Твоё имя

***

Учебная неделя пролетела незаметно, как осенний морозный ветер за окном. Физику им так никто и не заменял, и во вторник одиннадцатый класс, получив нежданный час свободы, разошелся по домам пораньше. И вот настала долгожданная пятница. По расписанию снова значилась физика, но и на этот раз замены не нашлось. Учителей в школе не хватало, все преподаватели и так было перегружены лишними часами работы. Школьники радовались свободе на час больше, но только не Эля. Она начинала чувствовать тревогу по поводу приближающихся экзаменов, от которых должна зависеть её дальнейшая жизнь. Девушке стало казаться, что она совсем не готова, а времени на подготовку оставалось не так уж и много. Элина злилась на администрацию школы и их школьную программу. Два часа физики в неделю - катастрофически мало для неё, хоть она и училась в общеобразовательном классе, плюсом шли часы дополнительных занятий с Арсением Сергеевичем. Удивительно, но эту учебную неделю Петрова почти не думала о нём. Конечно, перед сном она прокручивала в голове те самые воспоминания с вечера у Димы на даче, на том самом ночном берегу озера, где с дального горизонта над водой дул ледяной ветер. Порой, ей до сих пор казалось, что это было лишь плодом её воображения. И те самые чувства - это просто то, чего так жаждал её организм. Эле нужно было разбавить однотипные дни школьной рутины во что-то более яркое, красочное. Голова девушки была забита учёбой и экзаменами, ей просто нужен был отдых от этой тяжелой ноши. Поэтому в тот день она чувствовала себя живой. Так она размышляла об этой ситуации.

***

Пятым уроком у одиннадцатого класса шла информатика. Кабинет был наполнен ровным гулом системных блоков, клацающими звуками использования дешёвой клавиатуры и приглушенными разговорами. Ученики, каждый в своем цифровом мире, выполняли задание Павла Алексеевича — одного из немногих мужчин в учительском коллективе, человека спокойного и немногословного, на вид типичный преподаватель информатики лет сорока. Тишину нарушил скрип открывающейся тяжелой железной двери. На пороге стояла их классная руководительница, учительница русского и литературы. Обычно ее появление не сулило ничего хорошего, но сейчас в её облике было что-то непривычное, заставившее замереть на полуслове даже самых несдержанных. — Одиннадцатый класс, мне нужно сделать вам объявление. В классе должно быть тихо! — ее голос прозвучал привычно строго, но это была лишь слабая попытка скрыть что-то другое. Что-то, что читалось в ее глазах — глубочайшую усталость и сожаление. Гул стих мгновенно, уступив место настороженной, давящей тишине. — Я должна сообщить вам новость о Кате Добрачевой... — Она нашлась?! — вырвалось у Даши Мартыненко, не в силах сдержать порыв надежды. Но учительница не поддержала ее порыва. Она лишь опустила глаза, и эта пауза растянулась на вечность, тяжелая и липкая, как смола. — Катя погибла, — наконец прозвучали в гробовой тишине слова, которые эхом пронеслись по помещению. Эти два слова были тихими, но каждое обжигало, как удар тока. — Ее тело нашли, и дело закрыли. Я вас очень прошу… держите себя в руках. Сейчас ее родители занимаются похоронами, им невероятно тяжело. По распоряжению директора, в конце дня каждый из вас должен подойти к школьному психологу. Поэтому после уроков — все задерживаемся. Сказав это, она резко развернулась и вышла, словно не в силах вынести ту стену молчания, что обрушилась на класс. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, оставив их наедине с невообразимым. У Эли в висках застучало, а сердце принялось бешено колотиться, пытаясь вырваться из груди. Она уставилась в мерцающий экран, но не видела ничего. Перед глазами стояло лишь одно лицо — тихое, спокойное, с доброй улыбкой. Катя. Та самая девочка, с которой они бок о бок прошли все одиннадцать лет школьной жизни. Этого не может быть. Не может. В классе не было слышно ни вздоха, ни шепота. Даже Павел Алексеевич, всегда такой невозмутимый, бесстрастный и относившийся нейтрально к жизни, сидел за своим учительским столом, и было в нем что-то надломленное. Он смотрел в одну точку расширенными от испуга глазами, а его обычно гладкий лоб был искажен глубокой морщиной. В этот миг он был не учителем, а просто человеком, оглушенным той же беспощадной новостью, что и они. Все были равны перед внезапно нахлынувшей пустотой. Оставшиеся несколько минут в классе больше не было слышно звуков клавиатуры или шёпота школьников. Каждый сидел молча, смотря в одну точку и пытаясь осмыслить происходящее. Прозвенел звонок. Все собирались не спеша. На лицах у обычно радостных перемене одноклассников было что-то вроде отрицания. Глаза поникшие, движения плавные и осторожные. Эля с Ирой вышли из кабинета последними. — У меня такое чувство, что всё это неправда. Просто сон, - тихо произнесла Петрова, шагая вместе с Кузнецовой по коридору, смотря в пол. По ощущениям во всей школе стало слишком пусто из-за отсутствия их доброй Кати. Как будто больше никогда не будет так, как прежде. Ирина промолчала. Она была как не своя. Обычно такая позитивная и весёлая даже в плохих ситуациях, сейчас шла, опустив голову, игнорируя всех вокруг.

***

Уроки закончились, но обычного ощущения свободы не было — его съела тягучая, липкая тоска. По распоряжению директора, Эле нужно было спуститься к кабинету психолога на первом этаже, где её уже ждала Ира. Приём уже шёл. Один из их одноклассников был за дверью, а остальные молча толпились в коридоре, прислонившись к стенам. Эла встала плечом к плечу с Кузнецовой, и тишина между ними была красноречивее любых слов. Вдруг её ухо уловило сдавленный шёпок неподалёку. Это говорила одна из одноклассниц — та, у которой мама работала учителем в средней школе. Эла не вслушивалась специально, но обрывки фраз долетали до неё, будто обжигающие искры. — Мама мне по секрету рассказала… что на самом деле с Катей… Её нашли в том заброшенном доме, за углом, знаешь? Она… повесилась. Подружки ахнули в унисон, инстинктивно прикрывая рты руками с ярким, тщательно выполненным маникюром. Их накрашенные брови взлетели вверх от шока. — Предсмертной записки не было. Никто не знает, почему. Мама говорит, наверное, телефон уже смотрят… Может, что-то найдут. Элина замерла. В ушах внезапно возник оглушительный звон, заглушающий все остальные звуки мира. Она перестала слышать шёпот, шаги в коридоре, даже собственное дыхание. Ира стояла рядом, уставясь в пол, и ничего не замечала — она была слишком погружена в себя, чтобы слышать чьи-то разговоры и видеть, как у Эли подкашиваются ноги. Неужели правда? Та самая Катя, тихая, улыбчивая, спокойная… повесилась? Что должно было твориться в её душе, за её безмятежной улыбкой, чтобы она решилась на такое? Эля почувствовала страх. Но не тот, что вызывают новости о смерти людей. Раньше она относилась к таким известиям с печальной, но отстранённой философией: мол, такова судьба, так выбрала душа. Жизнь ничего не делает просто так. Но сейчас всё было иначе. Эта трагедия случилась не где-то там — она произошла здесь, с человеком, которого Эля знала одиннадцать лет. С девочкой, с которой они каждый день сидели за одной партой, смеялись на переменах, списывали контрольные. С тем, кто казался воплощением доброты и душевного покоя. Осознание не шло. Оно било, как молоток по стеклу — резко, отрывисто, оставляя позади лишь острые осколки недоумения. Такое она видела только в кино или в сводках новостей. Не в своей жизни. Не в своём классе. А ещё был другой страх — тихий, ползучий, липкий. Страх за себя. За всех. Что-то подтолкнуло Катю к такому шагу. И это «что-то» могло быть где-то рядом — в школе, в их общем окружении, прямо у неё под носом. Неизвестность пугала больше всего. Неизвестность была темной дырой, в которую мог провалиться любой.

***

Дверь квартиры закрылась за Элей с тихим щелчком, окончательно отгородив ее от враждебного внешнего мира. Тишина дома, обычно такая уютная, сегодня давила на уши. Она машинально повесила куртку и прошла на кухню, где автоматически поставила чайник. Руки сами потянулись к пачке зеленого чая — не потому что хотелось, а потому что нужно было хоть как-то заглушить внутреннюю дрожь, совершить простой, понятный и привычный ритуал. Она устала. Не физически, а как-то по-другому, изнутри. Мысли путались, набегая тягучей, липкой волной: Арсений Сергеевич и его по странному мягкое отношение к ней на том берегу; предстоящие экзамены, к которым не было ни сил, ни желания готовиться; и главное — Катя. Всегда улыбчивая, тихая Катя. Ее лицо вставало перед глазами и не хотело исчезать. Элине отчаянно хотелось сбежать. Не из дома, а из самой себя, из этой реальности, чтобы оказаться в другой жизни, где ничего этого нет. На телефоне вспыхнуло уведомление. Ирина Кузнецова — Эля, ты хорошо себя чувствуешь? Ира заметила её подавленное состояние ещё в школе. Элине до слез захотелось, чтобы кто-то был рядом. Мама на ночной смене, пустая квартира будет казаться огромной и беззащитной. Она понимала — с такими мыслями уснуть не получится. Пальцы сами потянулись к экрану. — Честно, не очень. Пожалуйста, приходи ко мне. Я не смогу сегодня уснуть одна. Она пока не рассказала Ире о том шокирующем разговоре в коридоре. Решила отложить это до момента, когда внутри у обеих станет хоть немного легче. Но станет ли? — Да, конечно! Сейчас приеду... Эля выключила телефон и отложила его в сторону. Спать не хотелось, хотя тело чувствовало свинцовую усталость. Сквозь онемение пробивался страх. Дикий, иррациональный, сжимающий горло. Вроде бы причин не было: если Катя сама наложила на себя руки, значит, никакого маньяка, о котором говорила мама, не существует. Можно не бояться ходить по улицам. Но тревога не уходила, а лишь нарастала, превращаясь в смутное, давящее предчувствие, которое никак не удавалось объяснить. Минут через двадцать раздался звонок в дверь. На пороге стояла Ира с фирменной фиолетовой плиткой «Milka» в руках — она знала, что её подруга сладкоежка и что шоколад иногда работает лучше любых успокоительных. Кузнецова старалась держаться бодро, но временами её лицо непроизвольно становилось мрачным и озабоченным. Они обе понимали, что просто сидеть и говорить будет невыносимо. — Давай включим что-нибудь? — предложила Ира, — Чтобы хоть на пару часов забыться. Они выбрали какой-то легкий комедийный фильм и устроились на диване. Два часа пролетели почти незаметно, поглощённые чужими жизнями и проблемами. Когда титры поползли по экрану, Ира вздохнула: — Может, вина? Чтобы наверняка вырубиться и не думать ни о чём, - Эля поморщилась. — Да ну, не хочется. Недавно же у Димы пили. Давай как-нибудь иначе. Но Ира уже была настроена решительно. — Эль, сегодня именно тот самый особый случай, — она упрямо посмотрела на подругу. В итоге Петрова сдалась. Они нашли в мамином шкафчике нетронутую бутылку вина, припасенную «на праздник». Видимо, сегодня и был тот самый печальный праздник. Они разлили вино по бокалам, выпили, потом ещё. Тяжелые мысли понемногу отступали, уступая место теплой, размытой нечеткости. Они болтали уже ни о чём, смеялись над какими-то пустяками, пока речь не стала замедленной, а веки — тяжелыми. Они сами не заметили, как уснули прямо там, на диване, под мерный гул телевизора. На несколько часов им удалось забыть о смерти одноклассницы. Но это было только затишье — короткая передышка перед тем, с чем еще предстояло столкнуться.