и смотришь в окно на огни города. И не знаешь, что через десять минут после твоего ухода Сатору сядет на пол посреди разбросанных фломастеров, обнимет дочку слишком крепко и прошепчет ей в макушку: — Мама у тебя очень красивая сегодня, да? — Да! — Юки тычет фломастером в лист. — А ты все так же любишь маму, папа? Он молчит. Смотрит на дверь, за которую ты только что вышла. — Конечно, — улыбается он, хотя очень злится на самого себя за то, что отпустил тебя. Сейчас и тогда, два года назад. — Больше всего на свете я люблю твою маму.  Но ты этого не слышишь. Ты уже входишь в ресторан, поправляешь платье и видишь мужчину за дальним столиком — тот самый, с которым ты познакомилась совершенно случайно. Ничего особенного. Но почему-то сразу понимаешь, что не сможешь продержаться здесь даже двух часов. Смартфон вибрирует. Сообщение от Сатору: «Юки нарисовала тебя вместе с единорогом. Говорит, мама лучше, но единорог тоже красиво получился. Держись там». Ты улыбаешься телефону. Прячешь его в сумочку и думаешь: почему самый правильный человек в твоей жизни — тот, кого ты сама отпустила? Через пару часов ты заходишь в квартиру почти бесшумно — сказываются годы привычки красться, когда ребенок уже спит. Туфли снимаешь еще в прихожей, ставишь их аккуратно на полку. В гостиной горит только торшер, и на экране телевизора тихо идут финальные титры «Холодного сердца» — Эльза и Анна обнимаются под музыку, которую ты можешь напеть даже во сне. Юки спит на диване, свернувшись калачиком под пледом. Рядом — разбросанные фломастеры, несколько листов бумаги с корявыми рисунками, пустая тарелка из-под печенья. И на самом верху стопки ты узнаешь свои волосы, нарисованные розовым фломастером, и огромного единорога с радужным хвостом. Она подписала: «мама и ее новый друг единорог». Ты улыбаешься, поправляя плед, и целуешь дочку в теплую макушку. — Ты рано. Голос звучит из полумрака кухни. Сатору стоит в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. На нем все та же серая футболка, но волосы растрепаны — видимо, Юки все-таки заставила его играть в принцесс. Или просто он сам нервно проводил по ним рукой весь чертов вечер. — Не понравилось? — он кивает на твои туфли в прихожей. — Я думал, раз обулась — значит, как минимум до десерта. — Ты ждал меня, — ты не спрашиваешь, а утверждаешь. Потому что видишь по его лицу — он ни разу не сел за это время. Или садился, но тут же вставал. Прошел всю квартиру вдоль и поперек. — Я всегда тебя жду, — он отвечает слишком честно для человека, у которого больше нет на это права. — Хочешь чай? Или вино? У тебя в холодильнике то самое, которое… — Которое ты покупал на наши годовщины, — заканчиваешь ты. — Знаю. Он не смущается. Только отводит взгляд в сторону, на спящую Юки, будто проверяет, не проснулась ли. — Ну так как? — его голос звучит ровно, даже беззаботно. Сатору мастер этого тона — «мне все равно, просто интересно, чисто из вежливости». Но ты видишь, как его пальцы сжимаются в замок на груди. — Рассказывай. Ты делаешь несколько шагов и останавливаешься напротив него — так, что между вами только воздух и запах вечернего города, прилипший к твоей одежде. — Хороший, — говоришь ты. — Умный. Забавный. У него есть собака. Он работает аналитиком, кажется. Или менеджером. Я не очень запомнила. Сатору приподнимает бровь. — Не запомнила? — Он приятно пахнет, — продолжаешь ты. — Умеет слушать. Заказал то же вино, что и я, даже не сговариваясь. Сказал, что у меня красивые глаза. — Это правда, — вырывается у Сатору прежде, чем он успевает себя остановить. Он тут же сглатывает, отводит взгляд. — Ну, то есть… объективно. — Сатору, — ты делаешь еще шаг, и теперь вы почти касаетесь друг друга. — Что? — Он хороший. — Ты уже сказала. — Но он не ты. Тишина падает на комнату как тяжелое одеяло. Даже титры закончились — телевизор перешел в режим ожидания, и теперь единственный свет исходит от торшера да уличных фонарей за окном. Сатору не двигается. Он смотрит на тебя так, будто пытается понять — не послышалось ли ему. Будто боится, что если шелохнется, то этот момент рассыплется на осколки. — Что ты сказала? — голос почти беззвучный. — Он хороший, — повторяешь ты. — И он мне даже понравился. Я думала, что смогу. Думала, что если он достаточно… правильный, достаточно внимательный, достаточно красивый, то я забуду. Но я смотрела на него, Сатору. Весь чертов ужин я смотрела на него, а представляла только тебя. Его дыхание сбивается. Ты видишь, как поднимается и опускается его грудь — чаще, чем нужно. — Ты не можешь просто так взять и сказать это, — выдыхает он. — Почему? — Потому что я тогда сделаю что-то, о чем мы оба пожалеем. Или не пожалеем. Я уже не понимаю. — Не делай, — ты поднимаешь руку и касаешься его пальцев — тех самых, что сжаты в замок на груди. — Просто спроси. Он смотрит на твою руку. На то, как твои пальцы переплетаются с его. И когда поднимает взгляд — в его глазах столько всего, что не хватит ни одного слова. — Можно? — спрашивает он одними губами. Ты киваешь. Он целует тебя так, будто боится сломать — и будто уже ничего не может сломать, потому что все сломалось давным-давно. Губы сухие, горячие и требовательные. Он держит твое лицо в ладонях, большие пальцы гладят скулы, и от этого движения у тебя подкашиваются колени. Сатору прижимает тебя к стене прихожей — осторожно, почти невесомо, но ты чувствуешь напряжение в его теле. Он целует так, как ждал. Все это время. Каждый вечер без тебя. Каждый раз, когда ты выходила из этой двери. Ты отвечаешь. Зарываешься пальцами в его волосы, чувствуешь, как он облегченно и почти болезненно выдыхает в твои губы. — Ты даже не представляешь, — шепчет он между поцелуями, — как я ненавидел сегодняшний вечер. — Представляю. — Нет. Я хотел выбежать за тобой. Схватить за руку и сказать, что мне плевать на твое свидание, на твои правила, на наш развод. На все. — Почему не выбежал? Он отстраняется на сантиметр. Смотрит тебе в глаза, и ты видишь — ему больно. Уже не от ревности, а от глупой надежды. — Потому что я не имею права просить тебя возвращаться. Я тот, кто сделал тебе больно. — Мы сделали больно друг другу, — поправляешь ты. — И сейчас это не имеет значения. Юки тихо посапывает, телевизор давно «уснул». В гостиной пахнет фломастерами, печеньем и чем-то родным — тем запахом, который ты не чувствовала два года, но который никуда не делся из твоих легких. Сатору улыбается — впервые за весь вечер настоящей улыбкой. — Ты поэтому пришла домой так рано? — Я пришла домой, — ты касаешься его щеки, чувствуя легкую щетину, — потому что дом — это ты. Он целует тебя снова. И на этот раз медленнее, глубже, позволяя себе поверить, что завтра утром ты не скажешь «это была ошибка». Сатору отрывается от твоих губ только чтобы вздохнуть — и тут же твои ладони ловят его лицо, возвращают обратно. Он смеется тебе в рот, тихо, с хрипотцой, и этот звук разливается под кожей жаром. — Ты все еще сводишь меня с ума, — бормочет он. — Давай сойдем с ума вместе. Его взгляд тут же темнеет. Он прижимает тебя к себе за талию, и твои ноги отрываются от пола, после чего ты обхватываешь его бедра, и он подхватывает тебя под ягодицы, прижимая к стене так, что мир переворачивается. — Держись, — его голос низкий, почти опасный, но руки невероятно бережные. Он несет тебя через коридор, минуя дверь детской. Ты зажимаешь рот ладонью, чтобы не засмеяться — или не застонать — слишком громко. В спальне пахнет твоими духами, постель расстелена с утра и ждет. Сатору опускает тебя на матрас медленно, как что-то драгоценное. Твоя голова падает на подушку, волосы разлетаются веером, и он замирает над тобой на вытянутых руках, рассматривая так, будто видит впервые. — Боже, — выдыхает он. — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас. — Перестань, — тихо смеешься ты. — Нет, никогда. Он резко стягивает футболку через голову, и ты видишь его торс при тусклом свете из коридора. Широкие плечи, узкие бедра, твердые мышцы живота, которые ты помнишь на ощупь, и дорожка светлых волос, уходящая за пояс джинсов. Он определенно изменился — стал еще шире, словно два года без тебя он провел не в разгуле, а в спортзале, вымещая боль на железе. — Глазами не трогай, — усмехается он, замечая твой взгляд. — Или трогай. Я не запрещаю. Он наклоняется и целует твою шею — осторожно, всасывая кожу у ключицы. Расстегивает пуговицы на твоем платье одну за другой, и его пальцы чуть дрожат. Это так трогательно — видеть его неуверенным. Того, кто всегда был воплощением беззаботности. — Можно? — шепчет у твоего уха, касаясь края лифчика. — Все можно. Платье летит на пол. Кружево — следом. Сатору отстраняется, чтобы посмотреть на тебя целиком, и его зрачки расширяются — даже в полумраке это заметно. Он проводит ладонью от твоей груди до живота, до самого низа, и ты выгибаешься, потому что каждое прикосновение отдается электричеством. — Хочу почувствовать тебя, — говорит он, опускаясь ниже. Поцелуи медленно ложатся на внутреннюю сторону бедра. Он целует изгибы, ямочки, места, которые никто не видел после него. — Как ты пахнешь. Как ты отзываешься. — Сатору… — Шшш, — он поднимает глаза — темные, блестящие, полные желания и какой-то пугающей нежности. — Сейчас я буду заботиться о тебе. Все, что тебе нужно — дышать и не молчать. Он медленно и почти благоговейно избавляется от остатков твоего белья, его дыхание становится тяжелее, когда ты остаешься полностью открытой перед ним. Но он не бросается. Он ложится на живот, устраиваясь между твоих ног, и сначала просто гладит — внутреннюю сторону бедер, живот, косточки таза — заставляя тебя плавиться от одного ожидания. Первое прикосновение почти целомудренное. Сатору слизывает влагу с твоих половых губ, прикусывает нежно, а ты вздрагиваешь всем телом. — Вкуснее, чем я помнил, — бормочет он, устраиваясь удобнее. Широкие плечи раздвигают твои ноги, руки обхватывают бедра, прижимая к матрасу. — А я помнил вечность. Его язык погружается в тебя медленно — уверенно и привычно, будто он делал это вчера. Он знает, как ты любишь. Знает изгибы, угол и точку, от которой у тебя немеют пальцы ног. И он использует эти знания безжалостно — рисует круги, чередует с острыми, короткими движениями кончика языка, то входя внутрь, то скользя по клитору. Ты хватаешь его за волосы, тянешь, не контролируя силу. Он тихо стонет, с вибрацией, и эта вибрация проходит сквозь тебя, заставляя выгнуться дугой. — Не останавливайся, — выдыхаешь ты, сама не своя. — Пожалуйста. Он подчиняется. Добавляет пальцы, входя в тебя плавно, без спешки, давая привыкнуть. Язык продолжает работать — быстрее, настойчивее, иногда останавливаясь, чтобы поцеловать чувствительную кожу, подразнить. Ты закрываешь глаза, потому что мир расплывается в ярких пятнах, потому что низ живота тянет знакомой и обжигающей волной. — Смотри на меня, — командует он мягко. — Хочу видеть, когда ты кончишь. Ты открываешь глаза и встречаешься с его взглядом. Он смотрит снизу вверх. Такой… нереально красивый.  — Давай, — шепчет он, ускоряясь. Язык дразнит клитор, пальцы двигаются внутри, сгибаясь под нужным углом, и это одновременно слишком и недостаточно. — Чувствую, как ты близко. Отпусти это и расслабься.  Он прижимает язык сильнее к клитору и всасывает в рот, создавая почти вакуум. Ты вскрикиваешь и тут же зажимаешь рот ладонью, вспомнив о дочке за стеной. Кончаешь с глухим стоном, выгибаясь, ловя ртом воздух, чувствуя, как мышцы пульсируют вокруг его пальцев. Сатору не останавливается. Он помогает тебе прийти в себя, лаская мягко, почти невесомо, пока спазмы не затихают. Только тогда он поднимается, вытирает рот тыльной стороной ладони и ложится рядом. — Ты как, нормально? — тихо спрашивает он. Глаза беспокоятся, пальцы гладят твой влажный висок. Вместо ответа ты тянешь его за ремень и он тихо звякает, поддаваясь. Сатору замирает на секунду, глядя на твои пальцы, которые уже расстегивают пряжку, и издает какой-то полустон-полусмех. — Ты уверена? — спрашивает он, хотя его бедра уже приподнимаются, помогая тебе стянуть джинсы. — Я могу еще… доставить тебе удовольствие. Мне не нужно… — Замолчи, — ты перебиваешь его тихо и твердо. — Я, черт возьми, хочу тебя. Он замолкает. Только смотрит — темнеющими глазами, приоткрытым ртом, сходя с ума от того, как ты справляешься с пуговицей на его джинсах, как твои пальцы чуть дрожат, прямо как у него несколько минут назад. И все уже не имеет значения — развод, обиды, годы врозь. Есть только он. Теплый, пахнущий мылом и чем-то глубоким, своим. И твое желание наконец-то прикоснуться. Джинсы летят на пол. Следом — боксеры. Ты проводишь ладонью по его напряженному животу, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей, и опускаешься ниже. Он уже твердый и полностью готовый. И когда твои пальцы смыкаются вокруг него, Сатору выдыхает так, будто его ударили под дых. — Черт, — шепчет он. Голос сел, стал ниже на целую октаву. — Я не… я не продержусь долго. Если ты будешь… — Не продержишься, — соглашаешься ты, поглаживая большим пальцем головку, собирая капельку смазки. — А кто просил держаться? Он нервно смеется и падает на спину, закрывая лицо локтем. Ты пользуешься моментом, устраиваешься между его бедер, проводишь ладонями по внутренней стороне его ног — сильных, горячих, покрытых светлыми волосками — и наклоняешься. Первый поцелуй — в самый низ живота, где кожа особенно тонкая. Второй — у основания, и Сатору вздрагивает, напрягаясь всем телом. Ты медленно берешь его в рот, проводя языком вдоль ствола, обводя вену, которая бьется у тебя под языком. — Ох… — он больше не может держать руку на лице. Ладонь падает на твою макушку, не давя, просто лежит, давая понять, что ты делаешь все так, как нравится ему.  Ты погружаешься глубже. Расслабляешь горло, позволяя ему войти почти до конца, и слышишь, как его дыхание сбивается, слышатся короткие и рваные выдохи, почти всхлипы. Ты берешь ритм: глубоко, на выходе работаешь языком, дразнишь чувствительную уздечку, затем снова глубоко. — Прекрати, — шепчет он хрипло. — Пожалуйста. Я серьезно. Ты не прекращаешь. Только ускоряешься, чувствуя, как он становится тверже во рту, как мышцы его живота сокращаются, как ноги начинают дрожать по бокам от твоих плеч. — Остановись, — в этот раз голос тверже, хотя в нем слышится мольба. Его пальцы не больно, но настойчиво сжимаются в твоих волосах. — Я хочу быть в тебе. Ты поднимаешь голову, облизывая губы. Он выглядит уничтоженным: растрепанные волосы разметались по подушке, грудь тяжело вздымается, на скулах — лихорадочный румянец. Он смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что удерживает его на этой земле. — Пожалуйста, — повторяет он, и это «пожалуйста» ломает тебя сильнее, чем любая ласка. Ты киваешь. Сатору тянется к джинсам, его пальцы дрожат, когда он достает маленький квадратный пакетик. Затем надевает презерватив медленно и сосредоточенно, будто это важнейшее дело в его жизни. А потом садится, притягивает тебя к себе за бедра, и ты садишься сверху. Ты нависаешь над ним, одной рукой опираясь ему на грудь, другой направляя. Кожа к коже. Ты чувствуешь, как он бьется у входа — и опускаешься. Медленно, дюйм за дюймом. Его глаза закрываются, рот приоткрывается в беззвучном «ах», когда ты принимаешь его целиком. Ты замираешь на секунду, привыкая к чувству наполненности — такому забытому и такому родному. — Боже, — выдыхает он, открывая глаза. — Ты такая… — Какая? — Моя, — он обхватывает твое лицо ладонями и тянет к себе, чтобы поцеловать. — Всегда была моей. Ты начинаешь двигаться. Плавно, как просило тело — поднимаешься и опускаешься, чувствуя каждый миллиметр, каждый толчок пульса внутри себя. Сатору помогает тебе — его руки на твоих бедрах задают ритм, синхронный с твоим дыханием, с биением его сердца под твоей ладонью. Он смотрит не отрываясь — на твое лицо, на грудь, на то место, где вы соединены. Губы шевелятся, но слов не слышно — и только когда ты наклоняешься ближе, различаешь: — Ты так красиво двигаешься. Я забыл. Я, кажется, все забыл, кроме этого. Ты ускоряешься. Трение становится острее, твой клитор задевает о его лобок при каждом движении, и внутри снова начинает натягиваться тугой узел. Сатору чувствует это — по тому, как твои бедра начинают дрожать, как тихие стоны срываются с губ. — Давай, милая, — шепчет он, приподнимая бедра навстречу, углубляя каждый толчок. — Кончи для меня. Я хочу чувствовать. И ты кончаешь — с его именем на губах, сжимаясь вокруг него в долгих пульсирующих волнах, теряя себя в этом всепоглощающем тепле. Он ловит твой рот, целуя, приглушая крик, и сам кончает следом — тихо, с судорожным выдохом в твои губы, прижимая тебя к себе так крепко, что становится трудно дышать. Но дышать и не нужно. Есть только он — твой бывший муж, отец твоей дочери, человек, который держит тебя в полумраке спальни и, кажется, не собирается отпускать уже никогда. Вы лежите в тишине, переплетенные, мокрые от пота, и где-то в груди у тебя разрастается что-то теплое — то самое чувство, которое ты запрещала себе два года. Сатору водит пальцами по твоей голой спине, вычерчивая невидимые узоры, и его дыхание щекочет макушку. — Ты липкая, — говорит он наконец с легкой усмешкой в голосе. — И пахнешь мной. Это приятно, но давай все смывать, пока Юки не проснулась и не решила, что маму съел монстр. — Ты и есть монстр, — бормочешь ты в его грудь, но послушно поднимаешься. Колени дрожат, когда ты встаешь с кровати, и Сатору подхватывает тебя под локоть, усмехаясь шире. — Смотри, что сделал. Совсем развалил тебя. — Я же сказала, что ты монстр. В ванной он включает воду — сначала прохладную, потом добавляет горячую, пока пар не начинает клубиться над кафелем. Сатору заходит первым, протягивает тебе руку, и ты переступаешь через бортик, попадая под струи теплой воды. Он тут же притягивает тебя к себе, подставляя спину под напор, укрывая от прямых ударов. — Иди сюда, — говорит мягко, промывая твои волосы, заправляя мокрые пряди за уши. — Не хочу, чтобы ты замерзла. Его руки скользят по твоим плечам, по груди, по животу слишком заботливо, смывая с тебя следы вашей близости. Он берет гель для душа — тот самый, с твоим любимым запахом, который всегда стоял в вашей ванной и который ты так и не выбросила после развода — и намыливает ладони. — Повернись, — просит он. Его голос изменился, стал глубже, спокойнее, но в нем появилась новая нота — та, которую ты помнила по ночам, когда вы не могли оторваться друг от друга. Ты поворачиваешься спиной, упираясь ладонями в прохладный кафель. Сатору проводит мыльными руками по твоим лопаткам, по пояснице, по ягодицам — медленно, смакуя каждое движение. Вода стекает по вашим телам, смывая пену, но его пальцы возвращаются снова и снова, словно не могут насытиться. — Помнишь, — шепчет он тебе в затылок, — как было в первый раз? Ты боялась открыть глаза. — Я и сейчас боюсь, — честно отвечаешь ты. — Вдруг это всего лишь сон. — Не сон. Он прижимается к твоей спине грудью — горячий, влажный и возбужденный снова. Ты чувствуешь, как он упирается тебе в поясницу, и по телу пробегает дрожь. — Сатору… — ты оглядываешься через плечо. — Мне было тебя чертовски мало, — он целует твое плечо, прикусывает нежно, проводит языком по капелькам воды. — Я буду осторожно. Просто хочу почувствовать тебя еще раз. Ты киваешь, упираясь руками в кафель сильнее, прогибаясь в спине, подставляясь под него. Сатору тихо и благодарно стонет, затем проводит ладонью по твоему животу, спускаясь ниже, проверяя, достаточно ли ты готова. Он входит в тебя сзади медленно — плавно, дюйм за дюймом, давая привыкнуть к углу и глубине. В этой позе он чувствуется иначе — глубже, острее, и ты закусываешь губу, чтобы не закричать. Вода льется вам на спины, пар клубится вокруг, и весь мир сужается до размера этой душевой кабины. — Так хорошо, — выдыхает он, начиная двигаться. Его руки ложатся на твои бедра, пальцы вдавливаются в кожу, удерживая на месте. — Ты чувствуешь, как хорошо? Ты не можешь ответить — только мычишь в ответ, откинув голову назад, подставляя шею под его поцелуи. Он целует влажную кожу, покусывает, втягивает, оставляя следы, которые вода не смоет. Глубокий и размеренный ритм его движений заставляет твои колени подгибаться, и Сатору подхватывает тебя под живот, поддерживая, почти удерживая на весу. — Я тебя держу, — шепчет он тебе на ушко. Он ускоряется — совсем чуть-чуть, настолько, чтобы волна удовольствия начала подниматься снова, набирая силу где-то в пояснице. Его пальцы нащупывают твой клитор, давят, описывают круги в такт толчкам, и ты громко вскрикиваешь, совершенно забыв о том, что должна вести себя тихо.  — Кончаешь? — шепчет он прямо в ухо. — Да… да, сейчас… — Кончай. Я с тобой. Он входит резче, глубже, его рука на твоем клиторе становится настойчивее, и тебя накрывает — долго, сильно, с криком, который тонет в шуме воды. Ты чувствуешь, как мышцы сжимаются вокруг него, и Сатору кончает следом, спуская тебе на ягодицы. Он зарывается лицом тебе в шею, прижимая к себе так крепко, что ребра почти трещат. Ты просыпаешься от того, что в комнате стало слишком светло — шторы задернуты неплотно, и утреннее солнце пробивается золотистой полоской прямо на подушку. И от того, что тебе тепло. Не от одеяла, а от тела за спиной. Сатору все еще спит. Ты чувствуешь это по его глубокому и ровному дыханию, которое поднимает и опускает твою спину. Одна его рука лежит под твоей головой, другая — на твоем животе. Он прижимается к тебе всем телом, словно боялся, что ты исчезнешь за ночь, и теперь держит, даже во сне. Ты осторожно поворачиваешься. Сатору хмурится во сне, что-то бормочет, но не просыпается. Только подтягивает тебя ближе, инстинктивно. И тогда ты разглядываешь его. Белые волосы растрепаны по подушке — днем они всегда идеальны, но утром живут своей жизнью. Ресницы длиннее, чем у Юки, лежат на щеках полукруглыми тенями. Ты проводишь кончиком пальца по его брови, по переносице, по скуле — так легко, как касаются крыла бабочки. И когда доходишь до губ, он ловит твой палец. Не открывая глаз. — Шпионишь, — шепчет он хриплым, спросонья голосом. Пальцы смыкаются на твоем запястье, притягивают к губам — он целует внутреннюю сторону, где бьется пульс. — Красиво шпионишь. Продолжай. — Ты притворялся, что спишь? — Последние три минуты. Хотел посмотреть, что ты будешь делать. Глаза открываются — ярко-голубые, прозрачные, беззащитные в этом утреннем свете. Он улыбается — не своей обычной, клоунской улыбкой, а другой. Той, которую ты видела, может, раз пять за все время, что знала его. — Я бы сказала, что соскучилась, — ты проводишь ладонью по его щеке, чувствуя легкую щетину. — Но это слишком слабое слово. — Тогда не говори. Покажи. Он тянет тебя к себе, и вы целуетесь — медленно, так медленно, что время останавливается. В этом поцелуе нет вчерашней жадности, нет голода двух лет разлуки. Есть только утро, солнечный свет и мягкое тепло тела, которое ты знаешь наизусть. Сатору проводит ладонью по твоей спине — лениво, не торопясь, просто наслаждаясь прикосновением. Ты отвечаешь тем же — запускаешь пальцы в его волосы, перебираешь мягкие пряди, чувствуешь, как он мурлычет от удовольствия. — Нам нужно поговорить, — шепчет он тебе в губы. — Знаю. — Не сегодня. — Не сегодня, — соглашаешься ты. Он переворачивает тебя на спину, нависает сверху, опираясь на локти, и целует снова — веки, нос, уголки губ, подбородок. Потом спускается к шее, в ямочку у ключицы, задерживается там, вдыхая твой запах. — Ты пахнешь домом, — говорит он. — Я скучал по этому запаху. — Ты говорил, я пахну лавандой и упрямством. — Это одно и то же. Ты тихо смеешься, чтобы не разбудить Юки, а Сатору ловит твой смех губами, возвращаясь к поцелуям. Медленные, мокрые, почти ленивые. Вы больше не торопитесь. Вам никуда не нужно. Ни на свидания, ни на работу, ни куда-то от самих себя. Его ладонь скользит по твоему бедру, поднимается выше, поглаживает живот — вчера он целовал его с такой жадностью, а сегодня просто водит пальцами, будто запоминая. Ты выгибаешься навстречу, и он тихо стонет тебе в шею. — Если мы продолжим, — шепчет он, — то не встанем до обеда. — И что в этом плохого? Он поднимает голову, смотрит на тебя — и его глаза смеются. Голубые, ясные и такие любимые. — Абсолютно ничего. Он снова тянется к тебе, и ты закрываешь глаза, чувствуя, как его губы находят твои… …и в этот момент дверь спальни открывается с тихим скрипом. — Мама? Сатору замирает. Ты замираешь. Глаза распахиваются одновременно — вы смотрите друг на друга с паническим весельем, застрявшим где-то между ужасом и смехом. — Мама, — голос Юки сонный, слегка обиженный. — Ты почему не пришла меня будить? Она стоит на пороге в своей пижаме с единорогами, растрепанная, щурясь от света. Плюшевый заяц прижат к груди. Она трет кулачком глаз и только потом замечает, что мама не одна. — Папа? — ее бровки поднимаются. — А папа почему здесь? Ты же вчера ушел. Сатору медленно сползает с тебя, натягивая одеяло до подбородка. Выглядит он при этом так, будто его застукали за кражей печенья. — Я… эм… — он прочищает горло. — Вернулся, принцесса. Чтобы убедиться, что у мамы все хорошо. Юки смотрит на него подозрительно. Потом переводит взгляд на тебя. Потом обратно на него. Мозг четырехлетнего ребенка работает на полную мощность, складывая два плюс два. — Вы что, обнимались? — спрашивает она с таким видом, будто уже знает ответ. — Мы… — начинаешь ты. — Да, — перебивает Сатору, и ты чувствуешь, как его рука находит твою под одеялом. — Обнимались. Юки задумывается на секунду. Потом вздыхает — совсем как взрослая, и шлепает босыми ногами по паркету к кровати. — Тогда подвиньтесь, — командует она, забираясь на постель с другой стороны. — Я тоже хочу. И плюхается между вами, раскинув руки и ноги звездочкой, прямиком на ваши переплетенные пальцы. Сатору смотрит на тебя поверх ее белой макушки — и улыбается. Той самой улыбкой. — Хорошо, что выходной, — шепчет он. — Ага, — шепчешь ты в ответ, и Юки, ничего не понимая, тычет тебя локтем в бок. — Не шептаться! Я все равно проснулась! Вы враз смеетесь. И в этом утреннем хаосе — с мятой постелью, спутанными волосами и плюшевым зайцем, который упирается тебе прямо в нос, — ты впервые за долгое время чувствуешь себя по-настоящему дома.