Moje more

      Когда Тэхён разлепляет глаза, в каюту через небольшое оконце уже пробивается смутный утренний свет. Хосок лежит рядом, на самом краю кровати, засунув ладони под подушку и забавно надув губы. Ким несколько секунд разглядывает его лицо, укрытое полутенями беспорядочно рассыпавшихся по лбу волос, с ровным, уткнутым в наволочку носом и крохотной ямочкой на щеке, сам не зная, что такого необычного и занимательного в нём нашёл.       Но Чон выглядит симпатично, а ведёт себя неожиданно человечно для пирата, и это отчего-то… подкупает? Возможно, дело просто в том, что Тэхён никогда на самом деле не был знаком с морскими волками. Как-то не случилось за пятнадцать лет на флоте повстречаться ни с одним на срок достаточно долгий, чтобы хотя бы попытаться понять их путь. Возможно, дело во всех тех легендах, что ходили среди имперских моряков и выставляли пиратов неизменно жестокими и коварными отморозками. Возможно, дело и в том, что Хосок и его матросы спасли Кима от верной смерти.       Поток ещё совсем ленивых мыслей прерывает настойчивый стук в дверь, явно призванный кого-то разбудить. Чон мгновенно вскидывается на постели, скорее по привычке, чем вправду проснувшись, и, не открывая глаз, поднимается на локтях, поворачивая голову в сторону входа в каюту.       - Хён, - голос вперёдсмотрящего, приглушённый деревом, намеренно режет слух, заставляя поморщиться даже Тэхёна, не говоря уже о состроившем лицо абсолютного отвращения пирате. – Ты просил разбудить тебя. Уже светает.       - К чёрту, - низко и явно недовольно бормочет Хосок, едва размыкая губы, но всё же умудряясь ворчать достаточно членораздельно, чтобы его поняли, а затем падает лицом обратно в подушку       - Как скажешь, - со смешком отвечает парень, видимо, ожидавший такого исхода, и Ким беззвучно смеётся тоже, следя за тем, как мужчина устраивается удобнее, чтобы снова провалиться в сон       Несколько минут спустя в каюту возвращается уютная сонная тишина, а Тэхён ощущает себя проснувшимся в достаточной мере, чтобы хотя бы высунуться из-под одеяла. Прохладный морской воздух, сквозящий из-под двери и протискивающийся сквозь невидимые щели в полу, неприятно напоминает о вчерашнем всеобъемлющем холоде, но Ким заставляет себя перебраться ближе к изножью. Всё-таки сидеть невесть сколько, сложа руки и по-глупому ожидая чужого пробуждения, будет странно.       Тэхён опирается рукой на бортик кровати и, коснувшись досок босыми ступнями, осторожно соскальзывает на пол. На стоящем в паре футов сундуке аккуратно валяются его вещи, вряд ли действительно ещё пригодные для дальнейшей носки, если судить честно, но Ким всё равно роется в них, натягивая на себя исподнее, чтобы хоть немного прикрыть наготу.       Первый шаг даётся неуверенно, и Тэхён по-прежнему придерживается за кровать, прислушиваясь к своему телу, но ноги вроде бы держат его. Вроде бы. Ровно до того момента, когда приходится отойти дальше и отпустить такую надёжную опору. Щиколотку под прилипшим к ране бинтом прожигает резкая, предательски неожиданная боль, и Ким теряет равновесие, рефлекторно хватаясь за то, что первым подворачивается под руку – кромку стола.       В следующую секунду тишину каюты вдребезги разбивает грохот упавшего на пол мужчины и глухой хруст последовавшего за ним кувшина, по случайности не устоявшего на краю столешницы. Тэхён морщится и вжимает голову в плечи, представляя, сколько наделал шума, и вслушивается в доносящееся со стороны кровати копошение.       То, что абсолютно проснувшийся Хосок сидит и смотрит на него сонным взглядом совы, Ким понимает, когда нехотя приоткрывает один глаз, переставая трусливо жмуриться. Чувствует себя провинившимся мальчишкой, ей богу, и заливается краской от собственной неловкости, слегка приправленной чувством вины за чужой прерванный сон.       - Разбудил? – по-глупому спрашивает Тэхён через пару секунд давящей на уши тишины и улыбается не менее глупо, пытаясь скрыть вспыхнувший стыд. – Извини, я…       Чон только бормочет что-то раздосадованное и трёт руками лицо, пытаясь прийти в трезвое сознание. Ким прикусывает язык и больше не пытается говорить, только вжимая голову в плечи сильнее, и, не двигаясь с места, следит за тем, как мужчина выпутывается из-под одеяла.       - Не ушибся? – наконец спрашивает Хосок, подойдя ближе, и протягивает руку, чтобы помочь подняться       - Нет, я в порядке, - Тэхён хватается за его ладонь и, кое-как встав на ноги, свободной рукой вцепляется в предплечье пирата, чтобы не упасть снова. – Прости, что разбудил, - просит неловко, пряча взгляд и снова выдавливая из себя виноватую улыбку       - Всё в порядке. Мне нужно было встать ещё раньше, - отмахивается Чон, усаживая парня обратно на кровать, и критически осматривает тряпки на его щиколотках, за ночь пропитавшиеся кровью. – Нужно сменить повязки       Ким кивает, признавая чужую правоту, и уже наклоняется, намереваясь распутать край бинта, затянутого в тугой замысловатый узел, но мужчина сам присаживается перед ним, по-турецки сложив ноги, и, с удивительной осторожностью приподняв Тэхёнову щиколотку и поставив на своё колено, принимается разматывать ткань. Пальцы Хосока – грубые и ещё немного тёплые от подушки – быстро разделываются с повязками, открывая покрывшуюся кровавой коркой кожу, а затем так же быстро накладывают новые, уже не то чтобы вправду нужные, но по крайней мере защищающие от грязи и соли.       - Я мог бы сам, - негромко произносит Ким, когда пират поднимается с пола, и неловко подтягивает ноги к себе, ставя пятки на узкий бортик кровати. – Тебе не обязательно…       - Вчера ты не казался человеком, который не умеет говорить простое «спасибо», - Чон усмехается, комкая в руке тряпки, которые теперь нужно будет бросить в трюм к прочему мусору, а затем слабо качает головой, показывая, что его слова не стоит расценивать как обвинение.       - Мне просто неловко. Вчера мне была нужна эта помощь, но сегодня я уже в порядке и тебе не обязательно так обо мне печься, - объясняет Тэхён, всё равно чувствуя, как щёки слабо печёт от стыда. Он уже давно отвык принимать помощь, тем более принимать её как данность, да и нуждаться в ней отвык тоже.       - Пока лучше отдыхай, не забивай себе голову, - отмахивается Хосок и, заметив на лице парня след напряжённой обеспокоенности, слегка качает головой. – И не волнуйся, никто не считает тебя беспомощным, - убеждает, так и не согнав с лица глупой улыбки, невесть как туда пробравшейся впервые за долгое время и теперь никак не желающей уходить. – Кстати, сколько ты пробыл в море?       - Пару часов, может, чуть больше, - пожимает плечами Ким, намеренно преуменьшая действительность: да, он, очевидно, проболтался в воде пару раз по паре часов, но мучеником всё-таки казаться не хочет       - Тогда тебе тем более следует отдохнуть, иначе оно тебя нагонит, – удивительно серьёзно повторяет Чон, а затем замолкает, будто бы задумываясь, так ли звучит на этом языке то, что он хотел сказать, но в конце концов только пожимает плечами. – Я могу подать тебе какую-нибудь книгу, чтобы убить время, а то сдохнешь со скуки здесь сидеть, - предлагает, слыша топот сверху на палубе и понимая, что уже и без того задержался слишком сильно       - У тебя большая библиотека для пирата, - Тэхён считает нужным заметить это, потому что действительно удивляется, оглядывая забитый едва ли не в два ряда книжный шкаф в дальнем конце каюты       - Я в твоих глазах совсем необразованный остолоп? – с наигранным возмущением переспрашивает пират, подходя к дверце, и, подцепляя пальцем плотную верёвочную сетку, явно вставленную вместо дорогого и слишком хрупкого для корабля стекла, по памяти начинает перечислять. – Мольер, Паскаль, Вега, Камю, Ларошфуко, немного Шарля Перро и ещё всякого по мелочи.       - Предпочитаешь французскую литературу? – заинтересованно спрашивает Ким и, склонив голову чуть набок, через несколько секунд выдыхает. – Вега       - Не любишь французскую литературу? – с понимающим смешком отзывается Хосок и, выудив из шкафа маленькую потрёпанную книжицу, протягивает её мужчине, прежде чем направиться к двери. – На столе останется кувшин с водой, если закончится – ещё один стоит где-то в шкафу. Каюта полностью в твоём распоряжении, Чонгук занесёт тебе поесть, когда мы будем обедать.       - Хосок, - окликает Тэхён, когда Чон уже собирается выйти в узкий полутёмный по дню тамбур, и, сложив руки на затянутых уже на постель щиколотках, чтобы скрыть собственное странное смущение, всё-таки произносит очевидно необходимое. – Спасибо.       - Не за что, поплавок, - Хосок мягко улыбается и, задержавшись ещё всего на секунду, притворяет за собой дверь       Ким сидит неподвижно ещё некоторое время, вслушиваясь в удаляющийся твёрдый шаг и шорохи корабля – знакомо-незнакомые, вроде бы совсем чуждые, и притом неизменно родные. У выхода на палубу ругается матросня, туго скрипят верёвки, перетягивающие многочисленные мачты и ещё более многочисленные алые, как кровь, паруса, стучит в невысокий длинный борт рассекаемое и побеждаемое Иудой море.       Удивительно, но Тэхён вдруг чувствует себя дома. На чужом корабле – на корабле пиратском! – в окружении незнакомых людей посреди одного из бесчисленных морей мирового океана. Дома.       Укутав ноги в мягкое одеяло и подоткнув под спину обе подушки: свою и капитанскую; Ким расслабляется и под мерное покачивание клипера открывает книгу. На ветхих пожелтевших страницах, замызганных и очевидно зачитанных, поначалу сложно разобрать витиеватую испанскую печать, но через некоторое время Тэхён привыкает и даже проникается незамысловатой, странной, может, местами неправильной, но честной историей любви, или влюблённости, или даже игры в любовь.       Где-то на середине второго действия пьесы – а книга оказывается именно что пьесой, к тому же стихотворной – Кима смаривает сон, прерываемый немного за полдень принёсшим обед Чонгуком. Тэхён не то чтобы чувствует голод до того момента, пока на его коленях не оказывается поднос с тарелкой тёплой рыбной похлёбки и плошкой варёного риса, приправленного изрядным количеством лимонного сока.       Чон посмеивается с реакции мужчины на простую еду и даже милостиво дожидается, пока тот закончит с трапезой, чтобы забрать посуду и отнести обратно на кухню. Ким благодарит парня, а после его ухода снова принимается за чтение, но через несколько часов строчки начинают неумолимо расплываться перед усталыми глазами, да и книга подходит к концу.       Прежде чем дочитать, Тэхён ухватывает себе ещё немного сна, а разделавшись наконец с пьесой, понимает, что не выдержит больше ни минуты подобного безделья. В конце концов, он ведь не болен, чтобы просиживать кости в каюте, пока корабль живёт своей жизнью. Да, не его корабль. Но Ким не тот человек, который даже на чужом судне может быть бесполезным грузом.       Выбравшись из-под одеяла и поднявшись на ноги – на этот раз более осторожно – Тэхён неторопливо проходится от одной стены к другой несколько раз, чтобы размять залёжанные за день мышцы, а затем осторожно выходит из каюты. В узком коридоре пусто и ещё темно: раньше заката лампы в кают-компании не зажигают. Ким неторопливо оглядывается и, придерживаясь для верности за стену, поднимается к открытой двери на палубу.       Хосока не приходится даже искать, тот находится сам: стоит у одной из мачт и, прищурившись на мягкое уже солнце, рассматривает один из парусов. Тэхён какое-то время тоже стоит, наблюдая за Чоном и вглядываясь в задумчивость на его лице, а затем наконец решается привлечь к себе внимание. На негромкий стук и вежливое покашливание никакой реакции не следует, и Киму приходится выйти из тени, чтобы похлопать мужчину по плечу.       - Эй, капитан, - негромко окликает Тэхён, после снова приваливаясь к дверному косяку для равновесия, и жмурится от косо падающего на ресницы солнечного света, - не найдётся для гостя работёнки?       - М? Зачем тебе? – Хосок оборачивается и, смерив едва стоящего на ногах Кима внимательным взглядом, устало улыбается, отчего-то обрадованный просто его присутствием на палубе       - Не могу сидеть без дела столько времени, - Тэхён тоже приподнимает уголки губ, встречая тёмный, странно добродушный взгляд и ощущая обнимающее плечи тепло заката       - Я не… хотел бы ввязывать тебя в дела команды, - задумчиво качает головой Чон и, убедившись, что все матросы слишком заняты, чтобы вслушиваться в разговор, объясняет. – Ты должен понимать, чем это чревато для тебя самого.       - Понимаю, - Ким тоже невольно оглядывается, только после этого осознавая, что значит такая осторожность капитана: он не сказал, кого на самом деле приютил на борту. – Но я ведь не прошу тебя взять меня на следующий грабёж, верно? Просто… дай мне какое-нибудь дело. Скучно, хоть вешайся.       Хосок задумывается на несколько долгих, растянутых тишиной мгновений и, бездумно похоже, снова крутит в руках кинжал. Тэхён следит за пальцами мужчины, легко скользящими по незаострённым граням выщербленного временем клинка, затем поднимает взгляд к лицу, оттенённому вихрем чёрных волос, в прядях которых путается золото исхода дня, и наконец впервые вглядывается в глаза – тоже тёмные, глубокие, немного усталые и холодные, схожие по цвету с неспокойным предштормовым морем.       - Хорошо, поплавок, я найду тебе применение, - всё-таки выдыхает в конце концов Чон и, кивнув, жестом зовёт за собой обратно в каюту. – Но ты всё ещё волен отказаться в любой момент, - предупреждает, пока они вдвоём бредут – максимально доступная пока Киму скорость – по узким переборкам.       Открыв дверь, Хосок пропускает мужчину вперёд и, провернув ключ, оставляет его в замке с внутренней стороны. Тэхён останавливается, оперевшись на створку книжного шкафа, чтобы иметь возможность видеть всё помещение целиком. В голове плещутся мысли, хорошие, плохие и откровенно странные, но он – так удивительно – хочет отчего-то Чону доверять. Наверное, именно поэтому только усмехается и качает головой, когда пират, подойдя к кровати, стягивает с себя влажную от морского ветра рубашку.       - Так это и есть твоё применение? Сделать из меня корабельную шваль? – со смехом, но не без напряжения интересуется Ким, не отрывая взгляда от широкой, покрытой загаром и рубчиками нескольких шрамов спины.       - Что? Нет, с чего ты взял?! – Хосок хмурится, услышав чужое предположение, но затем, поняв, что натолкнуло парня на эту мысль, закатывает глаза. – О, поди к дьяволу! Я не это имел в виду, - ворчит, роясь в ворохе вещей в поисках свежей одежды взамен той, что просаливалась на нём несколько последних дней.       - Нет? Что же тогда? – Тэхён вскидывает брови и улыбается, складывая руки на груди и продолжая наблюдать. От мужчины оказывается сложно оторвать взгляд. Или, может, это просто сознание играет с Кимом дурную и довольно похабную шутку       - Откуда у тебя вообще такие мысли? – Чон оборачивается и, смерив Тэхёна взглядом, успокаивается: на лице того только интерес и лёгкое веселье, ни йоты настоящей опаски       - Ну я же вроде как твой пленник, - пожимает плечами Ким, чуть хитро жмурясь, и делает покачивающийся то ли от ещё не прошедшей неуверенности, то ли от шуточной попытки соблазнить шаг к столу. – Докучливый. Симпатичный, - тянет, склонив голову на бок и смотря, как говорили ещё в Англии, совершенно лисьи       - И самоуверенный, - фыркает Хосок и подхватывает мужчину за локти, когда тот снова чуть не падает. Их лица вдруг оказываются непозволительно – доверительно – близко, отчего всякое желание играть исчезает у обоих разом. – Послушай, поплавок, здесь тебя никто не тронет и пальцем. «Пленник» - просто формальность, от которой легче нам обоим, ты же знаешь, - тепло выдыхает Чон и, убедившись, что Тэхён твёрдо стоит на ногах, отстраняется, разыскивая что-то в потайном отделении стола.       - Я знаю, Хосок. Просто шучу, - спокойно отвечает Ким, на что пират только закатывает глаза: ещё удивляется его многословности там, где хватило бы простого «знаю» или ещё меньшего – молчаливого кивка. – Так что за «применение» ты мне придумал?       - Вот же ты прицепился к этому слову, - Чон цокает языком и, переворошив кипу каких-то хрупких, пожелтелых от времени, влажности и соли бумажек, наконец вытягивает на стол какой-то большой неплотный свёрток. – Смыслишь в картах?       - Естественно, какой капитан не смыслит? – пожимает плечами Тэхён, оглядывая аккуратно разлинованный тонкий пергамент с изображением морских путей и очертанием берегов       - Хорошо смыслишь? – с лёгкой насмешкой уточняет Хосок, прижимая уголки карты к столу тем, что попадается под руку, а затем просит уже вполне серьёзно. – Мне нужен навигатор хотя бы на время. И быстрый маршрут до Лондона.       - Если скажешь мне, где мы сейчас, я постараюсь построить хороший курс, - без раздумий соглашается Ким, всматриваясь в слегка затёртое изображение, и, когда мужчина на глаз указывает область, где они должны теперь быть, кивает. – Отлично. Точно смогу сказать уже ночью, но пока просто дай мне немного времени.       Чон принимает такой ответ и отходит в сторону, позволяя Тэхёну заняться расчётами. Когда на морскую гладь опускается тьма, Ким поднимается на палубу и проводит несколько часов вместе с бумагами там, вглядываясь в звёздное небо и бесконечно пересчитывая точное положение Иуды.       Тем же приходится заниматься и на следующий день, и в день после следующего. В этом нет ничего удивительного: обязанность навигатора – понимать каждую пройденную судном милю. И Тэхён понимает. А вслед за тем начинает понимать и сам корабль, и его матросов – разношёрстную команду из испанцев, испанских корейцев, корейцев, пары французов и одного грека – и, конечно, его капитана.       Хосок придерживается не менее строгих правил, чем придерживался на Осанне сам Ким – в этом они безоговорочно сходятся, но к удивлению Тэхёна сам экипаж ничуть не протестует против подобного порядка. Хосок действительно любит французскую литературу, особенно сказки Перро, которые Ким яро ненавидит и о которых они однажды спорят несколько часов кряду, так и не сойдясь во мнениях, но и не рассорившись – просто оставшись при своём. Хосок, что в общем-то не удивительно, часто ругается на корейском, а затем делает вид, что и не ругался вовсе, но все всё на самом деле понимают.       Проходит время, и Тэхён даже почти становится на Иуде своим. Делит с матросами стол, а с Чоном – постель, пускай и подозревает, что капитан мог бы давно отселить его в какую-нибудь пустую захудалую каютку. Но вместо этого Хосок отдаёт ему второй ключ от своей и ничего не собирается менять, позволяя Киму войти с головой в дела пиратской команды и врасти в их жизнь, пускай и всего на одиннадцать дней, что отделяют Иуду от порта в британском Дувре.       Всё входит в привычную колею до тех пор, пока в один из вечеров – душных, предштормовых, особенно опасных не только из-за погоды, но и из-за вымученного морем сознания, Чон не исчезает с ужина. И не приходит проверять, как готовы к тяжёлой ночи снасти. И не назначает дежурных, как делает каждый день, пускай и знает, что матросы достаточно организованы, чтобы разобраться с такими мелочами самостоятельно.       Тэхён спрашивает о капитане у Чонгука, но тот только отмахивается, говоря что-то вроде: «На него бывает находит. К утру появится». Кима такой ответ, признаться, мало устраивает. Куда вообще можно деться с корабля в открытом море? Да и тревога, навеянная излишне тёмным вечером, премерзко скребёт рёбра.       Проверив карты по десятому разу и убив немного времени за помощью с обычной ночной уборкой, Ким всё-таки направляется к себе в каюту, не найдя выхода лучше, чем последовать совету вперёдсмотрящего. В конце концов, Чонгук явно знает своего брата лучше, чем знает его Тэхён, и если он говорит, что беспокоиться не о чем, то беспокоиться, наверное, действительно       Есть о чём. Это Ким понимает, когда, с трудом протолкнув ключ в замочную скважину, слышит металлический звон изнутри каюты. Тэхён осторожно открывает дверь и, прикрыв её за собой и подобрав с пола выпавший ключ, оставленный Хосоком в замке по абсолютно глупой привычке, застывает на пороге.       Чон сидит за низким столиком, придвинутым почти к самой кровати, и пустым взглядом сверлит кружку с каким-то напитком. То, что это не сидр или лёгонькое вино, которое пираты всё-таки позволяют себе время от времени, Ким понимает почти мгновенно. У него нюх на дрянной портовый ром, как у благородной гончей – на хорошую дичь, а крепкий запах алкоголя, расплёсканный по всей комнате, не учует только больной. Но Тэхён пытается не спешить с догадками о худшем, честно.       - Ты пьёшь? – удивлённо спрашивает Ким, когда, подойдя к столу, заглядывает в кувшин и действительно находит там до половины выхлестанный уже ром       - Иногда, - прекратив делать вид, что не заметил чужого появления, тихо признаётся Хосок, не поднимая глаз от сжатой в ладонях кружки, и прикусывает губу: от всего одновременно паршиво и стыдно, и присутствие Тэхёна против обыкновения только усугубляет это.       - Но есть же запрет. Твой же, - продолжает непонимающе допытываться Ким и растерянно оглядывается, будто пытаясь найти в комнате ещё какую-то странность и нереальность. – Как… Что команда говорит?       - Команда не знает, - отрезает Чон грубее, чем следовало бы, и тут же осекается, выдыхая и обессиленно расслабляя напряжённые плечи. – Никто не знает, - почти переходит на шёпот, неуверенный и немного жалкий, даже просящий. – Поэтому дверь и заперта – чтобы никто не видел.       - Что-то случилось? – серьёзнеет Тэхён, мягко касаясь плеча капитана, и наклоняется, чтобы заглянуть в посеревшее лицо с очевидно очертившимися под глазами тёмными кругами.       - Нет, ничего. Просто… Тяжело, - бормочет Хосок и встряхивает головой, так и не находя в себе сил посмотреть в ответ. – Когда знаешь, что не можешь ничего сделать для близкого человека.       Ким слабо хмурится и присаживается на корточки, одновременно ладонью поднимаясь к чужой щеке и не давая отвернуться. Мужчина старается ускользнуть от пытливого взгляда, но быстро сдаётся, понимая, что бесполезно. Тэхён не отступит, пока не разберётся в происходящем, а Чон… Чон не посмеет выгнать его силой. Потому что не хочет. Не хочет снова тонуть.       - Мне нужно в Кадис. Я плыву с тобой в Лондон. Я… - пытается объяснить Хосок, но прерывается, когда чувствует, как к глотке подкатывает слезливая горечь. Он готов, как мальчишка, разрыдаться при одной только мысли о том, что так старательно скрывает даже от самого себя. – Я боюсь, что не успею. Что я… что я приплыву туда, а его уже вздёрнут.       - Ты решил плыть в Лондон, - мягко напоминает Ким и, по-прежнему слишком смутно понимая происходящее, качает головой. – Тебе не обязательно довозить меня туда, меня устроит любой порт, хоть какая-то обитаемая суша. Тебе не нужно…       - Мне нужны деньги, - прерывает мужчину Чон и впервые за вечер сам смотрит в растерянные тёпло-карие глаза, позволяя прочесть в своих – мутноватых и выцветших – тревогу вперемешку с застарелой просоленной болью. – Те, что я собираюсь получить, привезя тебя в чёртову Англию. Мне необходим выкуп за тебя, понимаешь? – смотрит с надеждой, а затем добавляет совсем тихо, словно боясь произносить вслух, чтобы не накликать беду. – Но я могу просто не успеть.       И Тэхён наконец понимает: капитан оставил кого-то там, в Испании, и пообещал вернуться. Во всех королевствах сделки с пиратами запрещены уже несколько десятков лет, но всегда ведь существуют исключения, и, похоже, Иуда стал таким исключением для короля Филиппа. Только вот у всех сделок есть условия, и условия этой, судя по всему, оказались прославленной алой молнии не по плечу.       Ким вздыхает и поднимается на ноги. Сам не знает, что и зачем делает, когда устраивает руки на плечах Хосока и слабо, мягко приобнимает. Чон против закономерного ожидания не отталкивает его – принимает заботу и утешение, позволяя себе выдохнуть, уткнувшись лбом в грудь мужчины, укрытую плотной рубашкой.       - Я ведь даже не знаю, как он, - голос Хосока надламывается, когда сам он захлёбывается в судорожно необходимых словах, которых не мог сказать никому до этого: капитан ведь должен оставаться сильным в глазах своих людей. – Может, я уже опоздал и всё бессмысленно. Так отвратительно.       - Хён… - сожалеюще выдыхает Тэхён, но заметив, как мужчина отстраняется и снова тянется к отставленной на стол кружке, перехватывает его запястье, намеренно вставая в совсем узком пространстве, отделяющем Чона от края стола       Хосок на секунду застывает – уже затуманенный разум пытается осознать вдруг возникшую преграду – и поднимает глаза только через пару секунд, заглядывая в серьёзное лицо Кима. Тэхён смотрит в ответ строго и твёрдо, но усталость и боль, плещущиеся в глубине тёмных глаз, заставляют смягчиться. Чона хочется утешить, пожалеть и успокоить, и, будь они в хоть сколько-нибудь других обстоятельствах, Ким уверен, для этого хватило бы простого разговора по душам.       Но между двумя мужчинами в тёмной каюте всё отчего-то буквально трещит по швам, как паруса в надвигающейся буре. Море ломает, море истачивает души, море любит хрустеть костями рёберной клетки, вымывая их и делая хрупкими, словно песок. С каждым днём в нём всё сложнее исцелиться простыми вещами, Тэхён понимает. Понимает и сдаётся первым.       Наклонившись и обхватив бледное лицо Хосока ладонями, медлит ещё всего секунду, прежде чем коснуться чужих губ своими осторожно, почти невесомо. Чон грубо хватает мужчину за предплечье и тянет на себя, отвечает на поцелуй отчаянно и немного болезненно, кусаясь и не давая отстраниться. Пытается забыться, исчезнуть ненадолго в тепле длинных пальцев и горько-солёном вкусе поцелуев, но получается слишком плохо.       Ким принимает лёгкую поспешную жёсткость как неизменное данное, позволяя слизнуть выступившую на обветренных губах кровь, и только гладит растрёпанные волосы на затылке капитана. Он ещё понятия не имеет, к чему всё происходящее может привести их двоих, но о том, чтобы оставить Хосока одного сейчас, не допускает даже мысли. Может, дело в том, что Чон спас его, или в том, что Тэхён давно уже не испытывал хоть какого-нибудь влечения к кому угодно, или в том, что он просто чертовски жалостливый. Ким не смог бы объяснить причины даже на страшном суде перед господом и ангелами его – и сейчас он просто не хочет искать другого способа, если этот работает.       - Обо мне думай, а не о невозможном, - одёргивает Хосока, когда тот замирает, уткнувшись ему в шею и погрузившись обратно в тяжёлые мысли. – Обо мне, я сказал, думай, - повторяет, снова обхватив чужое лицо ладонями, и мягко чмокает сначала напряжённо поджатые губы, затем ровную спинку носа и, наконец, лоб.       Чон сгребает его талию, вынуждая Тэхёна полностью сесть на свои бёдра, и снова прячет лицо в сгибе его плеча, чувствуя, как колотится сердце. Ким ласково перебирает его волосы, а Хосок боится сорваться – дорваться до него, чтобы заставить себя забыть. Но парень воркует что-то ему в макушку, что-то неважное, что-то успокаивающее, и Чон едва останавливает себя от того, чтобы сдаться на уговоры.       - Тэхён, - зовёт отчаянно тихо и, не найдя в себе сил снова заглянуть в лицо, бубнит куда-то в ключицу. – Если я забудусь… Ты позволишь мне?       - Я уже тебе позволяю, - улыбается Ким и, оставив короткий поцелуй где-то в жёстких вихрах чёлки, опускает одну ладонь к основанию Хосоковой шеи, слабо сжимая.       Чон поводит плечом и, шумно выдохнув, касается губами открытой воротом рубашки кожи, пальцами пробираясь под подол. Медленно, жарко и почти вдумчиво тянет цепь поцелуев к ямочке между ключиц, пока ладонями оглаживает податливо прогибающуюся поясницу и принимает осторожные, но уверенные прикосновения к верху собственной спины. Тэхён ёрзает на бёдрах мужчины, пытаясь устроиться удобнее, и замирает, только получив невнятное раздражённое бормотание.       Воздух в каюте постепенно становится душным и тягучим от полутьмы, а замершее, кажется, время, на самом деле утекает водой сквозь пальцы. Хосок, уже давно стянувший с Кима рубашку, поднимается поцелуями по его шее, оставляя несколько бессмысленных остервенелых меток. Грубые мозолистые пальцы пирата прижимают Тэхёна ближе, оставляя на худых боках тёмные отпечатки: Чон не отпустит, даже если сейчас в каюту войдут и увидят их вместе.       Хосок просто не готов отпустить, он нуждается в тепле и укрытии, в утешении, которое Ким безропотно даёт, уткнувшись лицом в жёсткие спутанные волосы на его макушке и мягко гладя ладонью по затылку. Чон кутается в смутную нежность – если её осталось ещё хоть немного в британском офицере – его объятий и заставляет себя думать только о том, что чувствует, видит и слышит сейчас: о том, как воет усиливающийся ветер за крохотным оконцем, о том, как по сгибу Тэхёнова плеча перетекают тени едва тлеющей лампы, о том, как от его шеи пахнет морем и чем-то смутно сладковатым, почти домашним.       Наконец о том, как ощущается под губами зацелованный тонкий шрам то ли молитвы, то ли просто ничего не значащего слова на Кимовой груди, так недалеко от сердца.       - Тебе легче, - кажется, это должно было быть вопросом, но Тэхён не спрашивает – чувствует по успокоившемуся сердцебиению, стучащемуся снаружи в собственные рёбра       - Да, - признаёт Хосок нехотя: отстраняться и терять хрупкую безопасность отчего-то чертовски страшно, но Ким, будто понимая это, не двигается с места, только поворачивая голову и устало укладываясь щекой на верх его лба.       - Тогда давай ложиться спать, хорошо? – разморённо просит Тэхён, прикрывая глаза и просто вслушиваясь в то, как шелестит море и вместе с ним дыхание пирата, оседающее где-то на ключицах       Чон кивает и всё-таки размыкает руки, до этого так крепко удерживавшие не торопящегося уходить мужчину. Ким медленно поднимается с его бёдер и осторожно потягивается, после поднимает упавшую к ножкам кровати рубашку и тушит лампу, на несколько мгновений погружая каюту в непроглядный мрак. Хосок ждёт, что он просто ляжет рядом и, как всегда, отвернётся к стене, чтобы утреннее солнце не смогло потом разбудить, но Тэхён только возвращается на кровать и, действительно забравшись на дальнюю её половину, замирает.       - Тебе тоже нужно поспать, капитан, - шёпотом напоминает Ким, снова укладывая широкую ладонь на шею пирата сбоку, и, ложась, утягивает его за собой       Чон не сопротивляется, наоборот, неуверенно придвигается ближе и, когда Тэхён поднимает руку, чтобы приобнять его, жмётся лицом в сгиб плеча. Вязкая пустота из головы медленно испаряется, и на еë место начинают возвращаться тяжёлые тревожные мысли, которые Хосок старательно гонит от себя, но которым всё же сдаётся, чуть отстранившись и вперившись почти ничего не видящими глазами в темноту.       - Тэхён, - тихо, на самой грани слышимости зовёт через несколько долгих минут Чон и, получив в ответ только терпеливое «м?», снова ненадолго замолкает, после неуверенно выдыхая. – А твои боги…       - Бог один, - твёрдым, но совсем не строгим голосом поправляет Тэхён, прежде чем позволить продолжить       - Так твой бог… - послушно произносит Хосок и, прикусив губу, договаривает совсем жалко, - примет молитву за мою пропащую душу?       Чон никогда не был верующим и вряд ли вдруг является им теперь. Он не верит в духов, которых почитали по старой памяти веков в родном Чосоне, не принимает католичества, которым дышит Испания, и с трудом переваривает суеверия моряков. Но сейчас Хосок бессилен и растерян и, как любой бессильный и растерянный человек, хочет найти хоть какую-то опору и успокоение. Даже в боге, о котором не знает абсолютно ничего. Просто в факте того, что там, выше, кто-то есть и, если хорошо попросить, он поможет.       - Я попрошу, - серьёзно произносит Ким, не задаваясь лишними вопросами о том, насколько это будет действенно или с чего вдруг пирату взбрело в голову воззвать к Богу. – Если тебе будет от этого легче, я попрошу за тебя       - Я уже не знаю, к каким силам обратиться, чтобы… - смущённо бормочет, будто оправдываясь, Чон и прячет взгляд, чувствуя, как в груди снова поднимается всё то, что едва-едва успокоилось.       - Тшш… Я понимаю, - шепчет Тэхён, наконец открывая глаза, и, мягко улыбнувшись, снова притягивает мужчину к себе. – Не объясняй, если тяжело. Всё хорошо, - уверяет, просто целуя в лоб, и обнимает за плечи крепче       Хосок прижимается ближе к его плечу и прикрывает глаза, вслушиваясь в тихий, абсолютно обволакивающий баритон над своим ухом. Ким привычно читает Anima Christi, заученную до зубовного скрежета на родном английском ещё в далёком детстве, а после переходит на удивительно благозвучную для британца латынь. Чон, убаюканный его голосом, засыпает быстро и крепко, и Тэхён только улыбается, дочитывая до конца девяносто первый псалом.       Он, должно быть, ужасный христианин. Да и выглядит это наверняка глупо и превратно, даже грязно – молиться, лёжа в постели с мужчиной, которого Ким, кажется, начинает любить, причём отнюдь не христианской любовью. Простой, человеческой, пока неясной. Той, которая порицается и которую тоже впору бы отмаливать на коленях. Но Тэхён только радуется, что никогда не был близок к церкви, и, усмехнувшись глупым мыслям, носом зарывается в пахнущие солью и немного водорослями волосы пирата, вслед за ним проваливаясь в сон.