Танец Бронзового Дракона Beta

      — Значит, ваш разговор был крайне плодотворным? — Эйгон откладывает пергамент в сторону, едва не сшибая со стола кувшин из разноцветного стекла, самое настоящее произведение искусства, если также обратить внимание на его причудливую форму, напоминающее какое-то морское животное из самых северных вод. Принц не помнит названия животного, да и сейчас это не настолько важно, ведь перед ним лежит почти доказательство государственной измены. Юноша тяжело вздыхает, смотря на скромно молчащего чернокожего мейстера, который даже не поднимает взгляд на своего принца, будто на листе бумаги обвиняют именно его. Эйгон смотрит на кувшин, а затем на бокал. В обоих сосудах налито крепкое красное арборское, способное решить проблему в один миг. Кисловатый запах вина витает по всей комнате, будто испытывая терпение Таргариена и соблазняя его всего лишь протянуть руку да опрокинуть в себя серебристый бокал, украшенный бледными жемчужинами, чтобы ощутить этот терпкий кислый вкус, местами отдающий дымом. Но Эйгон не притрагивается к спасительному кубку, резко вставая с дивана и подходя к мейстеру настолько близко, что ощущает ещё не до конца выветрившийся запах благовоний и масел из кафедрального собора. Правая ладонь, чьи указательный и безымянный пальцы имеют по простому золотому кольцу, ложится на эфес мизерикорда.       — Да, мой принц, — наконец, отвечает Орвиль, не пытаясь поднять голову и посмотреть на своего принца. Он будто бы ждёт чего-то неизбежного, неотвратимого. Эйгон ухмыляется, понимая собеседника, и неспеша извлекает кинжал из ножен. Металлическая рукоять, весьма простая, приятно холодит ладонь и не вызывает никаких неудобств, будто бы это то, что сейчас нужно, будто именно так и надо было поступить. — Праведные щедро поделились со мной слухами и фактами, принц. Судя по всему, тот мейстер, навестивший их до меня, был совсем не местный. Он предлагал им золото, чтобы восстановить Святое Воинство, и случайно обмолвился, что прибыл в столицу кораблём.       — Насколько надёжны их сведения? — Эйгон проходит за спину мейстеру, но тот не шевелится, рассматривая лезвие с ромбовидным сечением. Юноша видит на нём лучи солнца, видит, как ему кажется, структуру металла, из которого сделан клинок, ощущает ни с чем не сравнимый запах металла, недавно покинувшего кузницу и это пьянит его, вызывая острое желание всадить этот клинок в чьё-то тело, желательно, раз двадцать, чтобы закалить его кровью врага. Эйгон с силой всаживает кинжал в подлокотник ещё одного диванчика, стоящего перед ним. Дерево поддаётся, пропуская клинок, сусальная позолота сыплется пеплом к ногам юноши и кажется, что голова льва пронзена насквозь.       — Чрезвычайно надёжны, мой принц, я не сомневаюсь в их словах по той причине, что они до этого говорили о том, чтобы поддержать вас, хотя я был скрыт, — Таргариен слышит, что голос Орвиля наполнен страхом и, в то же время, странным благоговением, будто он только что ощутил божью милость, отведшую кинжал от его спины. Принц жёстко усмехается. — То, что написано на бумаге — их слова. Как вы могли заметить, Праведные дали нам всю возможную информацию о тех, кто может быть причастен к убийству леди Ройс.       — Это же бред, — Эйгон не поворачивается к Орвилю, всё ещё смотря на свой кинжал, торчащий из подлокотника. Затем он поднимает взгляд и обводит им свои покои, на несколько мгновений задержав его на полиптихе, занимающим почти всю часть стены напротив двуспальной кровати, на котором изображена история Валирии, её возвышение и падение. Эта композиция из нескольких мозаичных полотен появилась у него совсем недавно, пару дней назад. Денег на неё ушло, скажем так, не мало. — Слишком разные имена, слишком разные люди, чья верность короне доказана годами. Это, по сути, измена. К тому же, учитывая, кем являются те возможные враги государства, почему тогда ты или те Праведные не могут быть изменниками, пытающимися разжечь конфликт короны и Веры?       — Я принёс клятву верности вашему деду, мой принц. Я ему многим обязан, — теперь Орвиль говорит более спокойно, даже уверенно, что почти трогает сердце Эйгона, но он всё ещё стоит спиной к мейстеру, всё ещё не убирает кинжал. Взгляд юноши скользит по мозайке, казалось, отражающей все известные и неизвестные цвета мира. Чёрное и пурпурное пламя, красная и голубая кровь, слишком много красок и оттенков, не поддающихся описанию.       «Как и оттенков верности, — Эйгон касается пальцами рукояти кинжала, всё ещё ощущая от неё тот самый холод, что и несколькими мгновениями ранее. — Семнадцать лет назад отец объявил Рейниру своей наследницей. Лорды и мастера Семи Королевств принесли ей клятвы. И где они сейчас? Страна негласно разделена на Чёрных, Зелёных и, по слухам, Бронзовых, — юноша усмехается, опуская пальцы ниже, за гарду, на сам клинок, стараясь не задевать кромки. — Визерис мнит себя Миротворцем, но, по сути, он Король-Скверна. Каждое его решение привело к разделению страны. Сначала он провозгласил старшую дочь своей наследницей, затем женился на моей матери, будто не сумев удержать член в штанах от вида молодой и красивой девушки. И самое грустное, что он не тупой. Он знает, что Семь Королевств живут по законам Богов и людей, что старший сын всегда наследует отцу, от какого бы брака он не был.»       — Верность столь же многогранна, как и краски, составляющие этот полиптих, — Эйгон, не в силах отпустить размышления, всё-таки вынимает нож и указывает им в сторону мозаичных полотен. Он не знает, смотрит ли Орвиль в ту же сторону, но продолжает. — Верность септонов уже поставлена под сомнение. Я не знаю, кому они верны, мне, отцу, Рейнире, Вере, нищим, богатым, всему народу, или, быть может, только Семерым? То, что этот Веркинджеторикс предлагает — полное безумство. Возродить Святое Воинство, назвав их Детьми Благоверных? — Эйгон качает головой, убирая кинжал в ножны и резко одёргивая вниз зелёный дублет с золотыми драконами. — Этим я, по сути, объявлю войну не только Рейнире, но и ублюдкам из Староместа, если, опять же, всё, что в письмо — чистая правда. А я, знаешь ли, слишком преисполнился желанием предложить Рейнире компромисс, первый из многих. Не поверишь, но я очень не хочу лить понапрасну кровь моих дорогих родичей. Я просто хочу защитить страну от раскола, чего не смог сделать мой грёбанный папаша.       «Как он там говорил матушке? Ему, кажется, Веларионы предлагали Лейну, — Эйгон позволяет себе вновь погрузиться в глубины памяти, пока мейстер обдумывает его слова, изредка позвякивая цепью. — Неужели, по его мнению, с детьми от их брака было бы всё иначе? Нет, ни черта подобного. Корлис Веларион тот ещё ублюдок. Он бы всеми руками и ногами вцепился бы в андальское право наследования, лишь бы видеть своего внука на престоле, — принц подходит к мозаичным полотнам, смотря, как меняется их цвет под разными углами, пока Орвиль вновь читает тот кусок бумаги, видимо, пытаясь найти ещё что-то. — Веларионы куда богаче и влиятельнее, чем те же Ланнистеры, раз они диктовали условия брака Лейны с Тиландом. Это не мой дедушка. Только они действовали бы чуточку мягче, используя дружбу Рейниры и Лейны или Лейнора. Они связали его по всему телу. И всё это вновь привело бы к расколу. Да, Седьмое Пекло, кого бы Визерис не выбрал, всё привело бы к этому. К борьбе между братом и сестрой! Лишь Визерис может не понимать этого! А то, что Рейнира делала? Этот сраный король не мог не видеть, что его любимая дочь совершает! Трахается с Деймоном? Так пожени их! Положи конец вражде с братом, дай то, что его член так хочет! Трахается со Стронгом? Обручи их! Стронг не хуже других претендентов на руку Рейниры. Нет же, вместо того, чтобы иначе взглянуть на всё это, вместо того, чтобы всерьёз заняться своей наследницей, он просто всё отдал на волю, не знаю, Судьбы? Иных? Какой-то там богини с тысячей сосков? Просто Король-Скверна. А разбирать за ним всё это дерьмо приходится другим, а ведь он ещё даже не сдох.»       — Лучше бы этот ублюдок не трахал мою мать, — изрекает Эйгон голосом, звонко дрожащим от гнева. Серебряные волосы падают на его лицо, когда он склоняет голову, вновь видя свой кинжал. Он опять сжимает ладонь вокруг рукояти так сильно, что гладкий и полированный метал больно впивается в кожу. — Лучше бы эта мерзкая и коронованная тварь не пыталась распространить своё гнилое семя! Я ненавижу его, я презираю его всей своей душой, Орвиль. Он худший король, которого знали Семь Королевств. Он убил свою жену в десятках попыток родить ему Обещанного Ублюдка. Он обрёк всю нашу семью на вражду, которая может уничтожить Семь Королевств, даже не замечая, что прям под его сальной жопой зреет более страшный заговор, — Эйгон всё-таки вынимает кинжал, смотрит на него столь пристально, будто его взгляд способен растопить сталь, и со всей силой вонзает мизерикорд в мозайку, которая изображает безымянного валирийца, так похожего на его отца. Разноцветная крошка звонко сыпется к его ногам, а в лицо бьёт немного пыль, которой достаточно, чтобы его глаза заслезились. Или это он сам плачет? — Если мы с Рейнирой не решим всё мирно, то наш спор перейдёт к войне, Орвиль. Я не хочу убивать этих грёбанных бастардов, как бы они мне не были противны после случая с Эймондом и Дейгоном. Я не хочу убивать сестру, ведь она — моя сестра, Орвиль! Моя сестра! И я не хочу убивать Деймона! Он — великий человек! Превосходный наездник! Он, Седьмое Пекло, отец Дейгона! Я не хочу, чтобы они сражались друг с другом! Я не хочу становления Эймонда убийцей родичей! Не хочу видеть мучений Дейрона! Не хочу, чтобы моя милая Хелейна плакала, если Дейгон погибнет. Не хочу видеть слёз матушки. Я не хочу, чтобы гибли невинные люди, чтобы Дома обращались в пыль от пламени драконов! Я просто хочу грёбанного мира для моей огромной семьи! Я просто хочу дружить с Рейнирой, хочу быть её младшим братом! Я этого хочу! А не того, на что обрёк меня этот сраный король! Любой ебучий Дом, выдав свою дочь за короля, возжелал бы больше, возжелал бы видеть своих отпрысков на Железном, мать его, Троне! Любой! Только Иным было бы срать на все Троны! Седьмое Пекло…       Эйгон, выронив из мгновенно ослабевшей руки кинжал, просто падет на колени перед мозаикой. Он чувствуется, как осколки впиваются в колени, наверное, распарывая тонкий шёлк почти медного цвета, подбитый сатином. Клинок со звоном падает на пол. Принц поднимает голову, вновь смотря на некогда прекрасный полиптих и слёзы льются из его глаз. Горячие слёзы, способные, быть может, прожечь его кожу, уничтожая всё на своём пути, все органы, все кости, всё, чтобы от него не осталось ничего, кроме пепла.       — Мой принц, — Орвиль осторожно подходит к юноше, удерживая в руках всё тот же кубок с вином. От мейстера всё ещё разит благовониями и маслами. — Не убивайте вы так себя. Мне отрадно слышать, что вы так беспокоитесь о своей семье, пусть некоторые её члены недостойны этого. И видят все сущие Боги, что вы не хотите этой короны. Но Боги жестоки. В них нет милосердия, нет справедливости. Они возложили на вас этот терновый венец, возложили на вас это тяжёлое бремя, — летниец осторожно опускает серебристый бокал, украшенный жемчугом, прямо перед принцем, а потом, словно замешкавшись, аккуратно, стараясь едва касаться юноши, опускает ладонь на его плечо в попытке хоть как-то поддержать его, разделить его боль. — Я не септон, чтобы говорить вам то, что необходимо для душевного покоя. Я лишь мейстер, мой принц. Но позвольте мне поддержать вас в сей тёмный час. Позвольте мне быть вашим союзником и преданным слугой. Я не могу изменить существующий ход вещей, мой принц, простите меня. Ваш отец запустил то, что происходит сейчас. И я не могу это исправить. Но я могу дать вам совет как союзник, как ваш слуга. Готовьтесь. Собирайте союзников. Я помогу вам в этом. Я сделаю всё, чтобы вы смогли преодолеть этот конфликт мирным способом. Я обещаю вам, мой принц.

***

      Крюк сегодня необычайно оживлён, даже несмотря на то, что сейчас глубокая ночь. Десятки лавок распахнули свои двери для желающих совершить покупки, которые нельзя сделать днём, бесчисленные уличные торговцы снуют туда-сюда с лотками, наполненными всем, чем только можно: здесь и варёные моллюски, отдающие терпким запахом ила, самые разные украшения, которые, по словам торговцев, уберегут от злых чар или сделают роды лёгкими, всех цветов и расцветок шляпки и шарфы, сделанные едва ли не из самого тонкого шёлка, какие-то диковинные блюда, которые почти не встретить в замковой кухне. И, конечно, здесь полно шлюх обоих полов. Женщины, похожие на мужчин, мужчины, похожие на женщин, выбирай любую шлюху, которая понравится. Можно хоть всех взять, лишь бы хватило монет и сил.       Кассандра Баратеон, смотря на всё это ночное великолепие, сдобренное приличным количеством фокусников, гадалок, магов и факиров, приходит в неописуемый восторг, ей хочется сполна окунуться в ночную жизнь Королевской Гавани, хочется раствориться в ней, сбросив ярмо придворной леди и супруги принца, почувствовать эту пьянящую свободу, к которой так рвётся её Эйгон. Девушка грустно усмехается, провожая взглядом факира, который мастерски жонглирует горящими факелами, а затем, ловко поймав их над головой, выплёвывает какую-то жидкость изо рта и яркое оранжевое пламя вздымается над его головой на несколько футов, заставляя столпившихся зрителей поражённо ахнуть. Кассандра прекрасно знает, что не может оступиться от правил, что не может лишь одним мановением руки даровать себе свободу и окунуться в эту пульсирующую всеми цветами жизнь. Она — дочь Дома Баратеон и этим всё сказано. Она — будущая супруга принца Эйгона Таргариена. Она — будущая королева. Увы, она родилась в мире, где у женщин едва ли не больше ответственности, чем у мужчин и в ближайшие столетия этого не изменить.       — Миледи, быть может, нам стоит вернуться в Красный Замок? — раздаётся справа громкий шёпот королевского гвардейца, переодетого, правда, в простого наёмника. Его доспехи почти не шумят, ведь на нём варёная кожа с пластинами, приклёпанными изнутри. — Если враги Его Высочества узнают, что вы здесь, я не смогу один защитить вас.       — Вы думает, сир Аррик, что враги Эйгона настолько слепы? — весело усмехается Кассандра, крепче сжимая рукоять кинжала, удобно спрятанного под её льняным платьем пурпурного цвета, которое делает девушку похожей, скорее, на просто знатную даму из городских мастеров. — О, милый рыцарь, глаза, которые хотели меня увидеть, уже увидели. Впрочем, я не настолько беззащитная, сир. У меня тоже есть когти и клыки.       — Благоверные — наше спасение! Они посланы в наш мир Семерыми! — когда Кассандра и её сопровождающий выходят на Грязную улицу, то перед девушкой открывается любопытная картина. На небольшом помосте, сколоченном наспех из разных, даже не подходящих по размеру, досок, стоит пожилой септон в белых, как снег, рясах, опираясь на посох, что выше него самого, с семигранным кристаллом, вставленным в навершие. — Вы знаете, что они делали для бесчисленных сирот Блошиного Конца! Сама Матерь ведёт их, видя страдания не только истово верующих, но даже безбожников! Благоверные Драконы — милосердие, ниспосланное нам Богами!       — Король-Скверна изгнал их! — кричит женский голос из толпы, обступившей помост со всех сторон, лишь тонкий круг бедняков, вооружённых дубинками, отделяет толпу от септона. — Изгнал Благоверных!       — И это непростительное преступление против милости Матери! — соглашается старик с негодующим криком безымянной женщины, со всей силой стукнув посохом, что Кассандре на мгновение кажется, будто кристалл вылетит из навершия и разобьётся на мелкие осколки. — Но изгнание не бывает вечным, братья и сестры! Принц Дейгон и принцесса Хелейна скоро вернутся к нам, когда они победят безбожников из-за Узкого моря, насилующих наших женщин и детей! Все Праведные молятся об их победе и скорейшем возвращении в столицу. Не отчаиваетесь, не плачьте, не грустите по ним. Это — испытание, ниспосланное нам Отцом, чтобы проверить силу нашей веры. И возрадуйтесь, ведь с нами остался Эйгон Благолепный! Он — милость самого Отца, чтобы укрепить нашу веру во время всех искушений, что поджидают нас до возвращения всех Благоверных! Веруйте, братья и сестры!       Кассандра качает головой, когда голос септона затихает где-то позади. Ей, конечно, приятно, что Эйгона народ любит, но в этом-то и заключается вся опасность подобной любви, особенно, если она поддерживается Святой Верой. Вера — могущественный инструмент, который может как возвысить, так и низвергнуть короля. Если Вера решит, что Эйгон недостаточно благочестив или недостаточно силён, то любовь толпы быстро превратится в ненависть. К тому же, любовь слепа, и толпа, ослеплённая ею, не видит недостатков того, к кому она обращена. А Эйгон уж точно не является Благоверным в том смысле слова, в котором подразумевал тот безымянный септон. Он молод и неопытен, его кровь ещё кипит и подстёгивает юношу к поступкам, которые не совсем благочестивые. Да, он жертвует деньги приютам, посещает Блошиный Конец, помогая тамошним беднякам, даже проводит небольшие суды, но он вынужден это делать, чтобы доказать народу, что он достоин этой любви. И, если он оступится, то падение будет болезненным. Как, например, падения Эйниса Первого, приведшее к воцарению Мейгора Жестокого.       Кассандра не хочет подобной судьбы для Эйгона. Его правление должно быть мирным, должно быть благостным, чтобы народ воспевал его правление в сотнях песен. Но этого не добиться без союзников, без людей, которые действительно могут ему помочь. И этими людьми уж точно не являются септоны. Леди Баратеон крепко сжимает в тайном кармане платья небольшой клочок бумаги и оглядывается. Сейчас перед ней находится не слишком большая Площадь торговцев рыбой, а чуть дальше, впереди, возвышаются Речные ворота. Однако, ей не надо за городские стены. Девушка видит окружающие площадь многочисленные таверны, лавки и мастерские, предлагающие починить едва ли не всё, что угодно, они очень плотно жмутся друг другу, словно бездомные котята, ищущие тепло. «Поцелуй Девы» и «Нагое золото» — два единственных борделя, расположенных столь близко к порту, конечно, быть может, за городскими стенами есть ещё пара таких заведений, но Кассандра никогда их не видела, сопровождая Эйгона в его благотворительных походах.       — Нам туда, сир! — смело указывает Баратеон в сторону «Поцелуя Девы», расположившегося в отдельном каменном здании, на углу Грязной улицы от Речных ворот и Площади. — Не отставайте!       — Миледи!       Кассандра идёт сквозь толпу, которая кажется больше, чем на Крюке. Всюду она слышит призывы что-то купить, узнать свою судьбу, посмотреть на древнее волшебство из самого Кварта. Её опьяняет это разношёрстная толпа. Серый цвет сменяется пурпурным, он меняется на красный и зелёный, а те, свою очередь, ещё на сотни других, смешивающихся друг с другом в безумном танце. Где-то справа голосит летниец, забавно мешая слова общего и своего языка. Но девушка не останавливается, чтобы пообщаться с чернокожим человеком. Она смело идёт вперёд, ловко ускользая от шальных рук, пьяных тел и ушлых гадалок и торговцев, пытающихся предложить ей то, в чём она нуждается сейчас меньше всего.       — Миледи, — но, едва ей стоит сбежать из толпы, столь почти опьянившей её запахами и красками, как ей дорогу перекрывает мужчина, чьего лица она не может разглядеть из-под слишком глубокого капюшона. Он стоит прямо перед таверной «Скорбная Элла», куда ей и нужно. Её там ждут. Кассандра с силой сжимает клочок бумаги, а правой ладонью накрывает рукоять кинжала, готовая применить, если сир Аррик сейчас не окажется за её спиной, чтобы защитить от подозрительного типа. — Вам не стоит идти дальше.       — Почему это? — с вызовом спрашивает Кассандра и чуть поворачивает голову в сторону, чтобы не обнаружить позади себя Аррика. — Вы угрожаете мне, сир?       — Миледи! — доносится слишком далеко позади голос королевского гвардейца, видимо, заметившего её. Однако, он не успеет, если незнакомец решит напасть на неё. Никто не успеет, ведь, как назло, в пределах нескольких футов нет никого, кто мог бы помочь.       — Человека, которого вы ищете, в «Скорбной» нет, миледи, — незнакомец выходит под свет факелов и девушка видит на нём такую же варёную кожу, как на сире Аррике, но также она замечает кольчужные рукава и металлические наручи с поножами, а ещё короткий меч со слишком богатой инкрустацией рукояти, чтобы этот человек был простым наёмником или убийцей. — Он перед вами, — и, когда последние слова срываются с губ мужчины, тот снимает капюшон с головы. На девушку смотрят две пары серых глаз, что светлее камня, но темнее молока. Они смотрят с едва заметным холодом, но безбородое лицо не выражает совершенно ничего. На голове заметны две глубокие проплешины, а короткие волосы уже подёрнуты первой сединой по краям. — Артор Болтон к услугам принца Эйгона, леди Баратеон.