Гримпенская трясина

Кофе в доме заканчивается всегда неожиданно. Поэтому второе утро подряд я пью отвратительный ванильный чай. Понятия не имею, откуда он взялся у нас. Но больше ничего нет. Цежу пойло маленькими глотками, прикидываю про себя, где бы свернуть, чтобы по дороге прикупить кофе... Потому что без него нет никакой жизни – в голове туман, глаза сами собой закрываются – почему не вечером, а сейчас, с утра, когда надо ехать на работу?.. Нечеловеческими усилиями мне удается подняться из-за стола, а заодно и вспомнить про один небольшой магазинчик в трех кварталах от Министерства. Если там не окажется кофе, хотя бы в зернах, мне не выжить. По дороге я вспоминаю про письмо о деле Снейпа, и, задумавшись, проезжаю нужный поворот. Это почти выводит меня из равновесия, потому что теперь мне приходится возвращаться и искать место парковки. К счастью, мой пятачок перед бакалейной лавочкой свободен, как будто специально ждет меня. Выходя из машины, я чувствую на себе взгляд, оборачиваюсь, но улочка совершенно пуста, и даже лавчонка еще не открылась. Над дверью в свете недавно занявшегося серого дня тускло светит желтый фонарь. Ощущение, что за мной наблюдают, возникло несколько недель назад. С тех пор, как я поступил в аврорат, ничего подобного не было. Я всегда оставляю свой автомобиль за несколько кварталов от Министерства на одной и той же улочке, и дальше иду пешком. Специально не подключаю камин: в доме дети, и я хочу оградить их от своей работы – ничего опасного в последние годы не происходило, но мне проще доехать на машине, чем весь день беспокоиться за Джинни и ребят. Тем не менее, поводов для беспокойства до недавнего времени не было. Надо бы навести на машину следящие чары… Я забываю об этом сразу же, как только вхожу в главные двери Министерства магии. Здесь уже с утра царит суета и толкотня, и я спешу к каминной сети, чтобы попасть в Архивы до того, как в Аврорате заметят мое отсутствие. На нижних уровнях всегда тихо и безлюдно. Здешние работники чрезвычайно высокомерны – они почитают себя служителями времени, ведь каждой минуте у них непременно соответствует исходящий приказ, или входящее письмо, или какая-то иная бумага. Отыскав дежурного по отделу, я показываю ему мое письмо. Он, ворча, скрывается в глубине комнаты, плотно заставленной стеллажами с папками… здесь, наверное, сотни тысяч папок – вся история делопроизводства с того момента, как было сформировано Министерство. Одну из таких папок дежурный – крючконосый сварливый старикан – и приносит мне. - Ищите сами, – брюзжит он. – Четверка вначале означает Аврорат, код 72 свидетельствует, что корреспонденция – внутренняя, а 20-01– это дата отправки, 20 января. Смотрите в соответствующем разделе. Я перелистываю подшивку в папке и с ужасом думаю, что не смог бы придумать для себя ничего хуже этой сухой, безжизненной работы. Наконец я нахожу нужную мне строку: адресатом исходящего письма в ней значусь я, отправитель – неразборчивая подпись. Дежурный пожимает плечами и говорит, что здесь полно сотрудников, они принимают и передают тысячи писем в день, но сначала все письма проходят проверку в отделе темномагических заклятий, и мне лучше обратиться туда. - С каких это пор у нас внутренняя корреспонденция проходит через отдел темномагических заклятий? – изумляюсь я. - Я вам не справочное бюро! – огрызается дежурный. – Смотрите в распоряжениях по отделу, их всем рассылают. Я прощаюсь и ухожу раздраженный, что утро потеряно зря. Готов спорить, все это происки Кингсли. Впрочем, тот факт, что дело оказалось немного труднее, чем я предполагал, зажигает в моей крови охотничий азарт. Мы еще посмотрим, кто кого! Время для посещения отдела темномагических заклятий я нахожу только на следующий день. Как назло, Кингсли все еще ведет, и мне никак не удается сравняться по очкам: на нас наваливается столько бумажной работы, что я даже забываю купить кофе. Разумеется, я очень зол, и информация по письму – единственный шанс как-то поправить мое настроение. Однако все, что могут мне сообщить в отделе темномагических заклятий, – это то, что письмо было отправлено непосредственно из Архивов. Установить отправителя, равно как и сообщить, когда именно было закрыто дело Снейпа, они не могут, потому что они же не… «Справочное бюро», – договариваю я и ухожу в состоянии легкого бешенства. Опять тупик. С недавнего времени я перестал спать по ночам. Ложусь в постель, ворочаюсь, затихаю, лежу с открытыми глазами до тех пор, пока Джинни не уснет. Затем тихо, чтобы не разбудить ее и детей, спускаюсь на кухню и открываю окно. Деревья раскачиваются на ночном ветру, и кажется, будто фонарь над задним крыльцом мигает. Я вызываю заклинание огня и прикуриваю. Глубоко затягиваюсь и выпускаю дым, но в темноте его не видно, и кажется, будто легкие все еще заполнены им, но дело не в дыме – это внутри меня скапливается что-то едкое, горькое, с металлическим привкусом на губах. И мне так пусто и так странно, словно я очнулся ото сна и обнаружил себя среди затянутых туманом болот: один неверный шаг – и ты в трясине. У соседей в саду воет собака. Она воет уже которую ночь подряд, заунывно и жалобно, иногда переходя на заливистый лай и снова скатываясь в протяжные рулады. О чем она воет, на что жалуется? Я умею понимать язык змей, а собачий язык – так и не научился. В тех редких случаях, когда Бродяга перекидывался собакой, я понимал его без слов. Он смотрел на меня и вилял хвостом. Разве тут могут быть какие-то двусмысленности? Хорошо, что в ту пору я и представить себе не мог, как однажды ночью буду сидеть на подоконнике маггловского дома и мечтать хоть о каком-нибудь собеседнике, и единственной живой душой рядом будет соседская собака... Раньше я порой задумывался – что было бы, будь Сириус жив. Гордился бы он мною? Считал бы, что у меня замечательная семья, хороший дом, непыльная работа?.. Смог бы я рассказать ему о том, как мне тошно и что за внешним благополучием скрывается пустота, что это не жизнь – оболочка жизни, набор повседневных ритуалов, которые я выполняю на автомате, не вкладывая в них ни сознание, ни душу?.. Он, наверное, хлопнул бы меня по плечу и сказал: «Брось, старик! Жизнь – это не только подвиги. Вспомни Гриммо 12, вот где настоящая тюрьма!..» или что-нибудь в этом роде. И мне стало бы легче. Но Сириуса нет и больше никогда не будет. Пустота. Болото затягивает незаметно, и, если проглядишь момент, зазеваешься – уже никогда не отпустит из вязкого плена своей трясины… В пятницу после работы мы с Роном выходим на улицу и, не сговариваясь, заворачиваем в ближайший паб. Здесь накурено так, что почти ничего не видно, и в эту пору, конечно, не протолкнуться. Но мы интенсивно работаем локтями и прокладываем себе путь к барной стойке. За ней вальяжно расположилась пышнотелая блондинка средних лет, удивительно похожая на Розмерту, в которую Рон когда-то был немного влюблен. - Два «валлийских зеленых»! – заказывает Рон, балансируя на неудобном барном стуле, откуда только что турнул вконец осоловевшего пожилого господина в форме служителя Архивов, дремавшего над пустой кружкой. Я подтаскиваю свободный стул и втискиваюсь рядом с другом. Перед нами появляются два высоких стакана с ядовито-зеленой жидкостью, украшенные веточками мяты, а барменша вновь полулежит на стойке, как кошка, приготовившаяся к прыжку. Пьянеем мы быстро, потому что с утра ни у того, ни у другого во рту не было маковой росинки – литры кофе не в счет. Кажется, с момента, когда Рон опрокидывает в себя стакан, прошло совсем немного времени – но вот он уже лихо отплясывает на неверных ногах с какой-то молоденькой ведьмой, а я пытаюсь поймать ртом трубочку своего очередного коктейля, удержаться на стуле, и периодически поглядываю через плечо, не натворил ли Рон глупостей. В зале почти совсем пусто – куда девались люди? Который час?.. Откуда-то берется маггловское такси, ночной воздух холодит разгоряченное лицо, и я никак не могу объяснить водителю, куда нужно ехать… кажется, мы с ним вдвоем пытаемся затолкать Рона на заднее сиденье автомобиля… Но потом Рон почему-то требует остановиться у реки и отпускает машину, мы плетемся вдвоем по набережной и горланим гимн Хогвартса, пугая редких прохожих… Дальше в памяти наступает провал, а просыпаюсь я уже дома, на диване в гостиной. Рядом на журнальном столике – мои очки и стакан воды. Тишина. Как же голова болит... Я осушаю стакан до дна, потом в ужасе хватаюсь за очки, чтобы посмотреть на время: часы показывают пятый час вечера. Потом вспоминаю, что сегодня выходной. Куда могла деться Джинни… бросила меня тут одного… Интересно, как там Рон… Ладно, свяжусь с ним попозже… как-нибудь потом… все равно камин закрыт… С трудом добираюсь до кухни и поочередно заглядываю во все стоящие на плите котлы – молочная каша, суп… от запаха еды мутит. Боковым зрением замечаю движение и оборачиваюсь – в дверях стоит Джинни. Стоит и молча смотрит на меня. - А. Ты дома, – говорю я. Крышка от супового котла падает на пол, я хватаюсь за голову. – Где дети? – уточняю я, когда звон стихает. - Отправила к маме, – она отвечает не очень громко, но я все равно морщусь. - Гарри! Нам с тобой нужно серьезно поговорить! – а вот теперь она повысила голос. Какое мучение. Я смачиваю холодной водой полотенце и укладываю его на голову. Со страдальческим видом шествую мимо жены обратно на диван. Джинни следует за мной по пятам. Знаю, что она не отстанет. Эта женщина всегда добивалась своего, с детства. - Так о чем ты хотела поговорить? – подкладывая себе под затылок диванную подушку, вымученно интересуюсь я. Она присаживается на край дивана. - Гарри. Что у тебя случилось? Неприятности на работе? - С чего ты взяла? – холодею я и даже приоткрываю один глаз. - С чего я взяла? – пронзительно взвизгивает Джинни. – Ты напился! Я тебя никогда не видела в таком состоянии! Что с тобой происходит? - Ничего, – отвечаю я слабо. – Ничего достойного упоминания… - Ты считаешь меня дурочкой? – кипятится Джинни, а меня так мутит, что я просто отворачиваюсь носом к спинке дивана и закрываю лицо полотенцем. На том наша светская беседа и заканчивается. Джинни дуется до конца дня, и это дает мне возможность запереться в кабинете и подумать – возможность, которую я использую лишь отчасти: запираюсь, но думать все равно нет ни сил, ни желания. В попытках сосредоточиться открываю ящики, перебираю бумаги и впервые в жизни жалею, что завтра еще только воскресенье.