Сто имён одной воровки. Часть II

      Охранник Дома Цветов не удивился ей и не задал ни одного вопроса. Очевидно, его предупредили. Мия прошла через двойные двери из морёного дуба в огромную, светлую прихожую с обитыми шёлком стенами и отполированным до зеркального блеска полом. Здесь царила приятная прохлада и, как и всегда по утрам, было тихо и безлюдно. Все, даже самые стойкие и лихие посетители уже отбыли, и утомлённые своим ночным трудом цветочки отсыпались в своих будуарах. Слышалось только далёкое хлопанье оконных рам и шорох метлы — как видно, служанки приводили в порядок комнаты. Мия подошла к широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж и на миг замерла, рассматривая цветочную роспись на потолке.       Очень давно, когда она была совсем маленькой и жила в приюте матушки Келты, Мия вместе с другими приютскими детишками бегала смотреть, как вешают преступников. Для того в назначенный день на рыночной площади ставили деревянный помост с перекладиной, с которой свисали верёвки с петлями, глашатай разъезжал по городу и объявлял, когда свершится казнь, и к нужному времени на площадь стекались зеваки, по большей части жители трущоб и бедняцких районов. Обычно собиралось так много любителей этого зрелища, что ребятишкам в толпе трудно было что-то рассмотреть. Тогда они забирались на балконы, навесы, ну или на плечи более рослых дружков, и оттуда уже наблюдали, как приговорённых вели на эшафот. Толпа гудела, улюлюкала и кидалась в них подобранными на рынке гнилыми луковицами и рыбьей требухой. А особенно зрителям нравилось, если бедолаги, ум которых совсем помрачался от неотвратимо близящейся смерти, начинали плакать и вырываться, падали на колени и умоляли палачей над ними смилостивиться. Такое представление толпа всегда встречала громкими аплодисментами, словно сама труппа портамерского театра снизошла до черни.       А приютские мальчишки часто спорили на медяк или ворованную из пекарни булочку, обделаются ли приговорённые до того момента, как под их ногами разверзнется люк, или уже после. Висельники всегда обделывались, это все знали. Вопрос лишь, в какой момент. Мия азартной и тогда не была и в подобные споры не вступала. Но и она хихикала, наблюдая за тем, как дёргаются ноги повешенных, словно они пытаются вытряхнуть заползшего в штаны паука. А когда они наконец замирали, из их ртов вываливались посиневшие языки, и это тоже всегда забавляло ребятишек.       Правда, в какой-то момент Мие это разонравилось. Пожалуй, именно в тот, когда она поняла, что девчонка из Гильдии Воров пуще многих рискует оказаться на плахе. И когда эта мысль надёжно угнездилась в её сознании, тогда же Мия решила, что если это всё же случится, если её схватят и повесят, то она лишит зевак подобной радости. Не будет плакать и молить пощады. И постарается не обделаться, по крайней мере до того момента, как повиснет в петле. Нет, она взойдёт на плаху с достоинством. Конечно, думать о таком, находясь в безопасности, было легко и даже приятно.       Но сейчас, поднимаясь по мраморным лестницам по пути к будуару Булочки, она именно так и шла. Как на плаху.       Дверь в него оказалась приоткрытой, и из-за неё раздавались приглушённые голоса. Подойдя ближе, Мия различила голос Вагана и ещё одного, совершенно незнакомого ей мужчины. Казалось, они о чём-то спорили. Возможно, о том, как лучше с ней разделаться. Впрочем, Мия ничуть не испугалась. Она погрузилась в какую-то странную отрешённость и безропотно приняла свою судьбу. Может, после всего того страха, которого она натерпелась вчера, она просто устала. Так сильно устала, что не находила в себе сил более бороться. Она тронула дверь и вошла в будуар как раз под звучащий как будто слегка обиженно голос Вагана:       — Я вас уверяю, кто угодно ещё, но только не эта девчонка!       Мастер, раздражённо мерявший шагами будуар, обернулся к ней, но вместо того, чтобы велеть гильдийским громилам схватить Мию, лишь всплеснул руками, так, что многослойные кружевные манжеты затрепетали вокруг его запястий, словно рой мотыльков, и рявкнул:       — Явилась, наконец-то!       Она замерла на пороге, готовая к тому, что сейчас её схватят, а может, и сразу пристрелят или прирежут. Вряд ли кто пожалеет загваздать её кровью пушистые ковры, лежавшие на полу будуара. Хотя скорее её свяжут и потащат в гильдийские застенки, чтобы долго и с наслаждением пытать. Вот это уж точно делать в борделе было бы несподручно. Впрочем, ничего этого с ней не сделали, да и громил никаких Мия в показавшемся ей непривычно пустом будуаре не приметила. Только сидевшую на низком пуфике перед зеркалом Булочку и ещё какого-то мужчину в кресле у окна. Лица его против света было не разобрать, и виднелся лишь белевший в солнечных лучах парик на его голове.       — Кудряшка! Ну-ка иди сюда! — вывел её из оцепенения визгливый голос Вагана, и он тут же подкрепил свои слова взмахом руки.       Что здесь происходит, Мия понять не могла, и даже догадки ни одной у неё не имелось. Но дразнить без всякого сомнения чем-то разгневанного мастера она не решилась и послушно просеменила в центр будуара. Застыла, покорно сцепила руки перед собой и опустила взгляд.       — Вот видите! — воскликнул Ваган, указывая на неё пальцем и обращаясь к тому мужчине в кресле. — Она тоща, малоросла, лохмата и уродлива! К тому же тупа как мясницкая колода! Для этого дела подойдёт кто угодно ещё, но только не она!       На последней фразе Мия встрепенулась. Нет, когда мастер заговорил о внешности, её прошибло холодом от мысли, что Гильдия таки решила её продать, но слова о каком-то «деле» вселяли в сердце надежду. Возможно, она ошиблась. Возможно, всё совсем не так, как ей показалось. Возможно, Гильдия ничего и не знает о том, что она была вчера во дворце Агиллана, что спёрла амулет и помогла Саффи сбежать. И возможно сюда её позвали по совсем другой причине. Сердце, до того готовое остановиться от близящегося ужасного конца, воодушевлённо затрепетало в груди.       — Нет-нет, она совершенно точно не подходит, — тем временем не унимался Ваган. — Она глупа, ничему не обучена и…       А вот тут ей стало безумно обидно, что мастер, прекрасно осведомлённый о её способностях, позволял себе так о ней отзываться.       — И чему же это я, мастер, не обучена? — обиженно ответила Мия и вздёрнула подбородок, — Каких же таких навыков мне не хватает? А не вы ли однажды меня называли «лучшей в своём деле»? Или за прошедшее время что-то изменилось?       Ваган поперхнулся своими возмущениями и выпучил на неё глаза. Даже с того расстояния, на котором от него стояла Мия, было видно, как под слоем пудры гневно раскраснелось его лицо и на лбу вздулась вена. Казалось, ещё чуть — и он залепит ей пощёчину, схватит за волосы или вообще велит высечь кнутом, таким рассвирепевшим он выглядел. Но что-то Мие подсказывало, что ничего из этого Ваган не сделает. Точнее, не посмеет. Каким-то звериным чутьём она поняла, что сейчас, в этот момент, в этом будуаре, он отнюдь не хозяин положения. И может, оттого так ярится. А ещё — выслуживается перед этим мужчиной в кресле. Правда, при этом совершенно неясно, зачем Вагану так принижать её способности.       Мастер наконец взял себя в руки и уже открыл рот, чтобы объяснить Мие, чего же такого в ней не хватает, но тут его перебил незнакомец:       — Так что же вы, любезный господин, не обучаете ваших подручниц?       — Да такую тупую портовую девку учить только зря время тратить! — начал было Ваган, но почтительно умолк, как только мужчина поднялся из своего кресла и сделал пару шагов вперёд. Мия обернулась к нему и обомлела. Ужас прокатился вдоль хребта липким комом. Она его узнала. Не могла не узнать.       Оставалось надеяться лишь на то, что мужчина её не узнал. Что этот без всякого сомнения безумно знатный и благородный господин не привык всматриваться в лица всяких перепуганных служанок. Особенно тех, которых он находит прячущимися в каморке во дворце, где этот самый мужчина выискивает чудом спасшихся заговорщиков. Но на всякий случай Мия опустила голову и уставилась на раскинувшийся под ногами ковёр.       Мужчина приблизился и неспешно обошёл её по кругу. Мия не видела его лица, но кожей чувствовала, что он на неё смотрит. Нет, даже разглядывает. Его пристальный, изучающий взгляд полз по её телу словно плотоядный слизень, за которым на коже остаётся похожий на ожог след. Чтобы хоть как-то отвлечься от этого мерзкого ощущения, Мия с двойным усердием принялась рассматривать длинный ворс под её ногами, словно пыталась найти в нём что-то, невидимое глазу.       Впрочем, незнакомец быстро прервал это изучение ковра. Он схватил Мию за подбородок и рывком поднял её лицо. Пальцы впились сильно, до боли, так, что она чудом смогла подавить испуганный вопль и лишь негромко всхлипнула. Пришлось посмотреть ему в глаза — болотисто-бурые, выпученные, с набрякшими под ними мешками и с тонкими красными прожилками на белках. Неприятные глаза, а взгляд их ещё более неприятный — от него, вне всякого сомнения, ничего нельзя было скрыть. Мия в который раз за прошедшие сутки попрощалась с жизнью, готовая услышать обличающие её слова, но услышала лишь:       — Улыбнись.       Никаких поводов для улыбки она не находила, да и трудно улыбаться, когда твои щёки сжимают и комкают, как тесто для пирога. Собрав все свои силы, Мия попыталась выполнить этот приказ, но не преуспела.       — Открой рот, — отрывисто скомандовал незнакомец и сжал пальцы ещё сильнее.       Даже если бы и хотелось, Мия не смогла бы ему противиться. Пока незнакомец оттягивал ей губы и заглядывал в рот, ей припомнился этот мелкий паршивец Агастис, который всего-то два дня назад тоже хозяйничал у неё во рту своими потными пальцами. Но тут дело было в другом. В действиях этого мужчины не было ни капли похоти или желания унизить, нет. Её просто рассматривали, как выставленную на продажу лошадь. Правда, облегчения эта мысль не приносила.       — Все зубы на месте и не гнилые, — скорее самому себе, чем ей или Вагану сказал он, хлопнул Мию снизу по челюсти, понуждая закрыть рот, и вновь схватил за подбородок.       Теперь он вертел её лицо то в одну сторону, то в другую, пристально рассматривая, и время от времени бросал взгляд на раскрытый золотой медальон, который держал во второй руке. Мия мысленно пыталась отстраниться от его прикосновений и этого испытующего, жёсткого, словно снимающего кожу слой за слоем взгляда, пыталась смотреть куда угодно только не на этого мужчину. На миг она пересеклась глазами с так и сидевшей у зеркала Булочкой, но та тут же отвернулась и продолжила сосредоточенно расчёсывать свои роскошные волосы.       Наконец хватка пальцев на щеках исчезла. Мужчина захлопнул медальон, вытащил несколько кудрявых прядей из наспех собранной причёски Мии и пропустил их между пальцами. Потом опустил взгляд на бесформенное платье, полностью скрывавшее её тело. Тут подал голос всё это время хранивший молчание Ваган:       — Под этим балахоном нет ничего толкового. Эта девка фигурой точь-в-точь как голодный уличный пацанёнок.       Но эти слова не произвели на незнакомца того впечатления, на которое, возможно, рассчитывал Ваган. Он лишь негромко хмыкнул и кивнул. Хорошо хоть не велел Мие стащить платье, а то с такого сталось бы, а как бы тогда она спрятала висевший на шее амулет и пристёгнутую к бедру кобуру с чарострелом?       — Руки! — вместо этого приказал он, и Мия покорно расцепила пальцы. Толку-то сопротивляться?       Стоявший рядом Ваган издал какой-то нечленораздельный звук, но более ничего не сказал. Мия же постаралась не морщиться и сохранить на лице отрешённое выражение, когда незнакомец сжал её запястья и приблизил ладони к своему лицу. Хотя получалось это с трудом, и руки у неё потряхивало, словно она долго несла что-то тяжёлое. Да и колени тоже дрожали, да так, что она почти все силы пускала на то, чтобы не рухнуть на ковёр. Нет, происходящее не предвещало ничего хорошего. Мия уже поняла, что её вчерашние злоключения остались в тайне, но легче от того не стало. Её определённо ждёт нечто такое, о чём и думать не хочется! Иначе к чему весь этот осмотр с пристрастием?       В попытке за что-то ухватиться взглядом, чтобы хоть немного успокоиться, Мия приметила золотые пуговицы на небрежно расстёгнутом камзоле мужчины и рассмотрела родовые буквы его имени. И от понимания, перед кем именно она сейчас стоит, Мие совсем занехорошело. И к чему бы столь высокопоставленному благородному господину, самому королевскому советнику, высматривать грязь под её ногтями?       Тут он наконец оторвал взгляд от её рук и посмотрел Мие прямо в глаза. Она как можно более незаметно сглотнула. Его взгляд, казалось, давил даже сильнее, чем мясистые пальцы, и от него хотелось как можно быстрее сбежать. Плевать куда и как, да хоть в окно выпрыгнуть, под ним как раз весьма удобный для приземления куст шиповника растёт. Лишь бы подальше от этого человека. Который тем временем, ещё раз внимательно осмотрев Мию, коротко спросил:       — Языки?       От этого вопроса она немного воспряла духом. Пока её осматривали с таким пристрастием, в голову какие только мысли не лезли, но раз уж речь зашла о её навыках… Быть может, речь и впрямь зайдёт о каком-то задании? Мия еле-еле разлепила губы, которые всё это время плотно сжимала, и как можно более ровным голосом ответила:       — Гх’рдан, калантийский, серенгарский…       — Серенгарский? — вопросительно повторил мужчина. — Се, таа леен эс серенгаан. Эсселаан. — гордо вздёрнув подбородок, ответила она. И позволила себе еле заметную улыбку. Уж что-что, а серенгарский Мия знала в совершенстве, да и произношение у неё всегда было отменным, это все учителя подмечали.       — Господин Ровентий! — вновь не смог сдержать своих возмущений Ваган, — Она же не знает никаких манер! Это же портовая девка самого низкого извода! Она же сразу опозорится и выдаст себя с потрохами!       Слова стегнули по лицу обидой, и Мия почувствовала, как кровь приливает к щекам. Поведение мастера злило невероятно, но открыто перечить ему означало лишь подтвердить его слова. Вместо того, чтобы вступать в склоку, Мия выпрямилась и развернула плечи, сделала шаг назад и присела в самом изящном реверансе, который только могла изобразить. Таком, которому её упорно учила Саффи. И, похоже, научила.       — Светскую беседу я тоже могу поддержать, — проговорила она плавно и негромко, делая паузы между словами и стараясь повторять те интонации, которые она не один раз слышала у девиц и женщин из знатных семей, — И никакой бестактности себе не позволю. В приличном обществе слово «потроха» употреблять не буду, впрочем как и иные слова, уместные скорее в порту или в трущобах.       Закончив свою тираду, Мия бросила взгляд на Вагана и сполна насладилась тем, как скисло его лицо. Она сдержала рвущийся из груди смех и посмотрела на всё ещё стоявшего перед ней мужчину, который оказался никем иным, как благородным господином Ровентием, первым советником и ближайшим сподвижником короля Огиделия III. И с лица которого после её слов спало выражение надменного превосходства с каплей презрения ко всем окружающим, сменившись чем-то, что могло показаться уважением. Правда, всего лишь на миг.       — Подходит, — бросил он и поднял руку, упреждая любые возражения Вагана.       Потом развернулся и направился обратно к своему креслу, попутно дважды щёлкнув пальцами. Повинуясь этому безмолвному сигналу, Булочка подскочила со своего пуфика, метнулась к графину с вином, наполнила бокал и с почтением подала его господину Ровентию. Тот равнодушно его принял и поставил на столик рядом с креслом. Удобно расположившись, он пару минут сидел в полной тишине, — которую, вне всякого сомнения, не осмелился бы нарушить даже самый отважный человек, — а потом произнёс:       — Итак. Альна ваан Доорен.       Он замолчал, словно ожидая, что кто-либо из присутствующих продолжит его мысль, но услышанное имя Мие ровным счётом ни о чём не говорило. Ваган тоже продолжил хранить гробовое молчание, что уж говорить о Булочке.       — Альна ваан Доорен, — чрезмерно даже для серенгарского языка растягивая звуки, повторил господин Ровентий, — двадцати пяти лет от роду. Старшая дочь Алина ваан дер Коола, видного политического деятеля и бывшего серенгарского посла здесь, в Тарсии. Умная, красивая, образованная настолько, насколько это возможно для женщины. Была замужем за одним из богатейших серенгарских фабрикантов, но немногим более года назад трагически овдовела. И ей бы сидеть в своём особняке и воспитывать сына, наследующего все богатства почившего отца, однако же…       Он замолк, повертел в руках бокал с вином, но, так и не прикоснувшись к содержимому, вернул его на столик и продолжил:       — Однако же вместо этого она всходит на борт серенгарского галеона, берёт с собой десять сундуков серенгарского золота и отбывает в Тарсию. И тот самый галеон три дня как прибыл в Портамер.       Господин Ровентий вновь умолк, в руке его вновь показался золотой медальон. Очевидно, что в его разглагольствования не следовало вклиниваться, особенно если не желаешь лишиться головы, но Мию словно за язык потянуло:       — «Таар сетараан», насколько мне известно.       Рядом послышался звук, словно зашипела растревоженная змея, но Мия на мастера оборачиваться не стала. Господин Ровентий, впрочем, в дерзости её не упрекнул, хоть и говорил подчёркнуто пренебрежительно, словно обращался исключительно к самому себе и никого из присутствующих в будуаре не замечал, или же относился к ним, как к чему-то, чем можно было пренебречь. Словно все они тут лишь муравьи, ползающие у его ног.       — Именно он. Правда, таар соорен Альны ваан Доорен на нём уже не было. Точнее, на корабле остался лишь её хладный труп. К несчастью для его команды и пассажиров, в Великом океане галеон попал в сильный шторм и едва не затонул. Фок-мачта переломилась как сухая ветка, нескольких матросов смыло за борт, впрочем, пассажиры отделались лишь синяками, сломанными руками и сильнейшим испугом. Кроме одной пассажирки. К несчастью, один из сундуков с золотом, который таар соорен Альна хранила в своей каюте, был плохо закреплен, и…       В качестве демонстрации того, что произошло с тем сундуком, господин Ровентий ударил кулаком по раскрытой ладони. Свисавшая с медальона цепочка звякнула. Мия поморщилась. Неприятная смерть.       — Так что таар соорен Альны, по сути, на том корабле уже не было, остался лишь её хладный труп. А ещё, — тут господин Ровентий сделал многозначительную паузу и обвёл взглядом будуар, крутя на пальце медальон, — несколько зашифрованных писем. Шифровка высшего класса — мои самые лучшие умы пока даже не могут понять, с какой стороны к ней подступиться!       Смысл всех этих рассуждений отчаянно ускользал от Мии, и ей даже стало казаться, что она попала сюда по ошибке, хотя смятые пальцами щёки давали понять, что это не так. Она украдкой взглянула на Вагана, лицо которого выражало множество потаённых эмоций, которым он не давал воли. Мастер бессильно злился, но Мия не могла понять, из-за чего именно.       — Стоит ещё вот о чём знать, — продолжил господин Ровентий, — таар соорен Альна родилась и до восьми лет жила здесь, в Тарсии. Её отец, как я уже сказал, бывший серенгарским послом, знался со многими тогда приближёнными к трону, в том числе с Астегардом, Таррингером и прочими изменниками. Ко всему был близким другом мерзавца Гиддеона. И, разумеется, вступил с ним в сговор. И если бы не дипломатическая неприкосновенность, он бы тоже сложил голову на плахе после того, как славный король Огиделий III с нашей скромной помощью разоблачил Оренский заговор и покарал предателей. И, возможно, лучше бы и правда ему снесли голову, чем позволили с семьёй вернуться на родину!       Произнёс он это с нескрываемой досадой, будто и впрямь сожалел, что не казнил восьмилетнюю девочку вместе с её родителями, хотя от одного взгляда на этого человека становилось очевидно, что он и не на такое способен.       — Итак. — господин Ровентий выставил перед собой ладонь и принялся по одному загибать пальцы, — Золото. Письмо. И отец-мятежник. Вопросы о том, для чего же отправилась в Тарсию эта Альна, могут остаться лишь у полного дурака.       Мия незамедлительно ощутила себя той самой полной дурой, но вида не подала. А вот Ваган встрепенулся и с жаром в голосе воскликнул:       — Неужели вы полагаете, что мы не выкорчевали все гнилые корни и что здесь остался кто-то, сочувствующий этим нечестивцам?       — Кто знает.       — Невозможно! К тому же нам доподлинно известно, что картийцы ничего не замышляют! — не унимался Ваган.       — Вам доподлинно известно только то, что князёныш, умеющий лишь сорить монетами, заделывать жёнушке детей и проигрывать в гонт своё состояние, ничего не замышляет. А о прочих змеях, свивших свои гнёзда в горах и других укромных местах, вам ничего неизвестно.       В голосе господина Ровентия прорезалось презрение, и Мие подумалось, что Вагану стоит прикусить язык, если он не желает вовсе с ним расстаться, причём вместе со своей головой. А вот сама она как можно более незаметно сглотнула. От разговоров о картийском заговоре у неё во рту мигом пересохло и задрожали колени. Уж она-то знала, что эти змеи, как весьма метко выразился их столичный гость, и впрямь что-то замышляют. Знала и никому не сказала, и в основном ради того, чтобы заработать золото на выкуп. Которого теперь лишилась. И если выяснится, что она скрыла от Гильдии столь ценную информацию, ей точно не сносить головы.       — Но ведь речь может идти и не о картийцах. — тем временем продолжил господин Ровентий, — Откуда нам знать, какие ещё связи могли остаться у ваан дер Коола. Да, мы беспощадно покарали мятежников соразмерно их поступкам, но всегда найдётся кто-то… Кто остался тем недоволен. И кто возможно желает взять реванш.       Соразмерно поступкам, как же. В голове у Мии всплыли их разговоры с профессором. Кажется, он говорил, что в дни подавления Оренского мятежа палачи не стеснялись рубить головы даже малым детям и беременным женщинам. Сына и наследника главного заговорщика Гиддеона, насколько она помнила, тоже казнили, а ему было всего десять лет. И вряд ли он был самым юным из убитых. Стараниями короля и его советников семьи главных заговорщиков были вырезаны под корень, а те, кто могли им сочувствовать или даже не слишком рьяно выражали преданность победившей стороне лишились земель, состояний и попали в опалу. Действительно, почему бы кому то из них не возжелать отыграться?       — Собственно, кто бы то ни были, вне всякого сомнения, они постараются вступить в контакт с Альной как можно быстрее, как только она сойдёт с корабля. И… почему бы нам этим не воспользоваться?       Мия живо представила себе, как в порту организуют засаду на этих скорее всего воображаемых заговорщиков и не смогла сдержать ухмылки. Правда, она сошла с лица сразу же, как только Мия поймала на себе пристальный взгляд господина Ровентия. Взгляд, не предвещавший ничего хорошего.       — Никто не знает, что Альна мертва, — медленно проговорил он, и интонация его голоса показалась даже страшнее взгляда, — Корабль стоит на карантине, и без нашего приказа никто с него не сойдёт и не разнесёт весть о её кончине. А сегодня как раз состоится открытый приём в честь Дня торжествования Длани над врагами её. Так почему бы знатной заокеанской гостье на нём не поприсутствовать? И откуда мы знаем, возможно, так и было изначально задумано? Возможно, те, кто написал эти письма, те, кто вступил в преступный сговор с ваан дер Коолом, те, на встречу с кем и плыла эта Альна — планировали встретиться с ней именно на этом балу?       Ваган, как видно потерявший надежду отговорить благородного господина от его задумки, резко закивал и добавил что-то о том, что если хочешь спрятать монетку — спрячь её в кошеле с другими монетками. Мия готова была с ним согласиться. Почему бы заговорщиками, — если только они не были порождением паранойи первого королевского советника, — и впрямь не встретиться на шумном и многолюдном приёме, где на них никто не обратит внимание? Правда, она так и не могла уяснить, какая ей во всём этом уготована роль. Ведь не зря ей велели незамедлительно сюда явиться да ещё и осматривали с таким пристрастием? Мия позволила себе открыть рот и спросила:       — Покорнейше прошу меня простить, любезный господин, но позвольте поинтересоваться — а причём тут я?       Вместо ответа господин Ровентий бросил ей медальон, который всё это время крутил на пальцах. Мия ловко поймала его, открыла и уставилась на миниатюру внутри. С неё взирала молодая женщина — изящная и элегантная, одетая в скромное платье на серенгарский манер, с кудрявыми каштановыми волосами, забранными в простую причёску. У неё были карие глаза, аккуратный носик и небольшой рот с пухлыми губами. Её определённо можно было назвать красивой, хоть и не по здешним канонам. Среди тарсийских знатных дам и девиц ценились более утончённые черты лица и бледная, не тронутая солнцем кожа. А у серенгарки она казалась скорее персиково-золотистой с тёплым румянцем на скулах. Но это ничуть не портило холёного лица, а наоборот, придавало ему особенную мягкость.       И вот тут Мие стало совсем нехорошо.       Жуткую догадку, от которой по спине прокатилась очередная волна холодного пота, подтвердили слова господина Ровентия, которые он, правда, адресовал Вагану. Снисходить до прямого обращения к Мие он, похоже, не собирался:       — Она полностью нам подходит. Как раз невысока и худощава, с такими же волосами и похожим типом лица. А что до мелких отличий… Портретисты всегда льстят, тем более знатным женщинам.       У Мии отнялся язык. Она только и могла, что ошалело пялиться в раскрытый медальон. Такой она никогда себя не ощущала — изящной, если не сказать изысканной, и держащей себя с таким достоинством. Её волосы никогда так не блестели, и кожа никогда не была такой свежей и сияющей. И казалось, что рот у неё больше, нос — шире, да и всё лицо проще и грубее. И улыбаться так не умеет — словно вуаль скромной сдержанности лишь оттеняла, но ничуть не прятала живости и очарования этой женщины.       — К тому же знает серенгарский и худо-бедно понимает, как нужно себя вести, — тем временем продолжил господин Ровентий, — Альна выросла в Тарсии и говорила на двух языках, так что лёгкий акцент никого не смутит.       — Но я… Я не… — вернуть себе способность разговаривать у Мии так и не получилось, и она могла лишь открывать и закрывать рот, как выброшенная на берег рыба.       Впрочем, на это уже никто не обратил внимания. Господин Ровентий поднялся из кресла и принялся раздавать указания, в первую очередь Булочке — которая подскочила к нему и ловила каждое его слово. Ваган тоже что-то говорил, но все голоса, все их речи, всё слилось для Мии в неразличимый сонм звуков, которые она как ни пыталась, не могла разобрать. Она запрокинула голову. Будуар качнулся. Из её горла вырвалось что-то, что сторонний наблюдатель мог бы сравнить с собачьим скулежом — но вот Мия этого не слышала. Кровь в ушах гудела так громко, что перекрыла собой все звуки, а сердце кажется с каждым ударом пыталось проломить рёбра.       От падения на пол её спасла Булочка. Подхватила под локоть, ногой пнула пуфик так, что он откатился ровнёхонько Мие под зад и помогла на него сесть. Голос господина Ровентия, глухой, отдалявшийся с каждой секундой, доносился до неё откуда-то из коридора. Его перекрыл возглас Булочки, кричавшей служанке:       — Немедленно зови сюда Примулу, Амаранта, Азалию и Глицинию!       Мия зажмурилась, потёрла виски и постаралась утихомирить дыхание. Потом открыла глаза и в первый за это время раз внимательно оглядела будуар. И поняла, что ей не показалось. Он и впрямь опустел.       С мраморной каминной полки исчезли все статуэтки, вазочки и прочие украшения, столик перед зеркалом, когда-то заполненный косметическими принадлежностями, пустовал, и пропали шкатулки, в которых Булочка хранила свои драгоценности. И флаконы духов, ранее ловившие своими гранями солнечные лучи, тоже куда-то делись. Створка одного из платяных шкафов была распахнута, но за ней не виднелось ни одного из роскошных и весьма откровенных одеяний — только голая задняя стенка. Зато у двери будуара стояла вереница дорожных сундуков из резного дерева с бронзовыми уголками и замками. Из будуара её подруги это место превратилось в пустую, безликую комнату. Правда, размеры ложа и фривольная роспись на стенах не оставляла места для сомнений в том, что это комната борделя.       Мия завертела головой, нашла взглядом Булочку и хотела уже спросить, что вообще тут происходит, но тут в будуар словно ворвался вихрь разноцветных лепестков. Прибежавшие на зов Булочки цветочки обступили Мию со всех сторон, закружились, пальцы их затрепетали крыльями бабочек. Кто-то вытянул заколки из наспех собранной причёски, и кудри рассыпались по спине.       — Какие густые! — проворковал на ухо нежный женский голос, — тут есть с чем работать!       Кто-то схватил Мию за ворот платья. Кто-то взялся за юбку. Кто-то обхватил её плечи и заставил поднять руки. Мия только и успела, что скользнуть пальцами под ворот и незаметно прихватить амулет. Когда платье стащили с её через голову, она смогла спрятать его в ладони.       — Ой!       — Ах!!!       — Что это?       — Помилуй меня Яй!       Цветочки продолжили многоголосно причитать и хвататься за сердце, так что Мие пришлось самой расстегнуть застёжки, удерживавшие кобуру на её бедре. Сапоги она тоже сама сняла, и как раз в этот момент успела спрятать амулет в одном из потайных карманов за голенищем. Как только её босые пятки коснулись ковра, а сапоги были отброшены в угол, с неё без всякого стеснения сорвали панталоны и сорочку.       — А это зачем… — попробовала воспротивиться этому Мия, но её оборвала Булочка.       — У нас не так много времени. Любезный господин Вагаллис заберёт тебя через несколько часов, чтобы сопроводить на приём. А нам ещё нужно перешить платье, вымыть тебя, волосы уложить. Так что не сопротивляйся!       Булочка подкрепила свои слова тем, что потрепала Мию по щеке и шлёпнула по ягодице. Впрочем, сил сопротивляться у неё особо и не было. Да и смысла она в том не видела.       Цветочки вновь подступили к ней, в их тонких пальцах с длинными, накрашенными ногтями замелькали ленты. Кто-то опять схватил Мию за руки, в этот раз чуть ниже локтя, и заставлял то вытягивать их в стороны, то опускать, то поднимать. Другие цветочки обмеряли её лентами — везде, где только могли, прямо как в лучших швейных мастерских, в которых Мия никогда не бывала. Цветочки без устали что-то говорили, но их голоса сливались в неразличимый щебет, а лица смазывались от бесконечного мелькания перед глазами.       В тот момент, когда Мие показалось, что сейчас она вновь не выдержит и рухнет на ковёр, цветочки, всё также щебеча, метнулись от неё к большому деревянному сундуку. В тот же момент Булочка схватила её за руку и потянула за собой. Открыла неприметную дверь, спрятанную за ажурной ширмой и втолкнула Мию в ванную комнату, размерами ничуть не уступавшую будуару. И пол, и стены, и потолок здесь были выложены белым мрамором с тонкими золотыми узорами. Правда, из-за клубов пара комнату было почти не разобрать, виднелся лишь бортик огромной купели, от которой тот пар и шёл. В углах купели находились вырезанные из всё того же мрамора фигурки танцующих на своих хвостах рыб, из ртов которых текли струи воды. За стенами Дома Цветов пекло солнце, время приближалось к полудню, и если бы Мия и хотела сейчас окунуться, то в гораздо более прохладную воду. Но на это рассчитывать не приходилось.       Булочка едва ли не впихнула Мию в купель. Вода оказалась пусть и горячей, но не обжигающей. Мия устроилась на небольшом выступе так, что вода закрывала ей плечи. Кто там раньше сидел и чем принято было заниматься в этой купели, она старалась не думать. Она вообще старалась ни о чём лишнем не думать.       — Я твоими волосами займусь, пока девочки с платьем разбираются. — промурлыкала над ухом Булочка, — Мы из тебя такую красотку сделаем, что на этом приёме все замертво попадают, как тебя увидят!       Мия чуть было не ответила, что после вчерашнего с неё, пожалуй, хватит приёмов, гости которых падают замертво, но вовремя прикусила язык. Ей пришлось прикрыть глаза, когда на голову полилась тёплая вода, а вслед за ней — какое-то вязкое мыло. Булочка запустила пальцы в её волосы и начала неторопливо втирать мыло в кожу головы. Теперь уже Мия жмурилась скорее от удовольствия. Она откинулась на бортик и расслабилась, позволяя горячей воде подхватить её тело. Со дна купели поднимались пузырьки, вода пенилась и бурлила, словно снизу било множество мелких родников. Наверняка очередная магия.       — Только не открывай глаза, а то будет щипать.       — Хорошо, не буду, — пробормотала Мия.       Тёплая вода, щекотные, ласкающие кожу пузырьки, сладковатый аромат мыла и пальцы подруги, массирующие голову, разнежили её, но не смогли полностью очистить голову от тревожных мыслей.       — Может расскажешь, что вообще происходит? — спросила Мия, когда Булочка плеснула ещё мыла ей на волосы.       — Да я не больше тебя знаю.       — А… — Мия прикусила губу, раздумывая, стоит ли вообще задавать вопрос, ответ на который она, может, и не хочет слышать, — что с твоими вещами?       Вместо ответа на голову полилась вода. Мие это не понравилось. Она подняла руку с бортика и поймала запястье подруги.       — Отвечай.       — Уезжаю я. Сегодня, — глухо произнесла Булочка.       Мия резко развернулась в купели, так что во все стороны полетели брызги и мыльная пена, схватила Булочку за плечи так, словно хотела утянуть за собой в воду.       — Как уезжаешь? Куда?       Подруга молча отвела взгляд, но Мия не собиралась просто так сдаваться. Она сжала пальцы так, что Булочка ойкнула и сморщилась.       — Отвечай!!!       — В столицу, — после долгого молчания сказала Булочка, голосом тихим, тонувшем в бульканье и плеске льющейся воды.       Взгляд она так и не поднимала, и её густые, отбрасывающие длинные тени ресницы задрожали. Мия и сама содрогнулась, и ей показалось, что горячая вода вдруг остыла и покрылась тонкой корочкой льда. Глаза у неё щипало, но вовсе не от мыла.       — С ним, да? С этим Ровентием? — высказала Мия свою догадку, вспомнив, с каким подобострастием Булочка говорила с этим столичным господином.       Подруга кивнула. Мия не стала спрашивать, вернётся ли она. По лицу Булочки и так всё было понятно.       Из обжигающе-холодного льда вода в купели превратилась в болото. Топкое, вязкое, готовое затянуть её с головой. Мия всхлипнула, вцепилась в плечи Булочки и рванулась вперёд, пытаясь прижаться к подруге как можно крепче, обнять изо всех сил. Ухватиться за неё как за последнее, что у неё вообще осталось в этом мире.       — Ну всё, Мышонок, хватит, — потрепала её по голове подруга. — Мне из тебя ещё заокеанскую красавицу лепить, а где ты видела красавиц с зарёванными глазами и сопливым носом?       Никаких возражений она слушать не стала, да у Мии их и не было. Она покорно опустила плечи, словно придавленные грузом всех своих потерь, и позволила Булочке развернуть её и усадить на место. Подруга вернулась к мытью волос, а Мия тупо уставилась перед собой. Ей всё никак не удавалось осмыслить то, что за последние сутки она потеряла всё, что имела. Её дорогую Лаки, которая за долгие годы стала почти родной, профессора, которому она никогда бы больше не посмела посмотреть в глаза без стыда, а теперь ещё и Булочку. Да что там говорить, сейчас Мия была бы рада видеть даже эту дурищу Саффи, лишь бы рядом, живой и здоровой! Ну и золото, да, золото она тоже потеряла. Но золота ей уже было не жаль.       Закончив с волосами, Булочка велела ей вылезать из воды и перебираться на стоявшее рядом с купелью возвышение. А потом позвала из будуара двух цветочков.       Мия потеряла счёт всему, что с ней делали. Натирали смесью мёда и соли, мазали какими-то маслами, разминали от шеи до пальцев на ногах. Служанка притащила бадью, от которой остро пахло морем, цветочки вытащили из неё плети бурых водорослей — и с ног до головы обмотали Мию этим богатством, да так туго, словно они младенца пеленали. Юноша-цветочек, которого похоже звали Амарантом, поставил песочные часы и велел лежать не шевелясь, пока весь песок не высыпется в их нижнюю часть.       — К чему вся эта ерунда? Мне велено попасть на приём, а не в чью-то постель.       Хотя она бы и такому не удивилась. Впрочем, Мие ничего не ответили, и девушка, имени которой она так и не узнала, занялась её волосами. К счастью, их не стали жечь щипцами и прочими пыточными устройствами — вместо этого не скупясь напитали драгоценным мибийским маслом, о стоимости которого даже думать не хотелось. Девушка, сидевшая в изголовье, неторопливо разделила волосы на отдельные пряди, и каждой уделила достаточно времени и сил. От густого, орехового запаха масла вкупе с горячим паром, поднимавшемся от поверхности воды, Мию совсем сморило, и она то и дело проваливалась в дрёму. Правда, когда Амарант взял в руки серебряный пинцет и начал выщипывать её брови, сонливость как рукой сняло. Пришлось вытерпеть и эту пытку, от которой невыносимо зудело в носу и хотелось чихать.       Когда юноша закончил свои издевательства, ей наконец велели подняться на ноги. Мия встала и с наслаждением потянулась. После всех этих манипуляций тело показалось удивительно лёгким, почти невесомым, а кожа стала нежной, как у ребёнка. Она взбила руками волосы, удивляясь тому, как они изменились, приобрели золотистый блеск, больше не пушились и легли упругими, похожими на пружинки кудрями.       — Успеешь ещё своей красотой налюбоваться, ну-ка шуруй быстрее, — заворчала Булочка и вновь шлёпнула её по заду, понуждая вернуться в будуар.       После удушливо-паркой ванной комнаты там показалось едва ли не прохладно, хотя за стенами нещадно палило дневное солнце. Не успела Мия опомниться, как Булочка сунула ей в руки что-то невесомое, оказавшееся нижним бельём из тончайшей материи, похожей на шёлковую паутину и вряд ли могущее хоть что-то скрыть. Мия развернула то, что с очень большой натяжкой можно было назвать сорочкой, глянула на тоненькие лямки и глубокий вырез и с сомнением посмотрела на Булочку.       — А как же… — она не стала продолжать, просто провела пальцами по шраму на груди.       — Не переживай, Мышонок, платье шикарное, но полностью закрытое, ничего не видно будет. Кроме твоей фигурки.       В ответ на такое заявление Мия лишь скривила губы. Уж что-что, а это точно не ей показывать. Какая у неё «фигурка», одни кости и никаких округлостей. Но всё же покорно натянула бельё, в сравнении с привычными ей полотняными или муслиновыми панталонами и сорочками казавшееся верхом бесстыдства. Смотреть на себя в зеркало она даже не решилась. Булочка тем временем ринулась к одному из открытых сундуков и принялась доставать оттуда кисти и баночки с косметикой.       Мия провела пальцами по тонкой сорочке, едва доходившей до присобранных на резинку панталончиков — которые назвать панталонами язык не поворачивался. Потом перевела взгляд на цветочков, хлопотавших над разложенным на постели платьем — которое издали казалось взбитой пеной белого кружева и золота. Она потёрла шею и закусила губу. Что бы на неё не напялили, Мия сомневалась, что удастся надеть амулет под платье так, чтобы его никто не приметил. Что ж, тогда придётся его спрятать. Взгляд её заметался по раскиданным на полу швейным принадлежностям — измерительным лентам, ножницам, подушечкам с иглами и катушкам ниток.       Вскоре Булочка вооружилась всем необходимым и указала Мие на пуфик.       — Сильно красить я тебя не буду, серенгарки так не делают. К тому же… — она посмотрела на лежавший на туалетном столике раскрытый медальон, — не такая уж и белокожая эта Альна… была. Тебе не нужно белить лицо, наоборот — я нанесу немного золотой пудры, чтобы подчеркнуть тёплый тон кожи. Чуть подчеркну глаза и румянца добавлю, а то что-то ты бледненькая.       Действительно, с чего бы ей быть бледненькой. Но, разумеется, Булочка ни об одном из её злоключений не знала, так что на эту реплику Мия лишь пожала плечами.       Булочка усадила её на пуфик и занялась макияжем. Нега, туманившая разум после горячей ванны и массажа, развеялась, и Мия вновь погрузилась в пучину уныния. За что быстро получила макияжной кисточкой по носу:       — Ну-ка перестань кукситься! Тебе не идёт. Да и морщинками тебе рановато обзаводиться.       Мия угрюмо посмотрела на Булочку, но всё же постаралась последовать её указанию. В конце концов она на приём собирается, а не на похороны. Хотя эта Альна вроде как вдова, может, ей и положено везде ходить с кислым лицом. Но с другой стороны, тоскующая по умершему мужу женщина вряд ли потащится в другую страну за полмира, тем более чтобы встретиться с какими-то сомнительными личностями. Так что Мие придётся пересилить себя и ничем не выдавать ту пропасть безысходности, которая перед ней разверзлась.       Кроме макияжа Булочка сделала ей и причёску, хоть та ничем и не походила на те громоздкие конструкции, которые обычно возвышались на головах знатных тарсийских дам. Нет, она как-то хитро уложила её кудри, подколов их длинными золотыми шпильками с бледно-зелёными камнями, кажется хризолитами. Некоторые пряди она перевила очень тонкими, скорее похожими на нити золотыми цепочками, которые крепились к головкам шпилек, и ещё дала Мие золотые серьги с такими же зелёными камнями. И хоть у них были длинные, доходящие почти до плеч подвески, серьги выглядели весьма изящно.       — Дай хоть в зеркало глянуть, — пробурчала Мия, когда Булочка заявила, что всё готово.       — Только после платья, — возразила та и вновь шлёпнула кисточкой по носу.       В этот момент одна из цветочков сказала, что платье ушито и его можно мерять. Как поняла Мия, эта Альна хоть и была невысокой и худощавой, всё же отличалась от неё фигурой, и в первую очередь наличием того, чем Мия так и не обзавелась. Не удивительно, ведь у серенгарки был сын, а беременность, насколько знала Мия, зачастую благотворно влияла на женские формы. Правда, она не собиралась решать эту свою проблему таким образом, уж слишком неравноценным казался подобный обмен.       Пока Мия предавалась всем этим мыслям, её вновь обступили цветочки и помогли надеть платье. Оно было скроено необычно и оказалось, скорее, двумя платьями, соединёнными между собой. Нижнее было сшито из очень плотной, даже жёсткой, немного шуршащей ткани того светло-зелёного, будто припудренного цвета, который бывает у некоторых сортов винограда. Или у молодого древесного листа с тыльной стороны. Сверху похожее на корсет без лямок или рукавов, оно и облегало так же туго, повторяло все изгибы тела, так что неудивительно, почему Мию с таким старанием обмеряли портняцкими лентами. В бёдрах оно тоже было узким, и расширялось лишь от колен, словно хвост морской нимфы. Бегать в таком бы точно не получилось, да что бегать, даже широко шагнуть. Но нижнее платье это половина вопроса, а вот верхнее…       За её шрамы и впрямь можно было не беспокоиться. Верхнее платье, соединённое с нижним в швах, закрывало всё тело от горла до запястий, спускалось вниз, повторяя контуры тела и ложилось на пол шлейфом. При этом, сшитое из тончайшего кружева, оно было полностью прозрачным. Но сквозь него вряд ли получилось бы что-то рассмотреть — кружевное полотно покрывала вышивка золотыми нитями. Нижнее платье слегка просвечивало из-под верхнего, и вместе они навевали мысли о весенней роще, пронизанной солнечным светом. Когда одна из цветочков застегнула множество круглых, обтянутых тканью пуговок, которые тянулись по спине от горловины до ягодиц и чуть ниже, Булочка наконец позволила Мие взглянуть в зеркало.       — Это… Это не я, — спустя пару минут молчаливого разглядывания отражения смогла выдавить Мия.       — Конечно не ты. Это Альна ваан Доорен, — шепнула ей на ухо Булочка и чуть приобняла.       Мия опустила взгляд и попыталась придать лицу то скромное выражение, которому её учила Саффи, но тут же получила шлепок по заду.       — Это что такое? Даже не смей вести себя, как бесприданница, которую из жалости пустили на бал и велели стоять в углу, — Булочка взяла её за подбородок и развернула так, чтобы смотреть прямо в глаза. — Ты Альна ваан Доорен, богатая и влиятельная женщина, дочь кого-то там и вдова ещё кого-то, у тебя в каюте десять сундуков золота, и в Серенгаре ещё на порядок больше, да ты весь Портамер можешь купить и ничуть не обеднеешь! Подбородок выше, лицо надменней, плечи разверни и смотри на них всех… Как на лошадиное дерьмо.       — И к чему мне скупать лошадиное дерьмо?       Булочка расхохоталась так, что грудь затряслась под белым шёлком пеньюара.       — И то верно! Вот такой и будь!       Она дала Мие пару на удивление простых туфелек на низком каблучке, которые оказались ей впору, отступила на пару шагов и велела покрутиться и немного походить по будуару. Всё же платье не так сильно сковывало движения, как казалось поначалу, и Мия даже подумала, что сможет станцевать пару танцев — хотя бы консидант, которому её с таким упорством учила Саффи.       — Ну и какой ты теперь Мышонок? — с ноткой тоски в голосе сказала Булочка, и Мие показалось, что в её огромных, светло-серых, цветом похожих на ртуть глазах что-то блеснуло. — Такая красавица, да… Да провалиться мне на этом месте, ровнёхонько в Подземный мир, если сегодня вечером ты свою судьбу не встретишь!       — Тоже мне скажешь, судьбу!       — А почему нет? Праздник ведь, такой пышный приём, так много молодых мужчин. Да на тебя там все шеи сворачивать будут, вот увидишь!       — Ну-ну. Шеи они будут сворачивать на эту Альну, а как узнают, что под её шкурой скрывается портовая девка без роду без племени…       Мия фыркнула, показывая всё то, что она думает о подобных глупостях, но Булочка не унималась:       — Ну и что! Бывает же такая любовь, которой ни происхождение не преграда, ни что другое.       Правда, голос её звучал так, словно она сама себя пыталась в этом убедить. Мия посмотрела на подругу, и та улыбнулась, но улыбка коснулась лишь её пухлых, чувственных губ, а в глубине прекрасных глаз всё так же плескалась тоска. Мия прекрасно понимала почему. Булочка, пожалуй, находилась в положении гораздо более безнадёжном. И если девица из Гильдии ещё могла надеяться как-то устроить свою жизнь, то шлюхе, даже самой высокооплачиваемой, не на что было надеяться.       — А если не из благородных по рождению, — не унималась Булочка, — то присмотрись к кому из чародеев. Магия ведь не выбирает, в ком пробудиться, и…       — Так, всё. Хватит, — отрезала Мия, меньше всего хотевшая продолжать такой разговор.       Булочка умолкла и принялась убирать косметику в сундук. Цветочки собрали раскиданные швейные принадлежности и покинули будуар, торопясь подготовиться к очередной ночи, когда им придётся развлекать клиентов Дома Цветов.       — Скоро приедут за тобой. Может, перекусишь? Я велю служанке…       — Нет, спасибо. Я не голодна.       На самом деле ей может и стоило хоть что-то съесть, ведь у Мии со вчерашнего утра ни крошки во рту не было. Но от одной мысли о еде горло сжимало спазмом, так что она вряд ли смогла бы хоть что-то проглотить. Да и бордельная еда, служившая по большей части для укрепления мужской силы, её не слишком привлекала.       — Зачем… Зачем он тебя забирает? — она решилась наконец-то задать выгрызающий нутро вопрос, но Булочка хранила молчание.       Впрочем, и Мия не собиралась отступать.       — Ты его давно знаешь?       Булочка кивнула, но большего не сказала. У Мии руки зачесались схватить её за волосы, надавать пощёчин и заставить ответить. Она просто не могла, не могла оставаться в неведении, что ждёт её подругу и почему она с такой лёгкостью покоряется своей судьбе. Булочка, как видно, понявшая это, через силу начала говорить:       — Он как в Портамер приезжает, каждый раз ко мне заявляется. Говорит, я на его умершую жену похожа, вот и… — она протяжно вздохнула и поднесла ладонь к лицу, плечи её дрогнули. — Бедная девочка. Кто же мог подумать, какая судьба нам…       Её голос сорвался, словно она захлебнулась, и Мию отчего-то прошибло холодом, хоть будуар уже и основательно прогрелся от палящих снаружи солнечных лучей, от которых не сильно спасали тонкие, слегка трепетавшие белые занавески.       — Да и не просто так всё это. Ты, Мышонок, того не знаешь, да и никто не знает. Я ведь давно на него работаю.       — Работаешь?       — Да. Осведомительницей.       Мия с минуту помолчала, пытаясь уложить в голове услышанное, а потом нахмурилась и с усмешкой сказала:       — Булочка, у тебя же язык как помело. Какая Корсе-под-хвост из тебя осведомительница?       — Когда надо — как помело. А когда надо он в такой узел завязывается, что вовек не развяжешь. А когда надо, шепчет нужные вещи в нужные уши.       Она отошла от сундука и приблизилась к Мие, сжимая в руке маленький хрустальный флакон с какой-то золотистой жидкостью.       — Давай-ка последний штрих. И забудем все эти глупости.       Булочка извлекла из флакона резную пробку и нанесла Мие духи — по капле за каждое ухо и одну под горловину платья в ложбинку меж ключиц. Соприкоснувшись с кожей, аромат раскрылся, как диковинный цветок. Персик, мёд и карамель. Амбра и раскалённый песок. Ваниль, цветочная пыльца и сухая трава. Мия сделала глубокий вдох, позволяя запахам проникнуть в тело и разлиться по венам. Внутри стало невероятно тепло. Если бы её спросили, она бы сказала, что именно так пахнет солнце.       — У меня тоже для тебя кое-что есть.       С этими словами Мия так быстро, как только позволяло платье, подошла к своим вещам, лежавшем в углу неприглядной кучей и вытащила кобуру с чарострелом и подсумок с пулями и магическими зарядами. Увидев это, Булочка отпрянула, но Мия схватила её и заставила взять их в руки.       — Возьми.       — Ты чего, Мышонок, я же не умею. Да и если такое найдут…       — Бери, не отнекивайся. В сундуке с бельём спрячешь, кто туда полезет.       В этот момент в дверь тихонько поскреблись и появилось лицо служанки, которая только бросила взгляд на Булочку и кивнула. Пока подруга отвлеклась, Мия сжала её пальцы на ремнях кобуры и отступила.       — Это за мной, да? — спросила она, когда служанка вновь скрылась за дверью.       — Да.       Мие показалось, что это короткое слово ударило её в живот и выбило весь воздух из тела. Она слишком остро осознала, что сейчас уйдёт, закроет за собой дверь и больше никогда, никогда не увидит подругу, которую помнила ещё молчаливой, замкнутой десятилетней девочкой, которую привёз в приют кто-то из гильдийцев. Только бы не расплакаться, а то все старания Булочки отправятся Корсе под хвост.       Напоследок подруга дала ей веер и пару сливочного цвета шёлковых перчаток, которые Мия всё же решила надеть — хоть руки её давно не украшали заусенцы и въевшаяся грязь, всё равно им было далеко до холёных ручек девиц, никогда не державших ничего тяжелее зонтика. Да и под перчатками ей было легче спрятать кольцо этого засранца Агастиса. Правда, чтобы оно не выпирало, Мия развернула его так, чтобы магический камень можно было спрятать в ладони. Когда Булочка застёгивала на ней чёрный, длиной до самых пят плащ с глубоким капюшоном, призванный скрыть то, что серенгарская красавица не с палубы корабля, а из борделя на приём отправилась, Мия прошептала:       — Я не хочу с тобой прощаться.       — Значит, и не будем. Кто знает, что нам Дэйра уготовит.       Булочка развернула её к дверям и напоследок опять шлёпнула пониже спины. Мия покорно пошла вперёд, но в дверном проёме задержалась.       — Я за тебя Алетине молиться буду, — сказала она закрывавшей сундук Булочке. — И ты ей молись, а не Яю. Хватит у бога мужского сладострастия милости просить, не защитит он тебя. Он никого не защитит. Если уж кто и может нас, женщин, защитить, так это мы сами.       Ответа она дожидаться не стала и захлопнула дверь. В горле у неё першило, словно она наглоталась горячего песка, да и в глаза, казалось, бросили горсть молотого лоранского перца, но Мия держалась стойко. Да и что ей ещё было делать?       Служанка вывела её из Дома Цветов потайным ходом, чтобы ничей глаз не приметил. На подъездной дорожке стоял экипаж, а рядом с ним дожидался Ваган, по случаю праздника разодетый в нежно-лиловый с золотом шёлк и белое кружево. Лицо его хранило привычное надменно-брезгливое выражение, но Мия не могла не отметить, как при виде неё расширились его глаза. Разумеется, от каких-либо слов он воздержался. Но Мия давно не ждала от мастера ни одобрения, ни похвалы, ни поддержки, и ни капли этому не удивилась. Кучер помог ей подняться в экипаж, и они выкатили на улицы Верхнего города.       — Где пройдёт приём? — спросила Мия, обмахиваясь веером. Жара на улице стояла такая, что, казалось, вместо воздуха она вдыхает парное молоко.       — Во дворце, ранее бывшем во владении у мэтра Агиллана. Тебе там уже приходилось бывать.       — О, конечно, — ответила она и придала лицу как можно более равнодушное выражение. Действительно, приходилось. Правда, мастер знал лишь о двух её посещениях этого места, но Мия была готова оставить его так заблуждаться и дальше.       Весь путь мастер хранил молчание, но при этом заметно нервничал, стучал рукоятью своего веера по колену и то и дело бросал на Мию взгляды, значения которых она не могла, да и не особо хотела понимать. Лишь когда они въехали в распахнутые ворота, украшенные позолоченными гербовыми льворлами и под колёсами заскрипел мелкий гравий, Ваган с пренебрежением сказал:       — Закончится всё тем, что ты опозоришься, и тогда тебе головы не сносить, Кудряшка.       — А если не опозорюсь?       — А если не опозоришься, то, может, и хуже будет.       Отвечать ему Мия не стала. Экипаж остановился, и лакей помог им спуститься. На широкой площадке перед парадным входом во дворец стояло несколько десятков экипажей и открытых колясок. В распахнутые двери медлительно втекал ручеёк гостей — дамы в пышных платьях и с украшенными перьями и цветами высокими причёсками и их кавалеры в бархате и парче всех мыслимых и немыслимых оттенков. У Мии зарябило в глазах и слегка закружилась голова. Она поймала себя на странном ощущении, что всё это с ней уже происходило, и не раз. Может, от того, что год назад она также прибыла сюда вместе с Ваганом на первую аудиенцию с мэтром Агилланом. Может, от того, что она была здесь вчера. А может, просто от волнения.       — Чего ты пялишься! — рыкнул Ваган и хотел уже схватить Мию за руку, но она успела отпрянуть и бросить на него полный возмущения взгляд. А потом кивнула в сторону одной из пар, степенно направлявшихся ко дворцу. Пожилой мужчина вёл не менее пожилую даму под руку, да и все, кто прибыл парами, шли так же. Ваган беззвучно выругался, но выставил перед собой руку, Мия положила ладонь поверх его предплечья, постаралась придать лицу то выражение надменного превосходства, которое так понравилось Булочке, и они пошли ко дворцу. По пути Мия прикрыла рот веером и тихо, но с явственным раздражением проговорила:       — Коли так переживаете, что я опозорюсь, сами меня не позорьте. Сегодня я не девка на побегушках, а важная заокеанская гостья. Так что ведите себя соответственно.       Ваган прошипел что-то, что никогда не посмел бы произнести в присутствии настоящей Альны ваан Доорен, но к её словам, кажется, прислушался. Они поднялись по ступенькам и вошли во дворец.       Один лакей принял у Мии её плащ, а другой проводил их в зал, где вскоре должно было начаться торжество. Тот же самый, где человек, который сейчас вёл её и бормотал под нос проклятья, давеча объявлял всех присутствующих «предателями и изменниками». Точнее, соседний. Ясное дело, благородные гости не оценили бы по достоинству разрушенную лестницу и залитые кровью полы. Мия незаметно бросила взгляд в сторону наглухо закрытых дверей в дальней части зала и скривила губы. Ей хотелось оказаться как можно дальше от этого места. Где угодно ещё, да хоть в самом Подземном мире, лишь бы не здесь.       Над головами гостей парили магические огни, похожие на пойманных в ловушки солнечных зайчиков. Оркестр играл бодрую мелодию, словно подгонявшую гостей побыстрее собраться. Запахи духов, сладостей и фруктового вина с неизменной ноткой пота висели в воздухе почти осязаемым облаком. Мия порадовалась, что так ничего и не стала есть. На самом деле, ей не хотелось смотреть ни на развешанные на стенах флаги, ни на гирлянды цветов, ни на столики с закусками и напитками у стен, ни на широкое пространство, где планировались танцы. Ей хотелось отсюда сбежать. Но сделать этого она никак не могла.       Мия поймала своё отражение в одном из настенных зеркал. Поднесла руку к лицу, в очередной раз убеждаясь, что эта девушка в роскошном, не похожем ни на одно из одеяний тарсийских дам, переливающемся золотом платье, и впрямь она. Она не увидела ни излишней худобы, ни той нескладности, которую всегда в себе ощущала, — фасон платья, быть может, всё же зачарованного какой-то магией, превратил их в хрупкость и изящество. И даже её малый рост больше не казался таким уж недостатком. Она почти себя не узнавала. Она была уверена, что даже Лаки её бы не узнала. Или профессор, или ещё кто-то. Кто-то, кто, конечно, никогда больше её не увидит, ни в этом платье, ни в любом другом.       — А теперь оставьте меня, — тихо сказала она стоявшему рядом Вагану.       Тот посмотрел на Мию так, как он бы посмотрел на бродячую собаку, вдруг обратившуюся к нему на превосходном серенгарском языке. Мия вздохнула, вновь прикрыла рот веером, чтобы слова не долетели до случайных ушей и попыталась объяснить:       — Насколько я помню, моя задача здесь — вынудить неких заговорщиков вступить со мной в контакт. Так как же они это сделают, если вы, любезный господин, таскаетесь за мной, словно моллюск, присосавшийся к рыбьему плавнику?       Мастер шёпотом изверг букет проклятий, но всё же поступил так, как Мия от него требовала. Оставшись одна, она степенной походкой прошлась по залу. Люди, лица, яркие одеяния, блеск золота и драгоценных камней, всё это кружило голову и так непривычно отзывалось в теле, что Мия чувствовала странную рассоединённость тела с разумом. Как будто она лишь наблюдает за всем, что делает, но не управляет своими действиями. Кто-то с ней поздоровался, и она ответила тем же. Кто-то завёл непринуждённую светскую беседу, кто-то интересовался, как прошло её путешествие. Мия отвечала, говорила, спрашивала — не Мия, Альна, Альна ваан Доорен, богатая, знатная, красивая, уверенная в себе женщина. А Мия сжалась где-то в уголке её черепа и со страдальческой гримасой за всем этим наблюдала.       Она остановилась невдалеке от игравшего оркестра. Её слегка позабавило то, что сменить состав музыкантов никто не удосужился. Голову дирижёра под париком украшали бинты, у некоторых музыкантов тоже виднелись повязки, ссадины и синяки, и в их глаза и бледных лицах ещё виднелся отсвет пережитого вчера ужаса.       — Прекрасная музыка, не правда ли? Вам нравится?       Она обернулась на голос и одарила подошедшего мужчину еле заметной улыбкой. Ей он был не знаком, да и знакомиться с ним Мия не имела никакого желания, но не стоило забывать, зачем она вообще здесь находится.       — Стессони, не так ли? — сказала она, припомнив услышанное от Агастиса или Саффи имя популярного композитора.       — Не знал, что он известен в Серенгаре.       — О, почему нет? Нотные тетради вполне способны пересечь океан. Как и письма.       Мужчина не понял её намёка, а возможно понял как-то не так, как задумывалось, и попросил обещать ему танец. Она сказала, что подумает, и пошла дальше. От взгляда этого мужчины, да и от взглядов множества других мужчин, устремлённых на неё, Мие становилось тошно. И на что они смотрят? На неё? Или на платье? Или на десять сундуков серенгарского золота? На возможность породниться с влиятельным и богатым заокеанским семейством или всего лишь провести ночь с молодой вдовой? Как же хорошо, что у неё пустой желудок, иначе знатную серенгарку сейчас бы вывернуло прямо посередине этого великолепного зала.       Невдалеке она приметила невиданную ею ранее магическую диковинку и решила подойти поближе, чтобы рассмотреть. В воздухе неторопливо кружились прозрачные широкие бокалы на тонких длинных ножках, составленные как бы пирамидой, а на самом верху бил пенистый фонтанчик сотерского игристого вина. Вино стекало вниз, наполняя каждый бокал, искрилось, свет магических огней играл в пузырьках, словно по бокалам расплескивался солнечный свет. Какая-то женщина вытянула руку и один из бокалов спланировал прямо ей в ладонь. Женщина рассмеялась и сказала что-то своему спутнику.       Мия подошла ближе. Наполнявшие воздух вокруг этого магического фонтана мелкие, невидимые глазу брызги сотерского вина покалывали губы. Мия последовала примеру той женщины и тоже протянула руку, и к ней тоже опустился бокал. Пить на пустой желудок казалось верхом безрассудства, так что она просто поставила его на свою ладонь, придерживая за ножку. Ей хотелось спрятаться.       Чуткий слух сыграл с ней злую шутку, и из всего сонма окружавших её звуков, из музыки, голосов, смеха, цокота каблуков и шипения игристого вина, она вычленила звук шагов человека, явно направлявшегося к ней. И эти шаги отчего-то показались знакомыми. Словно всё это уже с ней происходило. Происходило, но не так.       Мия напряглась. Вниз по шее поползли колючие мурашки, и она немного сильнее, чем того требовалось, сжала ножку своего бокала. У неё заложило уши, и все звуки, кроме этих шагов, смазались и отступили куда-то на задний план. В груди и животе разлилось томительное предвкушение чего-то, ей пока неизвестного, но, вне всякого сомнения, опасного. Очень опасного. Словно она ждала, что сейчас её вновь пырнут кинжалом.       Шаги смолкли. Кто-то остановился за спиной. Мия замерла, словно маленький лесной зверёк, учуявший хищника. Все мышцы в теле напряглись до почти каменного состояния, готовясь принять удар.       — Таар иллаинен Альна, — раздался за спиной хрипловатый и до боли знакомый голос, — таа леет эннатаар сеенван.       Предчувствие её ничуть не обмануло. Сердце у Мии сделало кувырок в груди, а потом рухнуло в пятки, и она чудом удержала бокал в руке.       В серегарском языке существовало более сотни видов обращений, и каждое из них имело свой уникальный, весьма глубокий смысл. В одно-два слова можно было вложить все оттенки и нюансы отношения к человеку. Так вот, «таар иллаинен» на тарсийский можно было приблизительно перевести как «старый близкий друг, с которым давно не виделись». Собственно, для Мии это в первую очередь означало, что стоявший за её спиной человек хорошо знал эту Альну. И даже лично с ней встречался. Правда, достаточно давно. И при любых других обстоятельствах это стало бы для неё проблемой, но сейчас это казалось несущественным.       Разумеется, самой большой проблемой было то, что и Мию он тоже знал. Причём весьма близко.       Она вновь ощутила себя птичкой, попавшей в силки. И с досадой отметила, что силки в этот раз оказались не магическими, и даже не материальными, но сжимали её, пожалуй, ещё сильнее. И правда, ну не могла же она подобрать платье и сбежать с этого приёма? Тот ещё скандал бы вышел. Понимая, что никакого другого выхода у неё нет, Мия облизнула пересохшие губы и тихо сглотнула вставший в горле ком.       Собралась с духом.       И медленно развернулась.