Рояль в кустах

Студентов оповестили: завтра состоится собрание для первых курсов. Сообщение пришло неожиданно. Я, как всегда в свободную минутку, обвалил себя тетрадями и с полчища записных блокнотов — не скупясь на словах, записывал самую мелочь, как вдруг задребезжал телефонный аппарат. Я уже было собирался ответить, но не успел. Затем последовал треск, и я обратил внимание, что трубка лежала на привычном месте. Звонок из колледжа — это стало понятно сразу. Общий телефон один, и если требовалось где-то указать способ связи, то я всегда вписывал именно этот номер, отец же пользовался личным телефоном, однако сейчас он выслушал слова, наверное, той же секретарши, с которой мне приходилось общаться несколькими месяцами ранее, после чего сухо пересказал информацию и ушёл обратно в свой кабинет. Почему-то я обдумывал совершенно не относящиеся к происходящему вещи: о конце июля, нагрянувшем в скорости, об августе, представшем во всей красе последнего летнего месяца — с удушливой теплотой и ветреными, немного осадочными, условиями. Глаза утопились в смутных картинках воображения, которые несли то оттенки предвкушения, то более красочную робость в тонком социальном характере. Этим же вечером в наш почтовый ящик поступило письмо о моём зачислении. Можно подумать, что ответ был выслан поздно, но, пожалуй, произошла какая-то ошибка. Документ, идентичный этому, я получил ещё в конце июня, зачем им потребовалось отправить второй — я не знал. Мои перспективы на зачисление, как, непосредственно, и сам колледж, были известны отцу, но, вынудив официальный листок из конверта, он оказался крайне недоволен сложившейся ситуацией. Разговор прошёл на повышенных тонах, и, признаюсь честно, смысловую суть нашей беседы на каком-то моменте я окончательно утерял, продолжая быть её участником, только слушая нескончаемые негодования. На долю секунды мне представилось, что отец сейчас сорвётся и приедет в колледж собственным визитом, продолжая буйствовать более действенно. Так что же? Время запоздно, я лежу в кровати, — сна ни в одном глазу, никаких объяснений: пытаюсь расценить услышанное вроде одобрения, но ещё активная ясность ума буйно этому препятствует. Но что думать? Провалявшись в постели полчаса, я пошёл за стаканом воды. За кухонным окном ночь сгустилась в неприглядную темень, и слабый ветер, колышущий ветви деревьев, не помогал развеять полную тишину. На улице проехала машина — по потолку пробежался свет. Я налил холодной воды из-под крана, и тут же выпил несколькими глотками. Стояла сухая жара. Вернувшись в постель, закрыл глаза, и неожиданно провалился в сон. Уж не знаю, во сколько отец покинул дом, но проснувшись ранним утром, его уже не застал, а чуть погодя, когда в полусне горячий чай, как вулканическая лава, чувствовался чересчур горячим, — вот чуть-чуть, и желудок сам начнёт плавиться, — заметил свёрнутый клочок листа: «Вернусь намного позже, чем планировалось. Деньги, как всегда, на своём месте». Взял листок и, прочитав, выбросил в урну, он завертелся в нескольких медленных движениях и глухо осел с остальным ворохом мусора: от упаковок использованных чайных пакетиков до спонтанно выброшенного окурка, что я хорошенько до этого затушил. Обычно я не выбрасываю окурки в общий мусорный пакет, а накапливаю в стеклянном блюдце от потерянного сервиза; одним махом ссыплю их в чистый мешок и сразу несу в уличный бак. Блюдце всё потемнело от пепла, в нескольких местах потрескалось, потому что часто билось об пол и угол стола в моей встревоженной поспешности скрыть улики. Этот чайный сервиз подарила тётя по маминой линии, когда мне было пять. И даже спустя столько лет отчетливо помню первую и последнюю встречу с ней: волосы до лопаток, идеально прямые и чёрные, лицо усеяно акне, приветливая, добрая, постоянно подбегала ко мне, целовала в щёку, носилась со мной на руках. Вниманием окружала так, что не увертеться. Мне это не нравилось, особенно запах её резких духов, и я жался к матери. Тогда-то взгляды сестёр встречались, и в свои неосмысленные пять лет всё равно подмечал непонятное напряжение. Первый день в колледже затвердел в мыслях каменным беспокойством. Точно ли всё подготовил? Точно ли вольюсь в общество одногруппников? Нужно ли приобрести или сделать что-то, о чём меня не предупредили; не должен ли я просто знать об этом? И я не мог усидеть на месте, бесцельно блуждал по дому с кружкой чая и смотрел в окна, где пролетали мимо птицы, и всё беспощадно крылось под пылающими солнечными потоками, в груди всё сжимается, колит как тысяча тупых игл. Я знал, что всё восприниматься этим днём будет через напущенное волнение. Даже заранее прочёл не малое количество сайтов, чтоб понять, как с этим бороться, но чуть ли не везде говорилось о «посттравматическом синдроме» или «социальной фобии», где следом предоставлялся щедрый список поэтапного лечения и ознакомительных профилей психологов; их телефоны, жизнерадостные лозунги и бодрые напутствия. Но ни того ни другого у меня нет. Я просто всегда старался заранее быть готовым ко всем нюансам, на домашнем обучении сложностей с этим как раз не было, а теперь всё существенно перевернулось, — мир будто вверх тормашками, наблюдает за чужеземцем, пытающимся найти опору и, наконец, встать на ноги. И теперь обосноваться — всё как в первый раз — кажется невыносимым трудом. И всё так давит. Всё будто преисполнено утрированной яркости, светом, лежащим не по-детски впечатляюще, а кошмарно приторно, как в иллюзорно мирных сценах ужастика — ещё немного и монстр явится перед зрителями. Но его, понятное дело, нет. Только блуждают отголоски неуверенности, собираются в кучу, вальяжно расхаживают подле тебя. Район Бэк-Бэй ещё называют аристократическим, и сам я пока не узнал от чего. Может потому, что невообразимый, точно призрак, ходил азарт по рядам домиков на Бикон-стрит; собственный задор, внутреннее проявление игры. Глаза сами мечутся, забавляясь красотой, тело ощущает величие чистого достоинства каждого кирпича, каждой каминной кладки, ища всё новые и новые открытия, всматриваясь уже в каждую трещину, а в них также отражается что-то особое, знающее себе цену. И невозможно перестать ласкать зрение. А может, всё гораздо проще: жильё здесь стоит настолько дорого, что название само приходит на ум. Солнца здесь всегда предостаточно, и многим это нравится, а многим (как и мне) не совсем такое ложится ровно. Теплота (жар!). Преступность солнечных потоков; душевность кануло в пустоту. Я могу всерьёз говорить, если будет надобность, о том, до чего же солнце восхитительно в своём лицедействе. Каждый луч порождает заряд уверенности как раз о прохладном отношении к человечеству, и их холод обмораживает куда сильнее, чем они могут согреть. Беззаботность кружит по округе, тёплый, прекрасный день, будто нарочно забирая концентрацию над чем-то, а то возьмёт и сгниёт, стоило лишь отвернуться. «Краутсперг — новое направление в учёбе. Выпуск специалистов по особым стандартам». Широкое здание на три этажа, поглощённое в древесный цвет. Но оно не было уникально, при каком бы свете его не выставляли в газетах или любых других средствах информации. Университет прост и обыден. Даже внешние качества не цепляют граммы восторженности, разве что вызывали заторможенность и способствовали лёгкой прострации, но иначе, кажется, и быть не может, ведь его облик всецело поглотил винтажный оттенок, словно иные цвета не достойны сосуществовать рядом; везде уют, нейтральность изгибов потолка, точность узких рамок в окнах, нет особых изысков, задорностей, лишь простота интерьера, запах книг и плотность, хоть и ложного, но всё же лесного пейзажа в округе. Если университет и имел достоинства или же недостатки, то они не являются чем-то непостижимым для подобных заведений и потому совершенно не бросаются под внимание, по крайней мере, моё личное. Выделяла его среди остальных заведений в своей сфере всего одна причина — что можно поступить на юриста-адвоката, судмедэксперта, криминалиста или экономиста сразу после окончания школы. Не на все перечисленные специальности в других заведениях такое дозволено, тем более в США. Этим он и манит, а судя по собственному опыту, безоговорочно успешно. Обстановка внутри стен благоухала мелодиями скрипки, так похоже, что, вступив за порог здания, будто пересекаешь временной портал. И он ничуть не портил высокие, крепкие стены, как и широкие коридоры с рядом дверей. Слабое освещение клонит в сон, но, в конце концов, никто так и не пропадает в царствии Морфея, все только скачут по лестничным пролётам и проносятся мимо таких же студентов. Колледж имел четыре этажа. Большие оконные ставни из древесины были раздвинуты, и те, что находились ближе всех к засаженной травой земле, сохраняли на себе засохшие брызги воды — рабочий поливал лужайку из шланга. Мне потребовалось добираться пешком до Краутсперга, и весомые желания прогулок на этом выгоду не получили — на улице был ужасный зной. Я уже предвкушал всю неопрятность, к которой буду склонен во время летнего пекла, и некоторые люди, по причине желания подвергать всё личному суду, обвинят меня в неряшливости. Градус тепла поднимался до тридцати, и навряд ли такую погоду я снова провозглашу где-то в глубинах сознания детским «самое то». По пути не встречалось ни единой теневой зоны, к тому же, асфальт, припечённый солнцем, прибавлял действенность невыносимым потокам жара. Я весь вспотел, и мои волосы, которые укладывались простым расчёсыванием вправо, растрепались на ветру. Оказавшись внутри, мир этого здания предстал мне воочию: тёмный коричневый исходил буквально отовсюду, в нём, казалось бы, колледж проявлял свою самобытность, он врос в интерьер глубокими корнями, куда бы я ни взглянул. За всю дорогу меня не могла покинуть мысль, что я ошибся с датой встречи, а сейчас, кажется, вовсе в этом уверен. Во внимание бросились студенты, заходящие в заведение, они носили определённую форму, и я сделал вывод, что обучаются они здесь не первый год. Первокурсников отыскать было сложнее, их не было вовсе. Немного погодя, я свернул в сторону вахты, где сидел мужчина средних лет. Он проводил рукой по мелкой, почти незаметной щетине на своём лице, сидя за специально оборудованной кабинкой. Почти дойдя до него, поздоровался, на что мужчина с неожиданно проникновенным добродушием ответил и продолжил смотреть на меня впалыми карими глазами, истончавшими его добрую натуру. — Сегодня в девять часов должно было состояться вводное собрание для поступивших на юридическое направление. Я хотел бы убедиться, что здесь нет никакой ошибки. Мужчина нахмурился, он озадаченно посмотрел какие-то списки: — Всех первокурсников отпустили примерно в сорок минут десятого, — в его голосе появилась серьёзность. Непродолжительное мгновение я стоял, уставившись на вышитое слово «охрана» у мужчины на форме и резво перенаправил взгляд налево, осматривая линолеум — всё тот же коричневый цвет. Какая-то тревожность окунулось в мою грудь, мне ничего не довелось понять и, если честно, казалось, что голова начинает раскалываться. Двери громко хлопнули, и я повернулся попутно звуку, холл предстал пустым. Вдруг медленными, но тяжёлыми ударами по мне начала бить память, ведь я так и не перевёл часы на Бостонское время. — Не подскажите, где кабинет ректора? — Он в общежитии разбирается по поводу мест, если ректор вам нужен, то лучше будет прийти к нему самим. Только представьте ваши документы. Во мне снова вспыхнула волна тревожности, но найдя в маленьком кармане портфеля заветную корочку, которую забросил туда чисто рефлекторно, подал осмотреть. Мужчина продолжительно читал её содержимое, затем взглянул на меня — кроткий внимательный осмотр. — Можешь идти, я тебя записал. Общежитие виднелось за колледжем, как тень, окружённое скоплением фальшивого лесного духа. Своеобразный парк с безумным количеством деревьев поглотил колледж, и ещё более — студенческий приют, без остатка закрыв его от внешнего мира и палящего солнца, жертвуя своими листьями, опадающими время от времени наземь, кружась на ветру. Если бы не лавки, расставленные вдоль протоптанных тропинок, то вся округа складывала бы о себе правдиво-ложное мнение: будто никогда здесь не господствовала человеческая рука. Блёклые лавочки, когда-то окрашенные в зелёный цвет, посередине исчерпали яркость красок, только по краям оставались воспоминания прошлого, немного лоснящегося зелёного цвета — все из них были заняты. «Лес» представлял себя одиноким ветреным существом, он поглощал все звуки исходящие где-то издали, позволяя ощутить непривычное иллюзионное спокойствие наедине с собой. Мне пришлось миновать парк быстрым шагом, я досадливо оглядывался всю дорогу до общежития — каких-то три минуты — и потерянно остановился, как только проник внутрь. Тяжёлая дверь за мной хлопнула, грохот прошёлся противным стуком по залу. На первом этаже было не протолкнуться, все сгрудились в одном месте, хрипловатые голоса пытались одержать победу над безустанными разговорами, поднявшийся гомон отлетал от стен и бил по вискам тягостными тычками до самых нервов. Среди всей суматохи двое солидных старичков хлопками в ладоши ненадолго побуждали всех вести себя малость тише, после чего зазывали к себе одного человека и что-то с ним обсуждали. Я протиснулся дальше, обошёл группу отчего-то распылённых старших курсов, от кого-то несло смердящим одеколоном, воздух стоял удушливый. Уже довольно вспотев, я немного покачивался в сторону, больше не из-за толкотни, а от головной рези, оглянувшись по сторонам, спросил у одной девушки, не знает ли она, где можно найти ректора, девушка посмотрела на меня многозначительным взглядом. Удивление? Презрение? Неожиданность? — Я недавно видела, как он поднялся на второй этаж, — немного повысив голос, произнесла она, наклонившись в мою сторону. От вездесущего коричневого в глазах темнело, я принялся моргать чаще обычного. Пройдясь через толпу, увидел лестницу и ухватился за перила, она издавала еле слышный скрип под моими ногами, я шёл грузно, опустив голову, в ушах — беспрерывный гвалт. Поднявшись на нужный этаж, сразу заметил ректора. Он выглядел точно так же, как на снимке десятилетней давности в холле колледжа: светлые небрежно лежащие волосы, вытянутый нос, блеклые маленькие губы. — Мне очень жаль, — сочувственно обратился ко мне ректор, только я подошёл ближе, — но заселяться нужно было ещё месяц назад. На комнаты большой спрос. — Мне это не нужно, — рассеяно ответил я, поначалу не поняв, с кем он говорит. — У меня произошёл неприятная ситуация. На собрании меня не было, сейчас я даже не знаю, кто декан моего факультета. — И замолчал, подумав, что этого вполне достаточно, но ректор тоже не произнёс ни слова, уставившись на меня неприятно пусто, будто до него всё ещё не дошли мои слова. — Мистер Блэйк, — вдруг удивлённо произнёс он, приосанившись, пожимая мне руку. Я очнулся будто ото сна. — Я представляю факультет юриспруденции. Жаль, что у меня не так много времени… Ректор имел рост на два фута выше моего, от чего пришлось поднимать подбородок под неудобным градусом. Мы стояли около лестницы, свет здесь тусклый, лицо ректора сплошь в тени. — Собрание, наверное, затрагивалось значимых вещей? — спросил я. С лестницы послышался старческий голос. — Боюсь, что да. Я бы уделил вам сейчас время, но не могу бросить студентов и профессоров на первом этаже. Зайдите ко мне завтра утром. Во мне распласталось чувство полноценного краха. Тут он, уже явно собираясь уйти, вдруг неспешно огляделся, будто утеряв из памяти момент, как именно здесь оказался. — Мистер Блэйк, — он так нерешительно произнес моё имя, что я начал думать, ректор в действительности намеревается спросить “как я попал сюда?” — на вашу удачу, заселение первых курсов завершилось ещё два дня назад, вы можете пройтись по комнатам и поспрашивать обо всём, что говорили сегодня утром. Ректор снова пожал мне руку и представился — мистер Кранц — затем в спешке спустился на первый этаж. На мгновение стало тише, затем слышался только его звонкий, совсем не подходящий для ректора голос. Разговоры со студентами доходили до моих ушей неразборчивой шумихой, я отошёл чуть подальше, совершенно утеряв к происходящему интерес, и осмотрелся. Двери студенческих комнат казались толстыми, ручки у них поблёскивали от настенных фонарей, — окон на этом этаже не наблюдалось, — потолок не высокий и белоснежный, полы же, напротив, тёмные, под цвет древесной коры. Находиться здесь действительно комфортно, если говорить, не лукавя, — не жарко и не холодно, — чему я очень рад, связи с разыгравшейся болезнью. В первую попавшуюся дверь я постучал почти сходу, на ней сверкала серебристая строгая восьмёрка, как в книжках по алгебре, мне не пришлось долго ждать, почти сразу дверь открыла девушка. — Извини, что тревожу, нет случаем чего-нибудь от температуры? — начал было я с этого. — Аспирин пойдёт? — Да, вполне. Я прошёлся в центр комнаты после приглашения войти и немного обомлел от предоставляемых апартаментов. Комната была громадной, стены окрашены в глиняный коричневый, а пол, покрытый дубовым паркетом, накрыл чёрный ковёр с курносой собакой (думаю, эта часть интерьера не принадлежит колледжу). Все вещи смотрелись томно: впритык к стене стоящий диванчик, несколько шкафов со стеклянными дверцами и отсутствие рабочего места там, где длинные занавески скрывали потрясающий вид на парк. Пахло чайной заваркой, но на переносном столике у кровати были расставлены пакетики от кофейного напитка. Девушка зашла в какую-то коморку и, выйдя, протянула мне стакан воды с таблеткой. На ней была свободная рубашка и приталенные брюки, мои руки намокли, взявшись за стакан. Глаза у неё близко посаженные и большие, они изливали карий цвет, брови точно обводили их контур. Ничего кроме скуки я в лице девушки не прочёл. Тонкие губы и естественная внешность без грамма косметики, создавали лёгкую видимость нежности, которая с треском разрушалась под строгим тёмно-русым каре. Её маленький шрам на щеке, издалека незаметный, а вблизи с трудом замечаемый, слегка дёрнулся. Я запил таблетку одним глотком. Она открыла окно настежь, и внутри у меня всё неожиданно вдавилось, словно от удара, пошарив по карманам блейзера, я нащупал выпирающую картонную упаковку. — Кара, — представилась девушка, и я мигом сделал то же самое, руку мне пожали третий раз за день. — Не слишком будет навязчиво, если я попрошу покурить у окна? — Только будь осторожен, не попадись на глаза персоналу. — Да, спасибо. Я достал пачку и вытащил одну сигарету, поджёг. На улице стало ещё знойней. Люди, проходившие по парку, хмурились от солнца, кто-то даже снял футболку, а деревья стояли мёртвыми зубьями — ветер совсем утих. Горечь от аспирина осталась во рту, моё лицо немного скривилось после первого затяга, лёгкие наполнились дымом, и я выдохнул. Почти всё, что можно было увидеть с этого места, составляли деревья парка: их листья, гнёзда на ветках, певчие крылатые, забравшиеся на них. Совсем скоро всё переменится: зелень охватят краски осени, лавки будут стоять на своеобразном поле голых столбов, и доступный кругозор расширится, открывая глазам новые предметы для любования. Мы молчали, я не особо спешил, мои мысли никак не могли принять устойчивую форму, и всё, что было у меня сейчас в голове — полная белиберда. Тут совершенно внезапно пол затрещал от лишней пары ног, я развернулся, пуская в помещение дым от сигареты. — В общем, я отправил Рэя, — проговорил высокий, широкоплечий паренёк в спортивном костюме. Кара кивнула, не отрываясь от снований по всей комнате, она начала что-то искать, лицо у неё сделалось от этого хмурым. — Не знаю, может и не выйти ничего… — он осёкся, посмотрев на меня продолжительное время. — Ты с Карой из одного факультета? Его каштановые волосы освещались яркими лучами солнца, на которых я акцентировал внимание. Девушка перебралась на кресло у стены и с какой-то даже раздражённостью в лице — ещё более заметной — взяла с собой листок бумаги и ручку. — Из юридического, просто зашёл за жаропонижающим. — Вот как…— сказал парень с задумчивостью и обратил на Кару проблемный вопрос, но, не увидев взаимного внимания, снова развернулся в мою сторону. — Читал историю колледжа перед тем, как поступить? Я выдохнул белый дым на улицу. — А что там пишут? — Ну, например, почему у нас нет бюджетных мест и стипендий. Если здесь подобные специальности, как судмедэкспертиза и криминалистика, которые, вроде как, и не должны в одном месте преподаваться. Я имею в виду, — более бодро начал он, — что самая главная проблема нашего образования будет заключаться в непроработанной программе. — Наверное, государство не доверяет, но и не возражает деятельности колледжа, — заключил я. — Так ты читал? На самом деле я вообще не интересовался этим. — Немного. — В общем, — продолжил он, — учиться поодиночке не получится, поэтому, — особенно это заметно на последних курсах, — Происходит совместная работа над учебной рутиной. Просто информации будет завалом, — оттого он серьёзно об этом сказал, что мне сделалось как-то неуютно. Сделалось настолько худо, что понемногу начал жаловался на себя и низкую силу воли, и всевозможные рассуждения я сейчас совершенно не мог поддержать. При разговоре он не сводил от меня взгляд, и я, чтобы не выглядеть дурно, тоже. — Колледж может похвастаться отличными преподавателями, информативностью и возможностями, которыми нас облепят со всех сторон, но остальное нам придётся тащить самим, те самые недоработанные куски… — Фрэд, — гаркнула девушка, отложив бумагу, — сколько можно? Пускай Рэй занимается набором в наш состав, если хочешь предложить Генри присоединиться. В парке кто-то заверещал, слов было не разобрать, и по одной из тропинок пробежала целая толпа. Я как раз развернулся на мгновение, чтобы снова выдохнуть дым наружу, и коснулся лба, он, словно бы окунулся в горячую воду, был неприятно горячий. Наткнувшись пальцами на межбровную морщину, разгладил её, и уже было хотел что-то сказать, но услышав неловкое «Фрэд?», промолчал. — Уже? Так быстро? И что они сказали? — Отказались. — Ну, я так и думал… Рэй, познакомься, это… Генри же?… и, как там? — Фрэд вытянул руку на меня, вопросительно помахивая в воздухе. Мы встретились с тем самым Рэем глазами, такой странный у него был взгляд, у меня даже не находится слов, чтобы описать того, кого сейчас увидел. — Как же я рад! — опрометью проголосил тот, пройдя чуть дальше порога, не дав мне ответить. — Я уже успел расстроиться, потому что подыскать кого-то ещё у меня пока не выходит. — Голос у него был приятный, с килограммами доброты в каждом слове. Появилось какое-то смущающее молчание, Рэй наконец присел на кровать, Кара надломлено оглядела всех присутствующих. Слышались настольные часы, прорезывающие безмолвие нервным звучанием, таким же, как бередящие голоса за дверью и на улице — за спиной. Ещё два затяга и сигарету можно выбросить в окно.