Твоё имя

***

Воздух на даче у Димы Позова был густым и сладким, пахлым озерной водой и нагретой за день хвоей. Эле было холодно до дрожи в теле. Она сидела на скрипучих качелях, придав ноги к груди и стараясь стать меньше, спрятаться в скорлупу из собственных рук. Качели с ленивым поскрипыванием раскачивались вперед-назад, вперед-назад. Она куталась в толстовку Шаста, но ледяной ветер, дувший с озера, пробирался и сквозь ткань, заставляя ёжиться и щуриться. И вдруг сквозь шум ветра девушка услышала шаги. Позади. Чёткие, размеренные, нарочито медленные. Кто-то шёл по песку с тихой, хищной осторожностью. Эля замерла, сердце будто сорвалось с цепи в бешеном темпе. Рывком обернулась — никого. Только сосны, сильно колышущиеся на ветру, и вихри песка, кружащие в воздухе и больно бьющие в глаза. Внутри всё сжалось в ледяной комок предчувствия. Надо уходить. Сейчас же. Она снова повернулась лицом к воде, чтобы схватить телефон, валявшийся на песке рядом. Пальцы уже почти коснулись прохладного мобильника... И тут же к её шее, к самому тонкому и беззащитному месту, прижалось что-то холодное и острое. Лезвие. Стальное, безжалостное. Элина остолбенела, весь мир сузился до этого леденящего прикосновения. Она почувствовала рядом с ухом тихое, влажное дыхание. Оно было ледяным, злым, полным немой угрозы. От этого дыхания по спине пополз мурашками животный, всепоглощающий ужас. В горле встал комок, хотелось закричать, заплакать, выть от бессилия, но она не могла пошевелиться, боялась даже дышать. — Не зря боишься, Петрова... — прошипел над самым ухом голос. И этот голос был ей знаком…

***

— Элина! Эля! Просыпайся! Что это вы здесь устроили? — Резкий, как удар хлыста, голос ворвался в кошмар и разорвал его. Сон рассеялся в один миг. Эля дёрнулась и с трудом разлепила веки. Перед ней, заслоняя свет, стояла мама. Она только что с работы, в руках ещё сумка, а на лице — гримаса самого откровенного недовольства. — Это как понимать? — её слова падали на пол, как камешки. Холодные и твёрдые. Она окинула взглядом всю картину: Эля, сползшая с дивана, Ира, храпящая на второй его половине, и главный свидетель их вчерашнего вечера — пустая бутылка от дорогого вина, бесстыже стоящая на столе. Мама сложила руки на груди, и этот жест был красноречивее любых слов. — Во-первых, это что за самодеятельность? Кто вам разрешил открывать бутылку за такие деньги? Это же не вода из-под крана! — она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — А во-вторых... Вы же только на прошлых выходных пили у Димы на даче! Неужели теперь надо праздновать каждый чих? Что, уже зависимость выработалась? Алкоголички, право слово! Мир плыл и медленно вращался, словно после кружения на карусели. Голова у Эли раскалывалась, а в висках стучало так, что за этим гулом она едва слышала собственные мысли. Перед глазами плясали тёмные пятна. Она провела ладонью по лбу — кожа была влажной и ледяной. На щеках влага. Неужели это всё от страха? Она плакала во сне? До сих пор по щекам катились предательские солёные капли. Голос мамы доносился до неё как сквозь толстую стену — глухой, обрывочный, лишённый смысла. Эля безуспешно пыталась поймать суть её монолога, но слова рассыпались, не долетая до сознания. Ира на другом конце дивана посапывала, безмятежно утонув в счастливом забытьи, и её спокойствие казалось сейчас настоящим предательством. До Эли долетали лишь обрывки фраз, острые и колкие, как щепки:  — Я думала, ты у меня умная девочка...  — Поступила так безответственно...  — Надо головой думать, Элина, головой!  — Как к экзаменам готовиться будешь, если... И главный, финальный удар, прозвучавший как приговор:  — Я в тебе разочарована. Эти слова наконец пробились сквозь пелену. Эля без сил плюхнулась обратно на диван, закрыла глаза, и её тут же накрыло воспоминанием о сне. Ярким, до дрожи подробным. Кошмары ей снились редко, и потому каждый врезался в память как фотография. Этот — особенно. Почему снова эта дача? То озеро? И этот голос... ледяной шёпот, который был для неё чем-то знакомым, узнаваемым до мурашек, но имя владельца упрямо ускользало, оставляя лишь чувство леденящего ужаса. Её сознание снова потянулось в пучину сна, и она инстинктивно дёрнулась, пытаясь сопротивляться. Ей невыносимо страшно было увидеть продолжение. Даже сейчас ей чудилось, что у горла по-прежнему давит тот самый холодок стали. Но усталость и тяжесть в голове оказались сильнее. Головная боль смыла все барьеры, и через несколько минут она провалилась в сон. На этот раз — тёмный, безмолвный и, слава богу, лишённый кошмаров.

***

За кухонным столом оставались лишь они с Ирой — тишина и остывающий чай. После маминой ругани Эля снова свалилась в сон, тяжёлый и бездонный, как обморок. На этот раз кошмары обошли её стороной, и слава богу. Видеть это снова ей бы не хотелось. Всё это было похоже на злую шутку её же собственного мозга — она сама напридумывала себе ужасов, вот он и прикалывается над бедной девушкой. Проводив подругу, Эля постояла в коридоре, собираясь с духом, и наконец двинулась в спальню к маме — извиняться. Она уже решила, что расскажет про Катю, про то, что её нашли… Но о разговоре, подслушанном у одноклассниц, и о своих снах — ни слова. У мамы и без того хватало забот на работе, нечего её грузить ещё и этим. Элина замерла в дверном проёме, глядя на мать, ища слова. Объяснила, как могла. — Пообещай, что такого больше не повторится, — тихо сказала мама и мягко подозвала её жестом. Эля присела на край кровати, и тесные, тёплые объятия окружили её. — Пойми, это не выход. Нельзя травить себя алкоголем из-за проблем. Если что-то случится — всегда говори мне об этом. Я всегда на твоей стороне. В такие моменты Петрова особенно остро чувствовала, как ей повезло. Самая лучшая, самая понимающая мама на свете. Она вспомнила всю свою жизнь — и в каждом воспоминании мама была неизменно доброй, отзывчивой, самой надёжной гаванью. Эля не боялась говорить ей правду, всегда была открыта и получала в ответ не упрёки, а поддержку. Она редко говорила вслух о своей любви, но мама-то знала. Для Эли любовь — это и есть доверие и эта самая, безоглядная открытость. — Конечно, мам. Обещаю, — Эля высвободилась из объятий, чтобы прильнуть к маминому плечу, и закрыла глаза. Так спокойно было. — Катю жалко, — тихо произнесла мама, и в её голосе послышалась глубокая, взрослая печаль. — Вы же ещё совсем дети, у вас вся жизнь впереди. А она… не успела её прожить. Её и вправду было безумно жалко. Она не заслужила такого конца. Мир, подумала Элина, бывает чудовищно несправедлив. Но что теперь поделаешь? Так распорядилась судьба. Оставалось только пережить эту боль, пропустить её через себя и быть осторожнее. Если с Катей приключилось нечто настолько ужасное, что жить стало невмоготу, то, возможно, теперь она освободилась. Избавилась от всей той боли и жестокости, что подстерегают в этом мире. Конечно, в её возрасте такого происходить не должно. Да и ни в каком — тоже. Никто не заслуживает такой несправедливой и жестокой участи. У такой девчонки, как Катя — доброй, искренней, — должно было быть долгое и светлое будущее. А не то, что случилось. Не эта пустота.

***

— Чёрт! Опять проспала! Словно ошпаренная, Петрова сорвалась с постели и пулей вылетела из комнаты, уже на бегу прикидывая, сколько минут у неё в запасе. Позавтракать — это уже точно не светит. Выбегать надо через пятнадцать, не позже. А первым уроком — физика. Арсений Сергеевич, который на прошлой неделе устроил настоящий разгром бедному Серёжке за жалкие две минуты опоздания. Эле вспомнились его глаза, пылавшие в тот момент сухим, колким гневом. Ей казалось, что даже Шаст, который испортил документы на столе, не удостаивался таких взглядов, как опоздавший Матвиенко. Десять минут до начала занятий застали её уже в автобусе. «Только бы водитель поторопился, — лихорадочно думала она, — может, ещё успею». За окном тихо кружился первый снег — нежный, робкий, совсем не по-октябрьски. Эля прильнула к холодному стеклу, следя, как белые хлопья прилипают к нему и тают, оставляя мокрые следы. Мысль о том, чтобы испортить мнение Арсения Сергеевича о ней, была невыносима. Ей так хотелось, чтобы он смотрел на неё всегда — точно так же, как тогда на озёрных качелях. Таким тёплым, глубинным взглядом. Как в тот вечер, когда он пожелал ей спокойной ночи и не ушёл, пока она не скрылась за дверью дома. Хотя где-то в глубине души Эля чувствовала, что это волшебное мгновение было всего лишь случайным подарком судьбы. Однократной акцией, увы, не имеющей продолжения. Но тот, другой, не учительский его образ намертво врезался в память и теперь всплывал перед сном, заставляя сердце биться чаще. Да, она до сих пор ловила себя на том, что по ночам, в тишине, её мысли вновь и вновь возвращаются к нему. И хоть она и убеждала себя, что это ерунда и скоро пройдёт, пока — не проходило. Ресницы были уже прокрашены тушью, но в трясущемся автобусе Эля лихорадочно достала из рюкзака блеск для губ Иры, забытый у неё на днях. Нанесла прозрачный слой с лёгким красноватым подтоном — и её и без того пухлые губы сразу стали ярче, выразительнее. Дверь в школу захлопнулась за спиной Эли. На одном дыхании она влетела в вестибюль, на ходу скинула ботинки и, едва успев засунуть ноги в сменку, рванула на второй этаж изо всех сил. Но судьба, как всегда, расположилась к Петровой задом: предательский звонок на урок прозвенел прямо у нее над головой, стоило ей приблизиться к кабинету физики. Эля дёрнула ручку двери и ворвалась в класс на последней ноте звонка. И сразу уперлась взглядом в спину Арсения Сергеевича. Учитель медленно, очень медленно обернулся. В классе стояла мёртвая тишина — все уже сидели по местам, зная, что опаздывать к Попову — самоубийство. Его холодный, испепеляющий взгляд уперся в неё, и Элина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Взгляд учителя, скользнув по её лицу, на секунду задержался на губах. Сегодня она решилась на помаду чуть ярче обычного — персиковый блеск с золотыми искорками. Контраст с её бледной кожей был очевиден. Возможно, именно это и резануло ему глаз — яркое пятно в серой школьной реальности. Арсений Сергеевич явно поймал себя на том, что смотрит слишком пристально. Он поморщился, будто от кислого вкуса во рту, и резко перевёл глаза на раскрытый учебник на своем столе. Эля в это время старалась провалиться сквозь пол, нервно теребля край своей новой атласной блузки. — Петрова, — его голос прозвучал как удар хлыста по тишине. Он не смотрел на неё, уткнувшись в параграф. — У меня сложилось стойкое впечатление, что ты опаздываешь исключительно на физику. Или это мне лишь кажется? Тон был обезличенно-ледяным, без тени тех теплых интонаций, что она слышала от него всего несколько дней назад, во время той случайной встречи за городом. — Извините, Арсений Сергеевич, транспорт… — пробормотала Эля, вся пылая, и плюхнулась на своё место рядом с подругой. По щекам разлился предательский румянец. — На, держи, забери свою фигню, — прошептала она, суя Ире в руки тот самый блеск для губ. Ира фыркнула и отпихнула ее руку.  — Да оставь себе. Тебе идет. Ага, и Попов это заметил, видала? Твои губы так и ел глазами, — Ира ехидно подмигнула и кивнула в сторону учителя, который с показным безразличием скользил взглядом по учебнику. — Ты совсем? Просто цвет яркий, вот и бросился в глаза, — отмахнулась Элина, но, подняв взгляд, тут же наткнулась на тяжелый, испепеляющий взгляд Арсения Сергеевича. Он смотрел на них с молчаливым презрением, всем видом показывая, что не стоит болтать о макияже на его уроке. И вот тут от чего-то уголки её губ предательски поползли вверх в легкой, почти извиняющейся улыбке. Секундное замешательство. И — о чудо — его взгляд смягчился, потерял свою стальную остроту. Он молча повернулся к доске, решительно выводя мелом тему урока. — Итак, открываем тетради, — его голос снова стал собранным и строгим, но тот короткий миг был ими уже прожит.

***

Школьная столовая гудела, заполняя пространство голосами и криками школьников. Воздух был густым от запаха дешёвого компота и горелых сосисок в тесте. Эля, Ира и Антон ютились за своим обычным столом. Места было больше — Дима с Серёжей сегодня «приболели». В общем чате красовалось голосовое сообщение с посторонними голосами из сериала и шёпотом: «Ребят, воспаление хитрости. Контрольную по геометрии заваливаем заочно». Пока Ира с Антоном сплетничали о чём-то своём, Эля уныло ковыряла вилкой в тарелке. Макароны напоминали бледных, переваренных червячков, безвкусных и тоскливых. Её взгляд лениво скользил по толпе учеников, пока не наткнулся на учительский стол в дальнем углу. Там, со стаканом купленного чёрного американо, сидел Арсений Сергеевич Попов. Он был погружён в экран своего смартфона, игнорируя попытки учительниц пофлиртовать с ним. Он отмахивался от них парой вежливых, но сухих фраз, и его натянутая улыбка кричала оставить его в покое. Элину это зацепило. Она будто гипнотизировала его. Ей казалось, что она уже выучила каждую его черту наизусть — и в жизни, и подолгу разглядывая его фотографии в соцсетях. Сегодня на нём была темно-синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами. Она сидела на нем безупречно, подчеркивая плечи и выделяя его на фоне потёртых пиджаков и выцветших блузок остальных учителей. Он был другим. Стильным, собранным, словно сошедшим со страниц глянцевого журнала. Красивым, строгим и… недосягаемым. Мысленно она вернулась на его сегодняшний урок. Она снова и снова ловила на себе его взгляд. Стоило ей поднять глаза от тетради, чтобы списать что-то с доски, как она тут же сталкивалась с его пронзительными, колючими глазами. Она мгновенно краснела и опускала голову, чувствуя на себе его пристальный, будто оценивающий и немного насмешливый взгляд. Ей казалось, что у неё паранойя и нужно лечиться. Ведь все её мысли, которые занимал учитель по физике, нездоровы. По сей день она молчала о своих странных чувствах, не делясь тяжелым грузом ни с кем. Порой она боялась, что действительно сойдёт с ума рано или поздно. Эти мысли о взрослом мужчине, своем учителе, казались ей такой извращенной и постыдной тайной, что она боялась проронить о ней слово даже самой себе. Её грустные мысли резко оборвались. Кто-то грузно плюхнулся на скрипящий и хрупкий стул рядом, и чья-то рука нагло обвила её талию. К горлу подкатил знакомый, тошнотворный запах дешевого парфюма. — Ну чё, как ты, красотка? — прошептал у самого уха противный, сладковатый голос. Эд Выграновский. Он снова лез, как к своему имуществу, игнорируя все её «нет» и «отстань». Он свято верил, что она его до сих пор любит, просто не признается. — Эд, это не твой стол. Иди к своим, — сквозь зубы процедила Эля, резко скидывая его руку. Она встала, пытаясь сохранить остатки достоинства. Но он лишь глупо усмехнулся, разглядывая её с видом хозяина. — А кто, собственно, запретит? Ты? — он поднялся и встал вплотную к ней, нависая над ней всей своей тушей. Он снова наклонился, и его горячее, липкое дыхание обожгло ухо: — Хватит выёбываться. Я же знаю, ты от меня без ума. И тут в памяти Элины всплыл кошмар. Тот самый, который теперь всплывал у неё в голове каждый день перед сном. Но нет, это был не тот голос. Голос в кошмаре был ледяным и злым, принадлежавший взрослому мужчине, а этот — просто наглый и пошлый. Петрову передёрнуло от омерзения. Антон уже встал, готовый вступиться и сказать пару ласковых своему однокласснику, как вдруг за спиной Эда возникла высокая, строгая фигура. — Выграновский, - голос Арсения Сергеевича прозвучал негромко, но с такой стальной твердостью, что у Эли по спине побежали мурашки. Ей показалось, что в столовой на секунду затихли даже пятые классы. — Ты в школьной столовой, а не в подворотне. Если поел — освободи место. Не заставляй меня напоминать тебе о правилах поведения. Его взгляд был настолько тяжёлым и неоспоримым, что даже наглый Эд сдался. Он помялся на месте, пробормотал что-то невнятное и, бросив на Элю злой взгляд, поплёлся прочь. Сердце Эли бешено колотилось. Она едва слышно выдохнула: — Спасибо вам… Арсений Сергеевич перевёл на неё взгляд. И что-то в его строгом выражении лица на мгновение смягчилось. Он лишь коротко, почти незаметно кивнул, развернулся и вышел из столовой той же уверенной, твёрдой походкой. Петрова не могла оторвать от него взгляда. Глупая, радостная улыбка сама расползалась по ее лицу. Сердце забилось чаще, намереваясь выпрыгнуть из груди, ноги подкашивались. Она будто вот-вот упадёт на грязный пол столовой. Девушка будто перестала замечать кого и что-либо вокруг себя. В этот момент для нее существовал только он. И дикое, щемящее чувство непонятного удовольствия, которое делало эти серые школьные дни яркими и осмысленными.