Дивлюся чи кохаю?

             Зудящие, красные волдыри на щиколотках, головокружение от духоты и неприятная липкость кожи – привет, лето!       Нигель любил солнце, Саки предпочитал тенёк, но в одном они сходились мнениями безоговорочно: хотелось спрятаться от лучей за плотными шторами, ведь те так и норовили прожечь в их телах дыру.       –...а потом мы берём варенье, обмазываем им какую-нибудь ебическую поверхность, – на "ебической" Саки широко раздвигает руки в стороны, стараясь показывая длину, – эти твари туда налетают, а мы их сверху такие: "на, нахуй!" – эмоционально хлопая ладонью по кровати Саки падает на бок, заваливаясь на кровать и широко расставляя ноги и руки - словно пытаясь проветрить своё тело.       Вместе с присутствием еды отступило вечное чувство холода, которое могло бы так сыграть Саки на руку, но приходилось разделять страдания блондина под боком. Хотя бы дома он мог лежать в одних боксерах, но не так, как это делал Нигель - без задней мысли развалившись и почёсывая брюхо. Приходилось искать самую лучшую позу, закрывать нагое тело подушкой и стараться сделать всё, чтобы спрятать минимальный процент жира и открыть светлым зелёным глазам кости, обтянутые слоем нежной, белёсой кожи.       Не единожды они поднимали эту тему, даже если не хотели, даже если слова вставали комом поперёк глотки, а срываясь с уст были тяжёлыми, увесистыми комками падали вниз. Нигель бы любил его кости - если бы Саки был здоров. Любил бы его жир или мышцы, если бы Саки был здоров. Желательно, счастлив - но это они оба умалчивали, ведь понимали, в каком теле Саки действительно будет счастлив.

Мёртвом.

      –Пішли на річку, – Голос Нигеля разрывает плотный, душный воздух, – бля буду, я тут зварюся.       И отрицать факт того, что в сорокаградусную жару ему не жарко - как минимум глупо, как максимум - за гранью идиотизма. И Саки почти вынуждено кивает.       – Только возьми верёвку. Камушки мне к ноге привязать.       – Саки, блять!

***

      Закат в тот вечер был особенно персиковым и нежным, мешающимся в глазах парней с голубой водной гладью. Люди уже уходили, кто-то вылезал из воды с посиневшими губами, кто-то выносил надувные матрасы и жестяную банку, обёрнутую в пакет.       Но Саки видел только то, какие тонкие ноги были у той девочки, какая точёная талия была у того паренька с выпирающими рёбрами, выступающие ключицы у женщины, стоящей справа и складывающей книгу в сумку. Было интересно: а они ели сегодня? А что они едят? Сколько тысяч шагов ходят, как тренируются? Саки хочет быть здоровым, но быть здоровым - значит потолстеть.       Блондинистая макушка маячит перед глазами, сверкая светлой кожей и ярко-зелёными плавками, пока пальцы его ног тонут в песке.       Воистину прекрасное зрелище: Саки никогда в жизни не видел того, как идеально мог бы вписаться человек в природу, в мягкий закат и лазурную воду. В его жизнь.       А самому приходится укрывать костлявые плечи полотенцем, прятать в нем свой живот и ни в коем случае не укладывать ноги на горизонтальной поверхности пледа под ним - боясь, что мнимый жир расползется, превращая его тощие бёдра в лужицу. Нигель подмечает это, но молчит, когда Саки сводит колени вместе и, напрягая остатки мышц, вставляет ладонь в щель между бёдер. В неё поместилось бы ещё две такие же тощие ладони, а то и более. И пока блондин ужаснулся, брюнет разделил его эмоцию, но с преобладающими отвращением к жиру, а Нигель - со злобой к себе и, может, некой претензией к Саки. И пока один испытывал ненависть к костям, другой - к фантомному жиру.       – Расчехлйся, капуста, блять, – Блондинистая голова кивает макушкой назад, – гайда охолоджуватися.       Но Саки только прикусывает губу изнутри и, не движа головой, поднимает взгляд вверх, смотря то ли вопрошающе, то ли отчаянно. Губы касаются друг друга и он поджимает их внутрь, пока Нигель приоткрывает рот. Хочется сказать что-то, но он только делает вдох сквозь зубы, закрывая рот и отворачивая голову.       Пауза виснет между ними и Саки до ужаса пугается её. Хочется спрятаться от кричащей тишины, закрыть голову руками. Он боится того, что может сказать Нигель. Нигель боится того, что может сказать он сам.       Вода из пластиковой бутылки отрезвляет, когда Нигель сжимает её и струя воды разбивается об его плечи, давая ощутить прохладу воздуха на влажной поверхности тела. Выливает на лицо, размашисто проводя рукой от лба до подбородка, сморщив нос и закрыв глаза. Свет солнца продолжал навязчиво бить в закрытые тонкие веки, но блондин не сопротивлялся, открывая глаза и ловя мокрым лицом приятную прохладу.       В зрачках Саки сложно разглядеть силуэт Нигеля. В зрачках Саки можно разглядеть только яркие искры восхищения и оцепенения. О радужку бьются ярким закатным солнцем невидимые буквы. Словно в белках смешали алфавит, словно сварили куриный суп с вермишелью в форме букв, и вариаций слов могло быть огромное количество, но чёрной нитью кроссворда можно было увидеть только одно слово. Яркими, большими, жирным шрифтом выведенными буквами слово "люблю".

Люблю больше анорексии.

"Люблю когда ты меня так трогаешь"

"...вот здесь, да."

"люблю эти слова.

этим голосом."

"когда целуешь, да, целуй меня так.

я люблю это."

      Думает и никогда не скажет, не даст сорваться с языка поздним вечером на кухне, когда рвёт кадык и пробивает последний слой тонкий кожи изнутри в попытке вырваться наружу.       Когда Нигель сидит на подоконнике, поджав к себе левое колено и провожает зелёными глазами сегодняшний день, ставящий жирную точку жёлтыми фонарями на улице.       Саки не любит, когда всё выходит из пол контроля. Саки нужно держать все в норме, в порядке - в том, в котором он сам этого хочет. Нигель ломает эту систему, ломает ее несколько лет.

Даёт свободу.

      Уговаривает уже тридцать минут скинуть со своих плеч ткань, позволить себе зайти в воду. Не жариться на закатном, но пылающем солнце. "Ты красивый" "С тобой все нормально" "Они будут только восхищаться тобой" "Ты тощ.. стройный!" "..." "..Саки, заебал!"       Приходится остановиться на простом "помочить ножки", когда Нигель стоял в воде по грудь, смотря на него с небольшого расстояния. Оно и неудивительно: там, где у Саки была середина бедра, у Нигеля во влаге уже полностью спрятались тазовые кости, а водная гладь стремилась к линии пупка.       И зелёные глаза прожигали ткань синего полотенца, полностью скрывающего туловище. Нигель либо сожжёт его глазами, либо освежителем воздуха и зажигалкой. Полотенце, а не Саки..       ..Он надеялся.       Более того, сам готов был придушить себя, ведь комплименты были бы причины, лаская его слух в неограниченном, бесконечном количестве, но казалось невозможным поверить хоть в одно слово.

Нельзя было верить.

      – Мама, смотри! – детский голос режет уши. Мальчик? Русый, в синих плавках, с полным беспорядком на голове - за руку его держит женщина в шляпе. Маленький, короткий палец указывает на Саки, и он ловит этот знак, сам удивлённо приковывая своё внимание к детским, большим, любопытным и невинным карим глазам, – это скелет из майнкрафта! – шипит он сквозь щели, на месте которых должны были быть передние молочные зубы.       Нигель бы выбил ещё парочку, сжимая кулаки под водой до побеления костяшек. Он низкий - и стыдно не будет, соперник по габаритам был практически равен. Ну, почти.       Но пальцы Саки разжимаются и брюнет, явно подыгрывая ребенку, сводит пластичность своего тела до минимума, двигаясь отрывисто и натягивая полотенце, как лук.       Мальчик смеётся, мать его мило улыбается - а Нигель то ли хочет дать пендель удаляющейся маленькой фигуре, то ли не может отвести взгляда от чужого тела. Кости всё ещё напрягают блондина, заставляют вернуться в суровую реальность, бьющую по щекам и кричащую издали с издёвкой

"У твоего парня всё ещё анорексия!"

      Парня? Бред сумасшедшего.       Но полотенце уже пачкается в песке, нещадно сброшенное в паре сантиметров от воды. Мелкие волны задевают его края, но это лишь создаёт фоновый шум.       Удаляющиеся фигуры, песок, старые зелёные кабинки, из которых торчат щиколотки и ступни переодевающихся людей. И Саки, смотрящий вслед уходящему мальчику. В одних чёрных плавках, с готическими кольцами на тонких пальцах и подвеской на костлявой грудной клетке. С блеклыми шрамами на животе, боках и бёдрах. С облегчением, исходящим от его тела. С расслабленными плечами и шеей.       И Нигель простит этому пацану всё. На секунду даже кажется, что поблагодарит - ведь ноги ведут Саки глубже, сокращая сантиметры пустого пространства между их телами.       Когда он впервые открывает глаза под водой, минуты теряют свою весомость. Последние люди покидают пляж, не зная, что под водой, прячась от жары июньского дня и проблем, нажитых годами, впервые глупо целуются два бьющихся в унисон сердца. Захлёбываются, наглатываясь воды, выныривают и кашляют, заходясь смехом и матом, пока вода жжёт слизистую глаз, вызывая желание быстрее вытереть лицо ладонями, стирая влагу с кожи.

Стирая с влагой все проблемы и жару июньского дня.