Дивлюся чи кохаю?

             – Гнид.. – Саки заходится сильным приступом кашля прежде, чем ещё один крупный кусок апельсиновой мякоти, прожигая его горло смесью желчи и аллергена, от чего ссадины обдаёт сильной болью, с тихим звуком падает в воду оранжевым, размытым от слёз пятном. Ножка зубной щётки, входящая почти до упора, тут же вырывается из горла. – Гнида...       И оскорбление это разбивается о кафельную плиту на полу, даже не зная, кому оно было адресовано – Саки, болящему горлу или апельсину, что заставил парня почувствовать неприятную, одновременно с тем такую желанную и запретную наполненность в желудке. Разбились и последние надежды, под ручку ведущие в бездну рецидива нервные клетки. Глаза были красными, между верхней и нижней челюстью образовался кровяной пузырь. Видимо, он все же перестарался.       – Ти че там, шузы драиш після собачого дерьма или що?       Пробивающийся сквозь шум крановой воды, стук в дверь навёл несоизмеримую панику, разрезающую воздух на мелкие частицы, не давая сделать полноценный вдох. Словно пытаясь ухватиться за каждую молекулу кислорода отдельно, он задышал ртом отрывисто, кидая мокрую щётку в раковину, – вылази, заебешь!       – Да подожди ты, – и даже через хлипкую деревянную дверь он услышал раздражённый вздох, но шаги становились всё дальше и дальше.       Блевать у друга на ночёвке - идея провальная априори, мерзкая даже, учитывая намеренность сего действа, разъедающего мозг и заставляющим поджать к себе плечи от гнева. Гнева к самому себе, наверное.       Потянув вверх продолговатую пластмассовую палку и спустив воду из бочка унитаза, он нагнулся над раковиной. Вода в ней гудела, а пальцы лихорадочно ополаскивали щётку. Набрав в ладони как можно больше воды, он вылил её себе на лицо, замочив волосы и ворот футболки. Капли стекли по торсу, создавая противное ощущение холода, бегающего по всему телу неприятной истомой. Глоток холодной воды заставил его немного взбодриться, ровно также, как и зашипеть от боли. Глотать было слишком больно. Зеркало ванной комнаты радушно предоставило ему скример из херового ужастика – глаза красные, слезящиеся от рвотного рефлекса, синие губы и бледная кожа. Последний пункт скорее нравился Саки, пока взгляд не спустился ниже. Живот. Рёбра его торчали, живот был впалым – конечно, так сказали бы вы, но он видел только жир. Сплошной ком жира. Чем он отличался от Дорис? Ему бы следовало выйти в окно вслед за ней, шагнуть не раздумывая в ту же дыру, которую оставила после падения она. Если бы его жирные бока в эту дыру пролезли.       Он не считал Дорис страшной и жирной – таким он, напротив, считал себя, и всю свою ненависть к себе выплеснул на эту девочку. Это было три года назад, но, кажется, его ненависть росла словно ком жука-навозника просто в геометрической прогрессии. И если Нигель считал, что Дорис страшная уродина, значит он думает тоже самое о Саки? Бредни сумасшедшего, казалось бы, но какой истинной казалась эта ахинея. "Ты точно кем-то любим, – говорила ему мама в детстве, – ты всегда будешь кем-то любим"       – Но не собой.. Блять! – с громким шепотом он хлопнул по крану, выключая воду. ***       – О, явлення Христа народу! – Нигель очень активно пытался занять себя тем, что рассматривал, тыкал и барабанил пальцами по джойстику в ожидании товарища, – Еба, що ти такий блідий?       – Зелёный мне больше к лицу? – сатирический вопрос остался без ответа, растворяясь в комнате. Хоть Нигель и воспринял его буквально, задумался на секунду и, поняв, что ответа от него не требуют, продолжил жать кнопки сломанного джойстика. Как только глаза его заметили, что за ним не наблюдают, то впились в спину Саки, роющегося в коробке всякого барахла. Кожа и правда его была бледнее, чем обычно, местами даже отдавала желтизной, словно волосы Нигеля. А локти выпирать стали пуще прежнего, почти на грани с чем-то нездоровым. Или не почти. Кожа, казалось, стала ещё суше и шершавее, а волосы перестали держать свой объем.       И Нигелю это что-то очень, очень напоминало... Как март две тысячи третьего. Или декабрь две тысячи четвёртого.. Может, май две тысячи пятого? И июнь две тысячи шестого.. А сейчас, Саки и Нигель уже выпускники 9-го класса. На дворе дождливое начало мая. Им по шестнадцать лет, а друг снова подозрительно бледнеет, становясь всё у́же в ширину с каждой их встречей. И Нигеля это в какой то степени ужасает. Вернее было бы сказать, пугает до дрожи, заставляя развеять пелену вязких и неприятных воспоминаний. Год назад он отмазывал ему смачные пощёчины, лишь бы тот пришёл в сознание и встал с холодного пола его спальни. Видит бог, он бы поцеловал его как ебаную спящую красавицу, лишь бы привести и без того полумёртвое тело в чувства. Он боялся, боялся тогда, что потеряет его. Он видел, буквально чувствовал рой мыслей в голове друга, боясь сделать и сказать что-то лишнее. Он был готов на всё, что угодно, лишь бы кусок пищи попал в желудок друга. Или когда Саки просыпался по десять раз за ночь от судорог, тогда Нигель сжёг пачку его диуретиков. И он напиздит крайне нагло, в первую очередь самому себе, если будет уверять, что он не боится до усрачки.       – Чуєш ти, анорексика з восьмого Б, – кинул он с одной стороны шутливо-небрежно, но притом не в силах скрыть свою озабоченность в голосе. И Саки не мог не почувствовать. Словно эта звуковая волна прошибла его со спины, сжимая и обхватывая тисками его лёгкие, – На, чіпсів погризи, – он пнул ногой закрытую пачку, которая полетела точно в направлении к Саки, изучающему диски на столе. И услышать ответ друга он боялся даже больше, чем шатен стремился его произнести.       – Не хочу, – Пальцы Саки сжали в руках диск с ужастиком. Он повернулся в анфас с блондину, демонстрируя упаковку диска. Нужно срочно перевести тему, – Смотри, я слышал в нем бабу бензопилой расхерачили. Го глянем? Глаза Нигеля были на грани того, чтобы прожечь парня насковзь.       – Це я тебе бензопилою расхерачу, анорексичка – В Саки полетела подушка прежде, чем он успел среагировать, –Давай сюди свій фільм поганий.

***      

      Картина их ожиданий не оправдала. Уже на середине фильма скука победила их окончательно, – вначале Нигель вертелся, как уж, – ему было душно, а Саки морозило, потому такой вольности, как открытое окно, Нигель позволить себе не мог. Затем он лежал свесив голову, закинув ноги на спинку дивана, закинув ноги на Саки, лёжа на полу, мыча и барабаня пальцами по ковру, хрустя чипсами рядом с шатеном, от чего его желудок издал противное урчание.       – Я пойду водички хлебну, – Саки даже не стал ставить паузу, ибо никаких сюжетных поворотов, как поняли парни, не было и не будет, кроме херово имитированной кровавой резни.       – Та поїв би нормально, що тобі ця вода, – слышал он голос Нигеля, доносящийся из комнаты и тонущий в настолько неправдоподобных криках из телевизора, каких ещё поискать надо было.       Холодная жидкость катилась по стенке горла уже не так болезненно, как это было полтора часа назад. Держа стеклянный стакан, ладонь внезапно и сильно свело, заставляя Саки чуть зашипеть и зажмурится на пол минуты, терпеливо дожидаясь конца этой противной судороги.       За окном стало совсем темно, не обязательно было закрывать даже шторы.       Саки закутался в одеяло почти что с головой, хотя Нигель продолжал яро утверждать, какое пекло было в комнате.       – Та у тебе губи синие! – удивлённо воскликнул блондин, – Не смішно ніхуя! Тебе насильно кормить, чи що? Саки лишь плотнее укутал свои плечи в плед, смотря на край дивана, освещённый синим светом телевизора.       – Ну все, ти мене дістав.       Нигель от раздражения забыл даже понятие такое, как неловкость, схватив плечи Саки крепкой, но не жёсткой хваткой.       Признаться честно, потому что он боялся, что раздавит его к чёртовой матери.       И.. Нигель вообще не понял, почему оказался в такой опасной близости, что даже вдыхаемый воздух был тёплым.       Они сидели в нескольких сантиметрах друг от друга, пялясь и не понимая, кто и какие действия должен дальше предпринять.       – Та ти блять!.. – в горле блондина пересохло на долю секунды, – Та ты для меня краще любой дивчата! А то як труп ходиш цілими днями, будто помирати собрався, – У Саки на секунду задрожало сердце. Конечно, он понимал, что Нигель видит его рецидивы, но он не думал, что блондин, перейдя руками уже на его щёки, будет с глазами, полными сочувствия и страха, говорить с ним сейчас.. вот так? На секунду ему показалось, что он не может дышать, до того близость казалось прошибающей изнутри мозги, – Ну ти представь - я кохаю тебе и дивлюся, як ти себе убиваеш, даун!       – что ты делаешь!?       – дивлюся? чи кохаю?.. – Неуверенно произносит Саки.       Неловкая тишина, проедающая огромное противное пятно молчания рушится, стоит только им кинуться друг к другу в унисон.       И Нигель почти на грани дрожи - от страха или от переживаний. Или от того, что было под запретом столько лет? Когда губы его касаются холодных, ледяных и потрескавшихся губ Саки, а его горячие пальцы крепко обнимают тело друга, подрагивающее и истощенное морально и физически, он ловит на своих губах солёный железный вкус. Кровяной пузырь лопнул во рту Саки. Он уже наблюдал эту картину. Саки сам прибежал к нему, когда такая гематома появилась у него в первый раз. Объяснив причину он, конечно, получил смачных пиздюлей.       –... Ах ти скотина булімічна, знову за старе взявся!.. Так или иначе, Нигель переживал о нём. Значит, кем-то он всё же любим.