Рояль в кустах

Судьба — слово либо имеющее смысл, либо совершенно его лишённое. Быстротечно утекая сквозь пальцы или сохраняясь на продырявленном плоту, она неотвязно преследует цель, таская человека за собой, совершенно не заботясь о своём возможном провале и спутнике, который, если уж провал случится, не сможет возвратиться обратно. А судьба устремится в новом направлении, так и оставив его одного.

Бостон — город с богатейшими пожитками и своей многовековой историей, зависшей на горделивых домах, что смотрят на всех лёгкой отстранённостью, себя любимым взглядом. Статная природа вилась по городу густой, строгой зеленью, осыпавшись наземь своими плодами, и если они согревали душу, то омывающий атлантический океан отдавал прохладой, разнесённой ветром до каждой уличной промежности. Всего год прошёл с переезда, и чтобы обжиться, скинуть с себя пут, сковывающий, ограничивающий просторы, этого вполне хватило. Предаваясь ночными выходами, когда тёмной пеленой охватывало каждый клочок бескрайнего неба со щедрой россыпью звёзд, всё играло другими, инородными чертами, такими же прекрасными и непостижимыми для человека. Я побывал в приближавших городах к Бостону: Бруклине, Кембридже, Эверетте, Медфорде, но в столице Массачусетса — ни разу. И дело даже не в том, что у отца, сносившегося по всей Америке на почве дел, не было работы в этом городе, как раз наоборот, он бывал там настолько часто, что, возможно, о некоторых посещениях я невольно воротил глаза. И только сейчас, спустя столько лет, мы остановились где-то во всей полноте. Поток удовольствия прыснул в меня, поскольку такой расклад дел существенно менял мою жизнь: никаких коробок, раскиданных по полу, никаких стеснённых обстоятельств, случающихся по воле случая, стоило только перебраться в незнакомые места, никакой нагоняющийся усталости, бороздившей меня, как лодка бороздит гладкую поверхность вод. Но ни что не доставляло столько удовольствий, как самый порождающий во мне чувство светлого будущего и безграничной свободы колледж, находившийся в центре Бостона. Колледж был мной выбран ещё во время домашнего обучения, когда я осваивал школьную программу, ночами напролёт тормоша учебные материалы, расположенные на рабочем столе неаккуратными кучками. К поискам сгущалась вся настороженность, так и засев на окраине сознания, как только выбор приостанавливался на не внушаемом доверительного отношения университете. И точка в каком-либо этапе давалась с трудом, любой выбор обдумывался долгое изводящее время, без малейшей ветрености. Впрочем, поиски были остановлены почти сразу после одной вечерней прогулки по Чарльстону. В тот вечер всё случалось необдуманно, словно из ниоткуда в голове появлялись разные мысли, они ни от чего ни отталкивались и просто вершили моими действиями, как марионеткой. В такую жаркую до осушения погоду, блуждая по окрестностям города, уже довольно уставший и вспотевший от жары, я двинулся на оживлённую улицу с целью купить чего-то освежающего. Тогда, помню, я ничего и не купил. Установленная подле дороги билборда заставила позабыть обо всём дискомфорте. Рекламный щит был слегка потрёпанный, как, если бы, несколько людей одновременно разглаживали его руками, наворачивая бесконечные обороты, не переставая проглаживать ровную поверхность. Он гласил о колледже «Краутсперг», большими буквами проносившийся по билборде. Меня сразу привлёк список факультетов. Информация повествовала, что поступление возможно после двенадцатого класса, но наличие юридического факультета ввело меня в недоумение. Я в действительности планировал поступить на этот факультет, но после обязательного четырёхлетнего колледжа, благодаря которому получу диплом бакалавра — документ, необходимый любому, кто планирует поступить на данную специальность. Летний период — тот интервал времени, в который идёт повышенная пропаганда учебных заведений. Пылко охватывая каждый уголок страны, все колледжи и университеты сверкают своими достижениями с каждой листовки, набирая абитуриентов. Всё это в полной мере ожидаемо, но, хоть я и осознавал возможную пользу для себя — человека, совершенно утерявшего последние нити рассудительности после очередного провала в собственных поисках — никогда особо не воспринимал такой метод «помощи» для не определившихся людей. Чаще всего это был обман, что бестактно пылил глаза лживыми сведениями, а мы вводились в заблуждение. До сих пор не понимаю, как так вышло. Сам он не нёс на себе яркость красок и не был исписан великаном, напротив, его блеклость и простота были выбраны в качестве приманки. Да, щит был скучен, но его сила была в другом, в более непостижимом — он умел внушать. И я был пойман. Возможно, если бы тогда дурные обстоятельства не кишели сумасбродной толкучкой на глазах, решать которую не было ни сил, ни возможности, прошёл бы мимо, небрежно окинув какой-то стенд. И увиденное было бы напрочь забыто. Я не наивен и не легкомыслен, но с вопросом будущего образования больше не задавался. Некие несуразные посиделки перед экраном компьютера, до ряби в глазах, всё же были, продолжались жалкий месяц и более за это не брался. Бесспорное решение глушило. Номер колледжа несколько лет пролежал под стопкой бумажной волокиты в одном из ящиков, не мозолил глаза, но в памяти протёр все границы. Это каждый раз наводило неясную взволнованность и тревогу. За всё время лишь в один единственный день меня охолонуло предчувствие утери. Та потерянность, с которой я так и остановился посреди людной улицы, до сих пор пробирает до костей, стоит только вспомнить, даже накрапывающий дождик в тот момент не казался обыденным погодным явлением, это было как знак, как предзнаменование. Ринувшись в сторону дома, взмывая по лестничным пролётам, и метеором пролетая прихожею, оказываясь в своей комнате, я начал будоражить заваленный хламом прикроватный столик. Найденный потёртый клочок бумаги с цифрами из-под карандашного грифеля мне пришлось обвести ручкой, затем опять закинул в низ ящика, завалив бумагами. Выбрать, как оказалось, всего лишь полдела, лёгкая половина. И если не включать обязательства перед зачислением на юридический факультет, то она, вторая половина, всё равно будет нести на себе более тяжкий вес. Эмоционально затруднённая, почти невозможная степень сложности представлялась непосильной, от того я и откладывал её до неопределённого момента, заранее зная, что его не будет, пока моя решимость примостилась ниже грунта земли. Мне и не упомнить количество тщетных попыток взвалить на свои плечи то дело, что и держало все затруднения в себе, но стоило приблизиться к заветному рывку, как весь груз снова валился на пол, принимаясь к любимому занятью — волочиться за мной по пятам. Это продолжалось долгое время, очень долгое. Такая «сложность», может, для многих будет до банальности легка, но для меня — нескончаемый поток нервоза и страха. Обычный шаг каждого подростка — рассказать о своём выборе родителям. В моём случае одному из них. И пусть в этом не было особой необходимости, когда я учился в средней школе, но перейдя к старшим классам, начал осознавать причину сдавленности, завидев отца. И так, держа своё решение под сокровенным секретом, продолжалось до начала выпускного года. В летние каникулы тайну пришлось раскрыть. Знойная погода опаляла улицу за окном одного из домов Линкольна, в котором мы тогда поселились. Двухэтажное домик был в квартале фантомных зданий, где по всей его округе единственной отличаемой чертой был газон, нередко служивший помощником заблудших стариков и детей. Солнце было безжалостно: даже внутри негде было скрыться от созданной ей духоты. Никакие известные марки кондиционеров не спасали, хотя каждый рекламный перерыв о них трещали по телевизору, словно лучше кондиционеров во всей стране не сыщешь. На деле же оказалось, что работают они не лучше экономных. До самого вечера в доме находился только я, и потому, наслаждаясь лёгкой свободой, пытался чем-то себя занять, но будь, то чтение, то просмотры увлекательных передач или даже приготовление тостов, мне было не суждено сосредоточиться. Жар убивал желание ко всему. От нагоняемой скуки меня спасло решение рассмотреть свои личные записи: работы по школьным предметам и ежедневные заметки, - скопившиеся стопками. Под всем этим и лежал номер того самого колледжа. Каждый переезд он перемещался в этом столике, поэтому доставать его не требовалось. В этот раз я понимал, что с начала двенадцатого класса буду уже терять время, а не дожидаться подходящего момента. Внимательно оглядев листок, зажал его в руке. Пройдя к домашнему телефону, я набрал нужный номер и приложил трубку к уху. Когда раздались гудки, понял, как сильно волнуюсь. — Здравствуйте, — заговорила женщина оттого звонко, что я непроизвольно отодвинул руку подальше. — Вы позвонили в правовой колледж Краутсперг. С вами говорит секретарь Эдисон Троял, чем я могу вам помочь? Я замешкался. Не повесить ли трубку? Промолчав секунду-другую, всё же ответил: — Добрый день. Я бы хотел узнать кое-что по поводу системы образования. — Отвечу на все ваши вопросы. — Скажите, — продолжил я, чуть ли не перебив секретаршу, — это правда, что после окончания школы можно поступить на юридический факультет? — Совершенно точно. Вам не потребуется обучаться в другом заведении для диплома бакалавра. Но такая возможность есть только у нас. Привычные три года на юридическом в Краутсперге продлеваются до пяти. — Это как-то влияет на… — Я осёкся, услышав скрежет у входной двери. Сердце забилось так, что мой слух мог сосчитать каждый удар, неприятно бивший по рёбрам и не ошибиться. Нет, послышалось. — Уровень образования ваших студентов ниже, чем в других колледжах, таких как Гарвард, например? — Совершенно исключено. Во многих штатах Краутсперг признан лучшим в правовом направлении. Я накручивал провод на пальцы, отпускал, и снова накручивал, одновременно слушая и раздумывая над следующим вопросом, чтобы не создавать пауз и вообще больше им не звонить. — Стоимость обучения? — Стоимость обучения одного академического года составляет семьдесят тысяч долларов. Я немного завис, обдумывая степень возможности такой платы, не то, чтобы сумма могла бить по кошельку, просто ни одному человеку не будет блаженством вкладывать деньги в «зряшного» сына, нисколечко не носившего в себе хоть малую ценность. Уходя всё дальше от действительности, как можно, реалистичней представляя такой вариант событий в голове, лишь смутно видел колкие детали. — С чем обусловлена такая сумма? — В первую очередь — уровнем подготовки будущих специалистов. — Какие документы необходимо предоставить для поступления? — Вам требуется пройти два теста: LSAT1 и TOEFL2, после чего отправить нам результаты; Финансовые документы, подтверждающие вашу платёжеспособность; Диплом об окончании школы; приветствуются рекомендационные письма от людей, профессия которых тесно связана с вашей будущей специальностью; Регистрация в Law School Data Assembly Service3 для принятия апелляций. Недолгая пауза. — Спасибо. Это всё, что я хотел узнать. Я положил трубку и, прошмыгнув до своей комнаты, развалился на кровати. Трескотня кондиционера. Где-то вдали проезжали машины с раскатистым рёвом, приглушённым отдалением. Время тянулось как резина, стрелка на часах двигалась вперёд, а я больше не сделал ни шагу. Дыхание учащённое и глубокое наполняло пространство непонятной энергией, будто прямо сейчас, нужно только захотеть, и все неурядицы будут исправлены. Белый потолок начал темнеть и спускаться вниз, падая прямиком на распластавшееся тело, не выдерживая пристальный взгляд, что отдавал тёмной зеленой. Наверное, со стороны я был похож на приживалу, сновавшегося повсюду нахлебника, чем больше об этом думаю, тем сильнее в это хочется поверить, наказывая себя без повода. Накручиваюсь даже от самых, казалось бы, безобидных тем, толкая себя в пропасть безмолвия, уткнувшись глазами в стену обычно поздней ночью, когда во всей округе горит только моё окно. Невероятно, что такому изводившему себя человеку путём собственных мыслей и загоняемых в тупик доводов примкнула уверенность после обычного телефонного звонка. И я не дрогнул перед намерением провести разговор с отцом, но уж бойко растерял весь пыл, как только его начал. Говард Блейк, мужчина тридцати девяти лет, с копной чёрных волос, подчёркивающих уверенную, непоколебимую натуру, имел неуклонную тягу идти наперерез моральным устоям, носившим немалую роль в его жизни. Отец возглавляет юридическую фирму, единственную в своём роде, что занимает самую верхушку более двадцати лет и не варьируется между местами. Даже в доме, устанавливая свои порядки, он пытается пояснить всё «оттенками» здравомыслия, за которым худощавой цепью привязана юридическая норма, но гранью этого были только термины. Непредсказуемый график отца иногда, пожалуй, наводил на мысли об его отсутствии. Долгая задержка в одном городе не сулила ничего ободряющего, его работа имела нужду в частых перелётах, но и они особого блаженства не доставляли, однако, даже исполняя такие обязанности, отец мог не заявляться домой дни или недели. Не то чтобы я спокойно проживал их, давая волю иллюзионной свободе, часто переигрывающей свою роль, и наполнял покоем считанные часы или даже минуты, но до этого было не далеко. Как обычно случается, уживаясь вблизи со сгустком случайно всплывающих факторов, дававших стимул постоянным стыкам противоречия, я узнавал всё больше о нравственности фирмы и не был склонен к удивлениям от того, что отец проложил путь своей значимости, шагая не только по белой дорожке. Редкостью такое не назовешь, но, подумать только, характер ни одного из родителей я не унаследовал. Наверняка это лишь служит добрым поводом, только вот, днём с огнём не уловишь и намёка на положительное влияние, например безучастности, к которой склонен упадать мой мозг. К примеру, забреди я в круговорот напасти, первоначально воспринимающийся всерьёз, рано или поздно буду уже искать в нём пробелы, сквозь которых пробирается лучик света или уникальные возможности для перемен, лишь бы не отдавать силы на борьбу. Больше всего настораживает возможное крушение стабильности моего характера — уверяя себя на каждом шагу, что дорога выбрана правильно, могу внезапно сменить направление, испортив смысловую ценность в уже пройденном пути. Конечно, мне прекрасно ясно почему во мне не прогрессирует отцовский нрав, но вот отсутствие материнских черт меня огорчает. Она не обладала праведным своенравием или чем-то подобным, что вызывает пиетет, но чистая доброта даже по отношению к отцу при ней была всегда, и, унаследовав хотя бы такую особенность, я внутреннее получил бы удовлетворение, так как внешность, увы, не в мать. Мне никогда не забыть эту нотку сожаления в материнских глазах в последнюю нашу встречу, будто она увидала, что будет нас связывать каждую крупинку времени. Смерть любимого человека удалось пережить, но навязывать себе неутешительные мысли стало неотъемлемой чертой взросления, несмотря на малолетний возраст в момент болезни. Терять родного человека для некоторых непосильная ноша, на крайней случай, даже смертельная, но моя потеря не разрушила, ни мир, ни мирных жителей, направляя эмоциональную натугу в другое русло. Я старался не распрощаться с разумом, что явно выходило криво, раз до сих пор с мамой мы схожи чувством, губящим нас обоих. Смерть невозможно было предугадать, по крайней мере, с тем уровнем беспокойства, бесподобно проявляющим своё отсутствие на момент новости о кончине дедушки по материнской линии. Могло казаться, будто взрослые и подумать не могли, что онкологии свойственно передаваться по наследству. Потому не придавались смущениям, даже когда стали проявляться первые симптомы. Муж не осведомлялся о самочувствии жены, которая полностью отдавалась семье. Её любовь, окутывающую с ног до головы мягким, тёплым и умиротворяющим одеялом, я бы хотел уберечь больше всего на свете, больше себя самого. Привычки и увлечения, привитые мамой при жизни, сохранились и по сей день. Чтение без устали и изучение греческого языка — вещи, которым я, бывает, занимаюсь часами напролёт — её заслуги. Она каждую ночь принималась читать для меня. Настольная лампа светила на книгу, утемняла дальние стены, сглаживала накопившиеся сумятицы. Естественные кудри вились у лица, изредка падая на книжные страницы, она придавала непослушным волосам нужное направление свободной рукой, помогая плечами, и продолжала читать, не отрываясь от истории. Карие глаза светлели, играли яркостью, отражали свою терпимость и добродетель, мой же взгляд был блеклым и совсем не карим. Равнодушные зелёные фонарики, совсем как у отца. Ночные истории не были примитивными сказками для детей, принятых читать, вожделея снотворного эффекта — нет, книги были серьёзные, запутанные, обдумывать их приходилось дольше, чем читать. Я настолько вслушивался в чувствительное произнесение, что уснуть никак не выходило. Став чуть постарше, частенько заставал маму за книгой в гостиной, или, что, бывало, намного чаще, — на кухне: слышался шелест листов, аккуратные буквы рассыпались по страницам — созерцать такое было приятней любого богатства. Такой уютной картины больше не повстречать — с горечью внимал разум каждый раз, как сердце набирало надежду из пустоты. Первые симптомы проявлялись с изящной лукавостью, выдавая себя за обычную простуду, не было нужды срываться на ровном месте из-за банальной утомляемости. На кухне стали появляться закупленные лекарства в полиэтиленовых пакетах, прямиком из аптек, сначала они кипой расположились на верхушке холодильника, затем отыскать их не составляло труда даже в ванной комнате. Сколько раз мне доводилось слышать родительские дрязги по поводу фармацевтических упаковок, но они как лежали по всему дому, так и остались лежать, в любом случае, если маме так было удобней, то что-либо поделать было невозможно. Блейк никогда не поднимал руку на свою жену, на Карен — нет, возможно, любовь, которая ему чужда, всё же влияла на его оголённые нервы, а может еженедельные выходки «на свет», перед коллегами-юристами, просто этого не позволяли. Она теряла аппетит. Скиталась по кухни туда-сюда, открывала дверцу холодильника, заглядывала в шкафчики, рыскала в поисках чего-то очень важного, но наливала только стакан воды и опять уходила в свою комнату. Бывало, съест что-нибудь в обед или поздно ночью забредёт перекусить, только и всего. Закупорившись в своей комнате, мама почти не выходила, мы редко виделись, но даже когда это наконец случалось, я по возможности отводил взгляд от исхудавшего тела — оно качалось из стороны в сторону не находя точку опоры. На эту пору мне приходилось девять лет, и стоит признать, как любой ребёнок, я в этом возрасте не блистал эрудицией, но и глупцом не являлся, а школьная программа за пятый класс не предусматривала изучение человека по биологии, поэтому распознать признаки рака был не способен. Родители в свою очередь давали понять, что узнай они о настоящей причине болезни, непременно спохватились бы, но пока они существуют без её раскрытия, не предпримут мер. И когда кашель был постоянен, с тяжёлой отдышкой, не поддававшийся дорогим лекарствам, отец впервые обратил на это внимание. Хотя я не уверен, что именно это послужило такому стечению обстоятельств, и иногда больше склонялся к событию на кухни, когда мы доедали пищу, и мама вдруг обратилась ко мне с вопросом, лишённым логики: — А где ванная? На долю секунды вопрос повис в воздухе. Мне подумалось, что, может, это шутка, но в присутствии мужа она никогда не придавалась юмору, к слову, ему никогда не нравилось, как мама шутит, воспринимал это за дурость, и, взглянув в её глаза, я не отыскал в них искру радости. — Мам… там, где и последние четыре месяца. Напротив твоей комнаты. Такие случаи не бывали редкостью, своим жутким многообразием они не поражали, не удивляли, и ничего забавного в этом не было, они пугали, множили тревогу и заставляли волноваться за любимого человека, который уже давно перестал приходить по ночам с книжкой под рукой. Отец напрочь запретил ей вставать с кровати, будто наконец в его глазах прояснилась реальность, с которой беспомощно боролось мать в полном одиночестве, сама обрушив на болезнь все последние силы. Это мрачное русло текло, не останавливаясь, и, казалось, нету ей конца, только вот надежда была цепкой несмотря на грустные прогнозы. Кашель всё никак не сходил, удваивался и с большим надрывом воздействовал на гортань, с какой тогда быстротой началась боль в груди, на которую то и дела жаловалась мать — всё это стало последней каплей. Я не понимал, почему вызов врача откладывался до самого позднего часа, если честно, не хотелось и раздумывать над этим, боюсь, от ответа мне нисколечко не полегчает. И с какой резкостью повис, казалось бы, конец грядущего кошмара, с таким же махом и исчерпался. Врач только настаивал, мол, обычный грипп и выписал пару таблеток, которые уже долгое время валялись в гостиной, около цветочного горшка под окном. Другой, по-моему, Руперт Харрисон, вовсе пожал плечами и обнадеживающе вздохнул после осмотра. Видимо обессилив от непутёвых врачей, отец обратился к своему знакомому из Рочестера. Исходя из совокупности всех этих факторов, такие меры, предпринятые моим отцом, от которого обычно ничего подобного не дождёшься, должны греть мои чувства, но я только поболи в нём огорчился. Слишком много времени прошло — это всё портило. То, что действия были приняты поздно, злило больше всего, причём такие чувства я питал и к себе. Мог ли я что-либо сделать в свои восемь-девять лет? Не знаю. Но мне бы не хотелось оправдываться возрастом. Дел у врача из Рочестера, судя по всему, было завалом, раз приехать он смог спустя неделю после звонка. В больницу маму всё же забрали, это был солнечный день, я наблюдал из окна, как вместе с ней уезжали врачи. Моё настроение стремительно поднялось, ведь, подумалось мне, всё разрешилось, оставалось только ждать как однажды распахнётся входная дверь, и полная сил любящая душа ввалится со смехом прямиком ко мне в комнату, обнимая крепкой хваткой, предлагая почитать мне книгу, которую мы так и не дочитали в прошлый раз. Время смерти 1:24 В нынешнее время, после девяти лет, поменялось многое, по части мелочи, в перевес этому глобальное осталось неизменным. Говорят, чтобы понять, насколько ты изменился, нужно приехать туда, где не поменялось ничего. Мне пришлось это обдумать. Ни в одном месте я не мог совладать с понятием «дом», нигде не был настолько долго, чтобы, приехав, меня привечали и спустя годы скитаний, место всегда готовое тебя принять. Подобного, сколько не размышляй, не было. Такая процедура группировала поток моей вечной дискуссии, каковой пытался постигнуть причину заплесневелого постоянства. Я человек дня, не жизни, ликвидирую проблемы только по мере создаваемых ими препятствий. Какая часть моего прошлого обосновала мной же осуждаемый характерный взгляд — непонятно. Но, как бы то ни было, именно он повлиял на постройку вредных привычек, явно свойственную подростку с таким виденьем на жизнь: непредвиденный прогресс детского эскапизма отличился своим одобрением к сигаретному дыму и совсем малой долей алкоголя, первое из которого изрядно прижилось в роли уже зависимой жажды, как это обычно и происходит, если вовремя не отказаться. Мне нравится проживать долгое время, точнее всего год, в одном и том же доме, быть уверенным, что, по крайней мере, до моего выпуска мы не съедем, может, и вовсе не съедем, куда лучше, чем чувствовать неполноценность в своей комнате. Проблема лишь в том, что я привык к бывшему темпу, несмотря на ясное понимание всей глупости быть канючащим. Причин для жалоб отыскаться труда не требовалось. Навряд ли их назовёшь немыслимо тяжкими, но, пожалуй, поддавшись влиянию многих мелочей, замечаешь, как это уже каменная груда, которую не обогнуть. Например, если я раньше мог спокойно выкурить одну-две сигареты, находясь у себя, затем просто проветрить комнату или во время прогулки освободить место в пачке, то на нынешний момент проблематично даже хранение таких вещей. Мы освобождали заселенные дома, не успев обосноваться, а дым — «впитаться». Моё обоняние оставляет желать лучшего, и всё же, проснувшись однажды утром, почуял этот запах на вещах и в комнатном «аромате». Не думаю, что отца волнует моё здоровье, но что-то немного тревожит и пугает рассказать об этом. За всё время, когда мама осчастливливала своим присутствием, с отцом и так были накалённые отношения, теперь же это непостижимая пропасть. Речь идёт не о той пропасти, несущей необъятную пустоту между людьми, когда, сколько бы усилий ни возлагали обе стороны, она ничуть не сокращалась. Я о той пропасти, что возносит страх на первое место у самого края обрыва и совсем не о тех людях, содрогающихся в нём, опустив глаза, а тех, кто уже туда свалился. Неудобства, прорастающие на пастбище колких дилемм, только совершенствуются в невыгоду. Отцовские порывы оттащить меня подальше от профессии, с которой он уже укрепил свою позицию, были бы понятны, поэтому в тот раз, когда пришлось дать волю такому стечению обстоятельств, ни о какой решимости речь попросту не могла идти. Она испарилась за секунду, тогда, в Линкольне, стояло осознать, что отец, наконец, пришёл. Я находился в гостиной с книгой «Греки и иррациональное» Эрика Робертсона Доддса на руках в кресле по правой стороне от окна. И с этого ракурса прихожая была видна полностью. На улице стояла глубокая ночь, но скупость к свету проявилась нежеланием его включать, поэтому он горел только в гостиной, а лишённая им прихожая только лишь более покрылась мраком. Дверь медленно открылась, и от такой неспешности холодок прошёлся тяжёлым весом по каждому миллиметру моего тела. Отец был то ли уставший, то ли задумчивый, нежели гордый и властительный, как обычно. Он переобулся, не опуская головы, всё также заторможено, и кинув мимолётное внимание на источник света, пересекаясь с моим взглядом, ушёл прочь. Послышался щелчок включателя, и зашумела вода. Я остался сидеть на месте, однако книгу отложил, мне подумалось, что сегодня действительно подходящий день, и навряд ли более подходящий когда-либо был. Портили всю картину мои взволновавшиеся мысли, борющиеся за продвижение различных итогов этого диалога. И ни один итог, ими воссозданный, не ложился мне на душу. Зайдя на кухню, где отец принялся за поздний ужин, смакуя рыбное филе, я с минуту бесцельно блуждал взглядом. Пытался настроиться к разговору, который, в моём представлении, в любом случае будет тяжёлым. Взор остановился на кране, из которого капли воды падали с большим интервалом на керамическую поверхность, будто это вещь — самая увлекательная, какую только можно было повстречать. И пока тело настраивалось, уже начав считать с какой временной паузой вода билась о керамику, осознал, что сам для настроя ничего не делаю. Досада совсем выбила из колеи, мои метания целиком и полностью лежали на неуверенности. Буду ли я хорошим юристом, если подобные переговоры так крепки для меня — даже не знаю. Если это заметит и отец, то развернуться можно прямо сейчас. Моё дыхание стало чуть глубже, взгляд по-прежнему мёртвой хваткой цеплялся за одну точку. И пока я раздумывал, как вернее начать свою новость, заметил, что эти капли стали единственным нарушителем тишины, а столовые приборы, как не пытался, больше не слышал. — Я выбрал колледж для поступления, — с ложной уверенностью выкинул я и посмотрел в глаза человеку, который уже в полноте сосредоточился на повисших словах. — Понятно. Понятно? Шагая по тёмному коридору в полном молчании, как назло меня настигла навязчивая догадка, постоянно отвергаемая пришедшими с ней сумбурными отрывками из моей памяти, которые в своей цели должны были исключить её уже давно — что столь разная, но одновременно сильная любовь к одному и тому же человеку — и есть та самая нить, которая крепче любой другой связывает меня с матерью. На последок я спросил: напишет ли он рекомендательное письмо? И, получив отрицательный ответ, исчез из его поля зрения, словно призрак.