Дивлюся чи кохаю?

Я думал, что так будет лучше.

Мне стало тяжелее.

Я стал тяжелее.

      Ласковые руки прикасаются к хрустальной пояснице. Они желтыми нитями плывут по рёбрам вверх, к груди и шее. Словно тонкие сучья дерева, словно пряжа - хватка цепкая, из нее не выбраться. Она дарит тепло.

Настолько хорошо, что больно.

      Как на заевшей виниловой пластинке по кругу идут сомнения и страх. Сидя Саки чувствует, что его живот полон, не обладает прошлой плоскостью - Нигель целует его каждое утро, целует ребра, теперь совсем не острые. Шестьдесят пять килограмм - бешеные цифры.       Врач объяснял, что такой большой скачок веса обоснован отказом от диуретиков и истощённое, обезвоженное тело сейчас могло держать более десяти килограмм отёка, который должен сойти - но лучше не становилось. Становилось только больнее.       Больно было до момента, пока входная дверь не открывалась поздним вечером.       Больно было, пока по полу не раздавались шаги.       Потом становилось безудержно тепло, мягко и ласково. Без единого слова, лишнего звука и движения, потому что Нигель уже знал, как надо.       Саки перестал сжиматься, класть первые попавшиеся подушки на свои колени, скрывая живот, перестал по часу стоять в ванной, разглядывая своё тело и больно, до больших, красных следов сжимать между пальцев кожу на талии, руках и бедрах, ненавистно прожигая своё отражение, боясь разбить зеркало от гнева.

Еда стала вкусной.

      Странно было ощущать на языке сладость маленького кубика шоколада, пряный привкус пирога с яблоком, отсутствие горечи в кофе с молоком. Странно было видеть в своем дневнике придурковатые рисунки, напоминания, цитаты из кино, а не цифры и ненавистные послания самому себе, почти что выцарапанные на куске бумаги. он тащит мне стикеры и дарит по одному, когда я ем

такая тупость.

и небольшая наклейка с торчащей из черепа розой в правом нижнем углу. Восьмидесятая за месяц.

Сегодня должна была быть восемьдесят первая.

      Музыка била из проводного белого наушника с правой стороны, а слева слух обволакивала смесь из шума, смешанных голосов, смеха и роботизированного оповещения о именовании следующей станции. Серый вагон метро, лица напротив, за которые даже не успеваешь зацепиться - с каждой станцией они меняются. На замену ботинкам из чёрной кожи приходят открытые, разноцветные босоножки, затем кеды, кроссовки на высокой платформе. Атаковал интерес: а они? Они.. здоровы? Ели ли они сегодня, думают ли они о том, как их линия челюсти выглядит со стороны? Но Саки знал, что не хочет иметь ответов. Не хочет знать что кому-то тоже может быть чертовски больно.       На секунду он дёргает плечами от испуга - на его плечо падает белая макушка, а гарнитура вылетает из уха, обрывая гитарное соло. Нигель уснул. Неудивительно, после его ночных смен в том же чёртовом Макдональдсе, уволиться из которого никак не получалось. Даже работая вдвоём свободных средств почти не оставалась, но почему-то это не вызвало никакого напряжения. Разве что физического, и то, лишь от переутомления на работе.       – Рота подъем, – слишком тихо для подобной фразы, но легкий импульс в плечо даёт свои плоды, заставляя блондина махнуть головой, вначале недоумевая, затем - осматриваясь, – не проспал. На следующей выходим.       Секундное забвение дарит ветер. Ветер нельзя потрогать, ощутить или осмыслить как объект, как нечто материальное, к чему можно прижаться своей кожей, крепко накрепко сжать в дрожащих ладонях, хватаясь как за что-то настоящее, убеждаясь в реальности этого мира. Ветер несёт температуру, ароматы, обволакивает всегда, не давая даже секундной мысли о том, что он держит тебя в своей цепкой хватке каждую секунду твоей жизни. И что именно он так радушно дарит эту жизнь.

Вдох.

Вот и всё. У тебя остались считанные секунды до неминуемой гибели без кислорода. Ты уже запустил процесс самовыпила, от которого так бережёт тебя инстинкт самосохранения. Насколько она близка: смерть. Прямо здесь, глубоко внутри. И только ты сможешь решить, когда обнулять этот счётчик.

Выдох.

Она так близка к тебе, Саки, она очень близка.

Почему я не ценю её?

Не ценю смерть?

Жизнь.

      Подушечки пальцев грязнит тонкий слой масла, покрывающий хрустящую на зубах корочку картофеля фри.       – И совсем не страшно, – вместе с глубоким выдохом, убеждая себя самого, Саки потупил взгляд на свои чёрные ботинки, потирая пыльную подошву о асфальт, еле ощущая бугристые камни под своими ногами. Воздух, камни, солоноватый привкус на языке и ароматный шампунь Нигеля - он снова открывает эти вещи повторно, чувствуя в области диафрагмы что-то сжимающие и тёплое, обволакивающие изнутри лёгкие и отдающие и конечности приятной истомой и покалыванием, напоминая о жизни.

Неужели он всё время упускал это?

      – Ну дак! – рот Нигеля набит бургером, а на щеке блестит капля соуса. Кадык дёргается, когда он глотает еду. Обычную еду, а не злейшего врага, – я ж казав, що тут смачніше! – вкуснее чем в Макдональдсе. Да, наверное, здесь было лучше. Как минимум чёрные деревянные лавочки у заведения, беседки позади и красивый вид. А люди вокруг, своими лицами, фоновым шумом и беседами будто подсознательно шепчут, вбивая в голову мысль о том, что они живут. Смеются, активно жестикулируют, фотографируются на камеру дешёвого мобильника с трещиной на задней стороне и совсем не думают о том, как им сжечь это бурито за следующие несколько часов и как выглядит из медленно наполняющийся живот. Они разрешают себе испытывать удовольствие.       Просто они радуются моменту, а я - завтрашнему минусу на весах.

я ведь тоже радуюсь?

Но эта радость разрушает меня.

      Как старого курильщика разрушает сигарета, в молодости дарящая ему уверенность в себе, способ социализироваться, добавляя себе мнимой репутации и возраста, который сейчас он отчаянно пытается скрыть, на последние деньги наращивая волосы в местах залысин. Как наркомана рушит доза, любителя азарта - ставка на зеро. Минутное удовольствие, чувство безопасности, контроля. Но именно сигарета, доза и минус на весах были самым большим обманом. Они совсем не дарят свободу. Они отнимают её. Ведь именно они и порождают потребность в этой свободе, они имеют ценность, когда у тебя их нет, но приобретая эту секундную радость ты лишаешься ее до приёма следующей дозы, после которой станет только хуже.       И лишаясь этой дозы ты начинаешь видеть вещи настоящими, освобождая такое огромное пространство в своём разуме, что твой мозг то и дело хватается за всё: пустоту нужно заполнить.       Недавно на улице я видел золотистого ретривера.

Нигель на него очень похож.

      Блестящие волосы приобретали золотой оттенок, стоило только солнцу прикоснуться к ним. Нигеля всегда обволакивает воздух, он всегда чувствует это приятное ощущение, дарящие искреннюю радость, настоящую, а не мнимую свободу. И в нём точно есть жизнь: голубые глаза застывают на бокале химозной газировки, белые зубы прикусывают пухлую нижнюю губу, а пальцы сжимают бумажную обёртку от бургера. Самое статичное положение - только грудная клетка вздымается и опускается, но эта статика была самой динамичной вещью, которую Саки мог вспомнить. Теперь он совсем не думал о ощущении непривычной сытости, не желая вызволить еду обратно: он не нуждался в ещё одной дозе. – Я ось що думав, – На секунду голубые глаза касаются его, прежде чем снова убежать, но теперь вправо, – ну, ми ж не діти тупі, навколо та навколо бігати...– Саки касаются ещё два раза, прежде чем снова забегать зрачками по углам стола, прячась, – давай, ну, по-людськи якось...       Саки умел слушать, молчать смотреть, но сейчас хотелось касаться. Глазами, ловя каждый блик в радужке, держа зрачки Нигеля ровно напротив себе, даря что-то внутреннее. Сейчас блондин ёрзает, мечется взглядом, не касаясь, а стреляя, облизывает губы вовсе не из-за остатков кетчупа на них. Саки давно не видел его таким.

– Давай зустрічатись?      

Вдох.

Если не вдохнуть снова, я умру.

Выдох.

      – Давай, – слишком легко. Слишком легко рвётся с языка, ведь он согласился на всё слишком давно. Но по спине все равно бегут мурашки, и теперь это он - замирает, лишь шумно сглатывая снежный ком в горле, – да. Да, давай, – Пальцы цепляются на торчащую нитку на черном свитере, ухватываясь за неё ногтями, а брови вздымаются вверх, но взгляд так и устремлён в стол. Теперь уже он рассматривает лопающиеся пузырьки на стенках бокала, языком проходясь по сухим губам, когда подошвы ботинка касается носок кед, толкая, а поднимая глаза из-под век Саки ловит ухмылку прежде, чем слышит смех и на стол падает очередная наклейка. Синяя звёздочка, блестящая теперь на корешке личного дневника.

Вот что это значило: жить?