Рояль в кустах

Придя домой, я выпил парацетамола и завалился на кровать. Стояла режущая слух тишина. Когда гештальт от вспыльчивого обсуждения стих, мы недурно поговорили, Рэй даже решил устроить совместную прогулку как-нибудь вечером, постоянно пытаясь наладить контакт больше не с собой, а со всеми разом. Предложение однозначного ответа не получило, хотя, сам я, навряд ли приду. Часы оттикивали начало четвертого — я всё лежал, окруженный собственными мыслями, не имея понятия почему не могу переключиться на любой другой обломок памяти. Я постарался не обдумывать сегодняшнюю неразбериху, но голова только сильнее от этого раскалывалась. Отрывки из фраз Фреда, казалось, просачивались сквозь другой шум: кипения чайника, шорканья носков по полу, в смехе прохожих людей. Наверное, если б голова не наседала с такой силой, то пришлось бы переносить всё в гораздо худшей форме: например, только об этом и думать, думать о том, как будут проходить мои дальнейшие годы. Этим вечером я сник. Мне не хотелось уделять время привычным вещам и, казалось, важность для меня имела только учёба. Ещё меня брала такая лень, что, порой, помазать хлеб маслом представлялось делом часа, трудоёмким кропотливым процессом, который приравнивался к делу ненужному, хотя готовке никогда не противился и не был в ней плох до такой степени, чтоб кривиться над рецептурой специй. Раньше у нас зачастую можно было встретить нанимаемого повара, он приходил два раза в неделю, оставляя груду приготовленной еды. Мужчина был какой-то дёрганый, зажатый, и я ему явно не нравился. Как-то спросил, может ли он испечь сладкое, тот поднял взгляд, — невозмутимый и апатичный, — который воспринялся согласием, поэтому не обнаружив ничего из выпечки после его ухода, очень огорчился. Когда мы переезжали, менялись и повара, но я уже не старался с ними заговорить, а потом отец резко перестал их нанимать, дома появлялись пакеты с ресторанной едой, которая, по моему вкусу, была бессмачной, и я приноровился готовить сам. Уборщики, сантехники, тоже ранее нанимаемые, вскоре перестали приходить, потому что от их услуг также рвано отказались. Я ходил по дому в тёплых носках — топ-топ-топ — пока не вспомнил об учебниках, которые подзабыл приобрести в библиотеке университета, и впопыхах отправился туда, стараясь опередить час её закрытия. счастью, я успел купить весь список в полном объёме. Там сидела приятная молодая женщина, возможно стажёрка, так как вторая — более упитанная, с короткой стрижкой — набрасывалась на неё словесным недовольством по каждому удобному случаю, по крайней мере, за всё то время, которое там пробыл. С другой стороны, сама библиотека не была чем-то запоминающимся: те же настольные светильники, лабиринты книжных шкафов, сгустки пыли — разве что жёлтые занавески оставили не преодолевающую стенку в памяти, потому что казалось — а ведь, так оно и есть, — что только эти занавески и сохранились в воспоминаниях. Следующий день я пропустил, оповестив куратора о плохом самочувствии. Головная боль усилилась в разы, вставать было тяжко: ноги путались и тяжелели. Я ничего не ел и даже не пил, холодильник пустовал, а готовить был не в состоянии. Время от времени мой голос проносил еле живые натужные мычания от надоедливого бессилия и снова замолкал. Я не смог сомкнуть глаза весь день и вечер: было всё ещё жарко, и меня спасала лишь постоянная смена сторон подушки. На меня будто вылили кипяченую — поворачиваю головой, и она распадается на мелкие кусочки, суматошно пробивающиеся через кость. До утра мне стало легче, но до конца ничего не прошло, и я пошёл на занятия, нагоняемый страхом плохой успеваемости. Было сложно: лекции давались тяжело, отличное зрение подводило, просиживал занятия с напряжением, всё никак не сосредотачиваясь. После английского меня подловила Кара, я с непониманием поплёлся за ней, она рассматривала меня с растерянностью, продолжительно хмурясь весь разговор. — Есть проблемы с желудочно-кишечным трактом? — Нет. — С печенью, аортой, сердцем? — Нет. — Может у тебя гемофилия, гипопротромбинемия или геморрагический диатез? — Чего? — Вчера сказали, что ты не пришёл. — Голова не прошла. — И что же, у тебя просто температура? — Я так и сказал. Она посмотрела на меня кратко, и мы разошлись. Чаще всего я встречался с Рэем. Обычно на юриспруденции, но, бывает, между занятиями замечаю его в коридорах колледжа. Причём я не уверен, что не встречался с Карой и Фрэдом столь же часто, скорее, Рэя я не заметить попросту не мог — на весь колледж он был единственным, у кого рыжие волосы. Рэй всё время собирал вокруг себя компании и пересказывал им какие-то чудные истории, вроде той, где он однажды ночью увидел, как мимо его комнаты проходил сгусток тени. — Это был словно человек, но в доме был я один, — рассказывал Рэй, и на лицах его слушателей проскальзывал испуг. — Жуть какая, — ошарашено выдал какой-то парень. Фрэда обычно рядом не было, а Кара, если уж и маячила на горизонте, обязательно куда-то спешила. Она училась на судмедэксперта, и все студенты этого факультета отличались чёрной униформой, будто вороны проносились мимо других, с угрюмостью выстраивались в небольшие кучки, изредка над чем-то своим смеясь. По телевизору несколько раз передавали об успехах юридических компаний, однажды упомянув отцовскую фирму, я особо не слушал, включал его для оживлённости, даже не сменив новостной канал, в целом, никогда всерьёз и не засиживался перед просмотром. Просто приходил и до ночи оставлял телевизор включенным, в пол уха слушая про акции на бирже, что-то о планах строительства на этот год и, что чаще бывало, всевозможные интервью разнорабочих. Только вот в вечер среды, врубив телевизор, явившись почти к восьми, поставил чайник и, уйдя полежать на диване, уснул, а когда очнулся, было уже пять утра. По каналу рекомендовали полезные завтраки и мне от этого сделалось настолько тошно, что я не включал его следующие два дня. Наверное, оставаться в доме одному не всегда хорошо. Первые дни будоражат изнутри чувством важности уединения, и я с не принуждённым покоем блуждаю по гостиной в висящей на мне пижаме, обычно держа на руках любой текст, что можно вслух читать немым слушателям, и наслаждаясь блаженством тишины, — действительной тишины! — радушно умолкнуть, не услышав аплодисментов. Вот что мне нравилось больше всего; и будто бы свобода, разрастающаяся в это время до массы, которую не трудно потрогать, нащупать в каждом вздохе и поглотить вместе с пищей, она принимала форму тени каждого предмета и вскоре усаживалась на плечах. Только первые дни — потом всё становится увесистей и гонит прочь. Неделя не так уж и много, каждый раз, оставаясь один на похожий срок, не успевал почувствовать трепетания всех минут, но сейчас что-то насаждает с первого дня недели, сразу пробирает до костей под видом студёной зимы. Я словно нуждался в чём-то постоянном присутствии, когда прихожу с учёбы — с круговорота возложенных обязательств и тесных контактов с множеством людей, — потому что всё казалось настолько непривычным и далёким от меня, что встречи мёртвой глуши, переступая через порог, были просто невыносимы. И в пятницу после занятий, — от чего-то именно в этот вечер мне захотелось посидеть в парке, — я с головой засел за учебниками. Время подходит к вечеру, я утомленно глядел в конспекты по конституционному праву и учебник экономики, расположившись на одной из лавочек «лесного» парка. Превозмогая утомление, заучивал записи, иногда неосознанно засматриваясь на угол белого листа, пока облачённые тенями люди шагали мимо. На улице темнело, воздух заметно холодал. Утренние предметы выдались тяжкими, рука изнывала от долгого письма, и мне нужно было ещё раз пройтись по конспектам, чтобы всё как следует закрепить, но заметив направляющееся рыжее облако среди тёмных туч, казалось, почувствовал крушение всех планов. — Хэй, Генри! Ну как ты? — Так себе, — отвечаю я, хотя голова больше не беспокоит. Вопрос мне показался ироничным в том плане, что сам Рэй выглядел куда хуже: взъерошенные волосы, скомканная одежда, волнующиеся, заполненные тревогой взоры. Родинку под нижней губой на левой стороне он потёр пальцем, смущённо смотрев, как моё терпение постепенно умирает, наблюдая за ним. — Не одолжишь мне пропуск? Свой я утерял, пойду делать новый и сразу приду, чтобы вернуть. — Подожди, — непонимающе бросил я, — разве тебя так ни пропустят? Он пожал плечами. Плавным движением руки вынули карту и отдали Рэю без дальнейших расспросов. Он подошёл ближе, чтобы взять её, меня окружил сладкий аромат каких-то цветов, которым от него обдавало. Его лицо расслабилось, пропала потерянность, и он убежал в сторону колледжа, топая по земле и волоча по ветру пиджак. Я открыл учебник, буквы слово расплывались по странице. Потёмки изрядно портили попытки прочесть свод правил, тетрадь брошенной игрушкой поместилась в портфель. От скуки прошёлся по траве, обувками протирая верхушки сорняков, наблюдая уходящий свет, утонувший в красно-жёлтом холсте; неподалёку дымчатый стриж сумрачно бегал по мне чёрными бусинами. Затем я вернулся на покинутую ранее лавку и сидел, пока пальцы не стали цепенеть. Сейчас — будто бы это всё ещё происходит — мне еле-еле стукнуло шесть, экскурсия для желающих, на которую меня отправила мама, закончена. Теперь я преисполнен непонятным для меня чувством: когда ты в одиночестве кого-то ждёшь, кто обязательно должен тебя забрать, а никто так и не приходит; снег падает под куртку, мужчина подбрасывает сына на руках, ребёнок смеётся, смех бьёт счастьем по моей продрогшей голове. Прошло сорок три минуты, а его всё не было, и идти за ним я не мог, вдруг мы разминёмся, и продолжал мёрзнуть в парке, в тонкой хлопковой рубашке, весь съёжился будто от зябкости, сверлив уходящую к колледжу дорожку. Дверь восьмой комнаты оказалась открытой, поэтому я просто остался на пороге. Фрэд и Кара задумчиво смотрели в разбросанные возле них по полу бумаги, уместившись на ковре, шторы не задёрнуты, тусклый жёлтый свет сонно горит над их головами. — А где Рэй? — спрашиваю я отрывистым голосом, не восстановив дыхание. Они резко разворачиваются, отрываясь от дела, потеряно созерцая меня в проёме двери. И тут, капая мокрыми руками на паркет, из ванной комнаты вышел Рэй с неподдельным обомлением. Первые секунды я не разобрал того, что эта рыжая голова — именно он. Внутренние мыслительные действия стремительно оборвались, ведь я совсем не ожидал его здесь увидеть. — О Господи, — почти шёпотом произнёс Рэй. Это прозвучало так обречённо, что теперь в центре полного внимания оказался только он. — Я забыл. — Похлопав себя по карманам, Рэй вытащил из одного карту и отдал мне. Я рассматривал её до странности продолжительное время. Фред отложил тетрадь: — Генри, может, ты мне подскажешь. Битый час не могу разобрать постройку кривой на основании исходных данных. — Производных возможностей? — спрашиваю я и будто под гипнозом убираю пропуск, опустив произошедшее, как ненужную обёртку от конфеты. Слушаю неуверенное «я перед тобой виноват» и стушевался. У меня правда знатно потрепались нервы, но за одну секунду заготовленное нравоучение испарилось, миг — и всё, а ведь причина всех неурядиц длилась почти в бесконечность дольше. Такое ощущение, будто я написал поэму, и кто-то её умиротворённо бросил в огонь. Тепло от камина, поэт не стойко сохраняется на ногах, бумага чернеет, сворачивается, пока не ценящий труд человек озадачено кружит по комнате в поисках замены дров. Потому что очередная бумажка за секунду сгорела. — Да. — Фрэд провёл пятернёй по волосам. — Слушай, Рэй, ладно Генри, но та компашка из пятнадцатой комнаты уже перебор. Представь, — снова обратился он ко мне, — вчера у нас разбили зеркало. Там один джентльмен — выражаюсь так, поскольку представляться он желал лишь этим словом — обронил тяжёлое трюмо. Нет, Рэй, — возроптал Фрэд, сразу после его защитных реплик, — прости, но давай будем честны с собой. Тот тип весь прошлый вечер просидел в уборной, намочив нам пол водой из-под крана, и считал уместным высказывания о том, что Кара не умеет за собой ухаживать, а я, по его мнению, ничего не смыслю в одежде. Не смыслю, ага, как же. Сняв с себя портфель, присел рядом с Фрэдом. Он подал мне тетрадь, я внимательно стал проходиться по её содержимому. Записи Фрэда мне показались не понятными в плане подсчётов. В целом, всё было решено верно, но картина всё равно не складывалась. Следующие задания по итогу превращались в непомерно нелогичные, особенно последнее, где нужно будет объяснить закономерность изменения величин альтернативной стоимости. — Где ты брал эти цифры? — заговорил я. Фрэд поднялся и подал мне книгу с подоконника. Она была холодная, и листы чувствовались под пальцами словно бархат. Я перебирал учебник в поисках нужной страницы. Время от времени в коридоре раздавались шаги, и на каждый из них Рэй реагировал бодрыми поворотами к двери. — Ты по невнимательности переписал данные с другого номера. — Вот же чёрт, — выругался Фрэд, забирая всё обратно, — я убил на это целый час. И тут я стал понимать, насколько же мне хотелось спать. Глаза так и смыкались. Жёлтое освещение тянуло в сон невидимой удавкой и у неё получалось, — не без помощи моего полного безделья, — ведь я по-прежнему ничего не делал, только сидел на полу и смотрел на деревянные доски, пока в голове снова задаётся вопрос: что же я здесь делаю? — На улице тепло? — отголосок приятно поставленного женского голоса. — Холодрыга! Одевайся потеплее. Пара секунд. — Сегодня никуда не пойду. — Почему же? Мне становилось сонно от всего: тусклого освещения, почти постоянной тишины, шелеста листов, тёмного, не зашторенного окна; и Рэй со своим тихим, мягким произношением, меня в конец доконал. Я поднялся, собираясь уйти. — А, подожди, — беспечно окликнул Рэй, начеркал что-то у себя в тетради и отдал мне. — Поможешь? Почерк был прекрасен, дурманил одним видом, мешая собраться. Потребовалось немало усилий, чтобы я хоть слово смог прочитать, совладав с мутнеющим зрением. Спряжение возвратных глаголов. Mich, sich… — Я плох в немецком. Фрэд поднял голову, вглядываясь в текст, который в любом случае с его ракурса углядеть не выйдет, а потом, что уж точно не ожидал, взглянул на Рэя с такой растерянностью, что я невольно подумал, как от своей наступающей дремоты начинаю пропускать обрывки разговоров. — Может, всё-таки посмотришь? Просто посмотри. Если не получится — ничего. И я взял её с собой на стоящий у стены шенилловый диванчик, устроившись поудобнее на его краю. Облокотившись на подлокотник, пару раз полистал две страницы. — Я сделал все выражения, но не уверен, что правильно. Не просил бы тебя, будь всё так просто. Кара с Фрэдом совсем не смыслят в немецком, но ты, вроде, выбрал латинский и немецкий иностранные языки? Через сон старался сфокусироваться, настроиться, разглядеть весь недочёт и пролом в работе, но чем больше вглядывался, тем сильнее убеждался — это задание выполнено совершенно верно. А потом я поморщился, в эффекте недоумения сверлил парня не увертливо вечно, тот хохоча, переключился на беседу с Фрэдом, часто чесал лицо и поправлял слегка волнистые волосы; улыбался всё время, хлопая не очень широким вырезом глаз. — Откуда ты знаешь, какие я выбрал языки? Рэй пустился в недолгий смех. — О, я там много с кем знаком. Один из них подошёл ко мне и сказал: «Видел знакомого твоего, оказывается, мы с ним на одни и те же иностранные языки записались». Сначала я ничего не сообразил, перегрузился, можно сказать, — он снова посмеялся, — потому что знакомых у меня здесь появилось, как снежинок в снегопад. А потом, не знаю почему, сразу о тебе вспомнил, спрашиваю: «Его, случаем, не Генри зовут? Тот самый, который к нам в общежитие приходил, и ты ещё спрашивал, кто он?». «Да, он самый», — отвечает мне. — Ты же ещё вчера сказал, как хорошо знаешь немецкий, — вклинился Фрэд. Рэй всмотрелся в него, непроизвольно почесав бровь и, с тонким намёком бессилия в споре, которого возможно и не было, а я лишь его надумал в свое сонной голове, гулко выдохнул. — Я не мог такого сказать. Мы же про русский говорили. Русский! Потом перескочили на обсуждение русско-немецкой войны. — Точно ведь… Хотя постой, ты же… — Фрэд сложил брови домиком, будто учёный задумчиво пытался донести очередное прозрение. А потом резко поменялся в лице. — А, ну да. — Я думала, вы оба на одни языки ходите, — Кара зевает, прикрывается ладонью. — Была такая мысль. Я, в отличие от Рэя, только французский смог одолеть, ну как одолеть... разобраться. А языка нужно два выбрать. Предложил ему, чтобы натаскал по своим. — Но идея ужасна сама по себе, — ворвался спокойный, мирный тон, и громоподобному раскату потребовалось отступить. — Я рассказывал, что решил сюда поступить чуть ли не в самый последний момент? Так вот. Мы-то ещё в далёком детстве подружились, и кому, как не мне, догадаться, что, ступив на одну дорожку, не раз будем пристраиваться друг к другу. Испанский, немецкий, русский, французский, английский само собой, вот — я загнул пять пальцев. Конечно, хорошо понимаю только английский, русский и испанский. В конечном итоге, — глубокий вдох, — я выбрал русский и немецкий. — Я всё ещё не могу понять, почему ты не выбрал испанский. — Меня больше настораживает, сколько в вашей истории противоречий. — Погодите! Просто Фрэд попросил мою помощь по русскому, так как знает, что говорю на нём свободно, но мне-то сразу стало понятно — даже если и так, не успею за месяц обучить. Это просто невозможно. Но, раз он будет поступать, второй иностранный ему обязательно нужно выбрать, поэтому помог с испанским. Самый лёгкий язык. — Самый лёгкий? — Не считаешь так? — Да как сказать. Для каждого своё. Здесь не поспорить. Их слова отбивались где-то далеко пресными мотивами, говорили уклончиво, долго-долго смакуя каждое слово, ловко огибали моё присутствие, как бы понимая, что я почти ушёл от них, брожу по несчастно длинному коридору и вот-вот заблужусь. Какая такая неведомая ирония заставляет появляться здесь, точно убийце, возвращающимся на место преступления. Первый раз, и лишь он был по моей вине — вине ли? Вина. Вина… что-то на старославянском. — Генри, слышишь? Ты далеко живёшь? — Грубый великан. Вроде с меня ростом, может метр семьдесят семь, выше, определённо выше. На целых три сантиметра. Хочется дотянуться, обхватить летевшие слова, а те были непреклонны, напористы в своей свободе, они так в ней легки, что не мне, и, кажется, далеко не многим суждено их понять. Слишком. Да. Слишком… — Далеко. — Далеко? — Острая удивлённость серости под рыжими прядями. Не вижу в темноте их цвет, но они им определённо сверкали. Всегда же сверкают, вываливая граммы лучей, здраво заключая отшельничество в свои путы, ведь ничего больше не подходит им настолько сильно. Пара серости, едва щурясь, в потерянности наблюдает, источая своё замешательство. Остолбенелость. И видится теперь всё иначе: глаза, эти серые глаза — кому же они принадлежат? Не припомню этих глаз, не припомню этого взгляда. Озадаченность. Недоумённость. И, наконец, великан задел его: — Потом, Рэй. Горел свет. Непривычный белый бросился в глаза, шея изнывала после сна, и голова от этого гадко колола на нижнем затылке. Никуда не торопясь, остался лежать с отрадой выходного дня. Хотелось бы набраться сил, вдоволь отдалиться от учёбы, пожиравшей все пути отступления. С каждой лекцией всё с деланной уверенностью шло как никогда хуже. Глобальных ям с непониманием предметов у меня нет, однако система измучивало до конца, не успев полностью предстать, и впереди ещё куча месяцев и лет; боюсь, могу не продержаться с такими темпами. Желудок урчал от голода, горло пересохло так, словно я весь прошлый вечер поедал солёную рыбу. Наверное, в выходные посещу кафе или, может, пообедать дома и свободное время посвятить нужным, славным вещам, которым просто не могу отдаваться в учебные часы. Обязательно купить глицин и отвар ромашки запасом до следующих выходных. Недалеко послышался скрип деревянного пола, и, приняв полусидящее положение, оглядел всё будто в тумане. Скрип прекратился, и следом за этим дверь отпёрла знакомая компания. — Будешь пирожные? — спросил Рэй и, не дожидаясь моего ответа, вручил пару штук кондитерских изделий в бежевой упаковке. — Мы как раз хотели с тобой поговорить, — оповещает Фрэд, только поставив на пол однотонно-белый пакет с неизвестным содержимым. Я потёр веки. В комнате витал приятный запах, две кружки с кофейной гущей находились на меленьком столике в трёх шагах от меня, заваленном одинарными тетрадными листами, некоторые из них скатились к кружкам, отпечатывая мокрые круги. Сейчас я заметил, в каком всё-таки состоянии находились общажные помещения: вездесущая пыль, нити паутины проступали по углам, краска приметно трескалась во внезапных местах. У Кары, к перечисленному, стоит упомянуть бесцветное пятно на потолке, выглядящее, как жир от прилепившегося блина; с окна ощутимо поддувало, но, несмотря на это, было постоянно жарко. Девушка сняла с плеч накинутую кофту, вязанную белой пряжей, небрежно бросив на деревянный, слегка пошатывающийся стул, волосы она заколола большой гребнеобразной заколкой и ушла в открытую дверь ванной комнаты. — О чём? На столике появился поднос с напитками — Рэй (с часами на руке, поблёскивающими плаке) оставил их, сдвигая всё лишнее. — Было бы понятней, как поступить, зная твоё решение о совместной работе. — Фрэд дипломатично присел на кровать. — Ты уже надумал, что ответишь? Я отуплено смотрел на него. На самом деле, мне даже не приходилось ломать голову над этим, но если подумать — всё, что они говорили, казалось сомнительным поприщем, где себя точно не находил, и в то же время будни учёбы беспощадно кривили представления о производительности привычного уклада собственных сил. Проблема заключается как раз в том, что мне совершенно не ясно как поступить. С одной стороны, я извлекаю выгоду, но с другой — программа подобных собраний является чем-то по-детски вымышленным. Всё случилось так быстро, что, сидя сейчас здесь, не могу собрать воедино свои мысли, они кружат во мне тысячами воспоминаний и каждое из них выглядит высосанным из пальца примитивом. Будто я сам нарочно предоставляю возможность таких встреч, и по неопытности выставляю их картонной последовательностью, и от этого становится тошно. — Боюсь, что нет. — Ну, а как у тебя с учёбой? — не очень внятно поинтересовалась Кара, выглянув из проёма двери, держа щетку в зубах. — Всё нормально. — То есть, проблем нет? После недолгого молчания я ответил: — Наверное, всё же, есть. Но не думаю, что вы имеете в виду те учебные проблемы, о которых говорю я. — А ещё ты сказал, что далеко живёшь, — произнёс Рэй, вытащив из пластмассового подстаканника, похоже, свежо налитый лимонад, — а главное в этой системе именно регулярные встречи. Все пять дней в неделю. — И помотав стакан туда-сюда, снова поставил на стол, подальше от остальных. В непонимании его слов тупо уставился на них, не зная, что ответить. — Вижу, вы уже против моего в этом участия. В это время Кара скрылась за дверью ванной комнаты, из которой доносился звук льющейся воды, а оставшиеся рядом со мной — немного зависли в своих мыслях. Первый заговорил Рэй. — Единственное, что ограничивает наше будущие свершения, — это наши сомнения в дне сегодняшнем. Я посмотрел на него, почему-то он всё ещё стоял около столика, пренебрегая довольно вместительным диванчиком, кроватью, заправленной в толстый плед и даже мягким ковром, на котором, предположительно, они частенько сидели. — Франклин Делано Рузвельт. — Да-да. Но я это к чему? Понимаешь, нам тут сказали одно крайне грустное известие, — он переглянулся с Фрэдом, тот лишь вздохнул. — Если в коллективе будет менее, чем четверо, то будет нарастать неполноценность. Я опровергающе замотал головой: — Это же полная чушь. — Ну, знаешь, — неодобрительно заговорил Фрэд, будто я сейчас сморозил какую-нибудь глупость, — мы-то заметили, что доля правды в этом есть. Было бы потрясающе, если б ты присоединился. Рэй резко скривился на виду у всех, пропуская тишину в ход беседы, не зная его обычное поведение (хотя не сказать, что спустя несколько встреч я могу о нём судить), непременно бы подумал о том, как же явно некоторые люди показывают своё недоброе расположение. Но, ни я, ни кто-либо другой, конечно, так не подумал. — Когда всё двигается вперёд совместными усилиями, успех приходит сам собой, — процитировала Кара неизвестного мне человека. Странным было то, что во всей этой тягучей атмосфере я почувствовал волну флегматизма с примесью полной уверенности, возможно, во всех вещах. И я дал согласие.