На взлёт

Рейс Чикаго — Денвер шёл как по маслу. Микки сидел в кабине, смотрел на облака и чувствовал почти спокойствие. Почти — потому что внутри всё равно гудел тот самый фоновый шум, который не выключался никогда. Но сегодня он был тише обычного. — Через час начнём снижение, — сказал Джекс. — Знаю. Микки откинулся в кресле. Приборы в норме, топлива достаточно, погода ясная. Хороший день. Хороший день, — повторил он про себя. — Не сглазить бы. В салоне было тихо. Кесси объявила высоту. Мэгги разносила кофе. Голос Йена — спокойный, чуть хрипловатый — объяснял кому-то, как работают ремни безопасности. Микки слушал этот голос. Уже привык. Не бесился. Просто… слушал. — Выйду на минуту, — сказал он Джексу и отстегнул ремни. — Давай. Микки вышел из кабины. *** В проходе было тесно. Кто-то из пассажиров встал, потянулся к багажной полке. Микки обошёл его, пошёл дальше. Йен шёл навстречу. Он нёс поднос с пластиковыми стаканчиками — вода, сок, для пассажиров в хвосте. Второй раз за рейс. Ноги гудели, хотелось сесть. — Посторонись, Галлагер, — сказал Микки. — Сейчас, — Йен сделал шаг в сторону, освобождая проход. В этот момент самолёт тряхнуло. Не сильно. Жёлтая турбулентность. Обычное дело. Пилоты даже ремни не включали. Но Йен стоял на одной ноге, перенося вес, и этот дурацкий толчок пришёлся именно в этот момент. Поднос вылетел из рук. Стаканчики посыпались на пол. Вода разлилась. Сок — оранжевый, липкий — расплескался по пластиковому покрытию. Грохот пластика был дешёвым, противным — на него оглянулись пассажиры. А сам Йен полетел вперёд. Потому что потерял равновесие. Потому что не за что было ухватиться. Он врезался в Микки. *** Не плечом. Не локтем. Всем телом. Йен ударил его в грудь, и Микки отлетел назад, ударившись спиной о спинку кресла 14B. Пассажир внутри охнул. А потом руки Йена обхватили его. Не для удара. Чтобы удержаться. Длинные пальцы вцепились в ткань кителя на талии — сзади, чуть выше пояса. Сжались так сильно, что Микки почувствовал их через форму. Лицо Микки оказалось на уровне шеи Йена. Он видел его кадык. Видел линию челюсти — гладкую, потому что Йен побрился. Видел маленький шрам над ключицей. Чувствовал запах — дезодорант, кофе, что-то своё, Йеновское, тёплое. Дыхание Йена коснулось его шеи — горячее, частое. А потом Йен поднял голову. И они посмотрели друг на друга. В нескольких сантиметрах. Зелёные глаза в голубые. Зрачки Йена расширились — от испуга, от неожиданности. Микки видел каждую ресницу, каждое веснушку на переносице. Время остановилось. На одну секунду. На две. *** — Блядь, — выдохнул Йен. — Извини. Мик? Ты как? Он отпустил талию Микки. Отступил на шаг. Микки не ответил. Он стоял, прижавшись спиной к креслу, и смотрел на Йена. Но не видел его. Грудную клетку сдавило. Сердце пропустило удар. Потом забилось так быстро, что застучало в ушах. — Капитан? — Йен наклонил голову. — Милкович? Ты слышишь меня? Воздух кончился. Микки открыл рот, чтобы вдохнуть — и не смог. Лёгкие сжались, как будто кто-то сел на грудь. Нет. Не здесь. Не сейчас. Вокруг был шум. Пассажиры говорили, кто-то ахнул, ребёнок заплакал. — Смотрите, вода разлилась, — сказала женщина в ряду 15. — А капитан побелел, — ответил её сосед. — С ним всё нормально? — Мама, почему дядя белый? — спросил мальчик лет пяти у иллюминатора. Микки слышал их. Голоса доносились как сквозь вату. «С ним всё нормально?» Нет. Всё пиздец не нормально. Он попятился. Ударился плечом о спинку другого кресла. Руки тряслись. Колени подгибались. — Микки, — Йен протянул руку, чтобы поддержать. Микки отшатнулся. Так резко, что ударился локтём о подлокотник. Его лицо исказилось — не злость, нет. Ужас. Чистый, животный ужас, который не скрыть. Йен замер. Опустил руку. — Ладно, — сказал он тихо. — Ладно. Я не трогаю. Но Микки уже не слышал. *** Мир разваливался на куски. Вдох. Не получается. Выдох. Горло сжато. Сердце — в горле, в висках, в пальцах. Звон в ушах. Перед глазами — не салон. Подвал. Сырые стены. Лампочка без абажура, жёлтый свет, который дёргается от сквозняка. — Ты никчёмный, — голос отца. Не громкий. Тихий. Страшный. Руки на шее. Пальцы сжимаются. Не дышать. Не двигаться. Если дёрнешься — будет больнее. — Ты даже не мужик, — голос отца. — Ты хуже девки. Ты — позор. Стена подвала. Холодная, шершавая. Микки прижат к ней, не может пошевелиться. Отец стоит вплотную — так близко, что Микки чувствует запах перегара и сигарет. — Если я узнаю, что ты снова смотришь на парней — я тебя убью. Микки тогда было тринадцать. Четырнадцать? Он не помнит. Помнит только страх. Липкий, чёрный, который заполнял лёгкие вместо воздуха. — Убери руки, пидор, — шепчет он себе. Сейчас. В салоне. — Убери руки, убери, убери. — …пилот? Капитан? — чужой голос. Не отца. Женский. Микки моргает. Перед ним — Кесси. Стоит на расстоянии вытянутой руки, не касается. Лицо у неё белое, глаза испуганные. — Капитан, вы меня слышите? Микки кивает. Нет. Не кивает. Просто смотрит. — Вам нужно в кабину, — говорит Кесси. — Пойдёмте. Я рядом. Не трону. Она не протягивает руку. Просто идёт рядом, расчищая дорогу. Микки двигается. Шаг. Ещё шаг. Ноги ватные, но идут. Он не смотрит на Йена. Не может. *** Йен стоял в проходе, сжимая в руках мокрый поднос, и смотрел, как Кесси уводит Микки. В голове — каша. «Я сделал это. Я в него врезался. Я его сломал». Он опустил глаза. На полу — разлитая вода, оранжевые пятна сока, пластиковые стаканчики. Форма на нём мокрая — сок попал на рукав, на грудь. На кителе Микки — тоже. Йен видел. «Он отшатнулся от меня. Как от удара. Я его не бил. Я просто хотел удержаться. Почему он так испугался?» Он вспомнил лицо Микки. Не злое. Не раздражённое. Испуганное. По-настоящему, по-детски испуганное. Как будто Йен был не человеком, а тем, кого боятся больше всего на свете. «Что с ним сделали?» У Йена самого была психушка за плечами. Он знал, что такое паника. Когда не можешь дышать. Когда мир сжимается до размера спичечного коробка. Когда прошлое накрывает с головой, и ты не знаешь, где ты — здесь или там. «У него ПТСР. Точно. Я знаю этот взгляд. Я сам так смотрел, когда меня только выписали. Когда любое прикосновение казалось ударом». Он посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, сбитые костяшки. Руки, которые обхватили талию Микки. Вцепились в его форму. «Я не должен был трогать его. Я знал, что он не любит прикосновений. Но я не удержался. Меня тряхануло, я потерял равновесие — и полез к нему. Вместо того чтобы упасть на пол». Вина жгла изнутри. — Галлагер, — голос Мэгги. — Ты в порядке? — Да, — он сглотнул. — В порядке. Помоги собрать стаканчики. Он опустился на корточки и начал собирать пластик дрожащими руками. Из кабины не доносилось ни звука. «Что я наделал?» *** Джекс вёл самолёт. Микки сидел в кресле, вцепившись в подлокотники. Трясся. Всё тело тряслось — плечи, руки, колени. Зубы стучали. — Милкович, — Джекс не поворачивался, потому что смотреть было некуда. — Ты слышишь меня? Микки кивнул. — Я возвращаю управление на себя. — Хорошо, — голос чужой, хриплый. Не его. Кесси стояла в дверях кабины. Не заходила — знала, что Микки не выносит, когда кто-то вторгается в его пространство. — Капитан, — сказала она мягко. Голос тише, чем обычно. — Вы в безопасности. Самолёт ведёт Джекс. Посадка через сорок минут. Я рядом. Не трону. Микки смотрел на неё. Голубые глаза — мутные, не в фокусе. — Кесси, — выдавил он. — Я здесь. — …закрой дверь. Она закрыла дверь кабины. Осталась снаружи — но не ушла. Прислонилась спиной к перегородке. «С ним что-то серьёзное», — думала она. «Не просто усталость. Не просто давление. Я видела такое — у моей матери после аварии. Он в панике. Он боится. Но не самолёта. Не полёта. Чего-то другого». Она сжала кулаки. Внутри что-то сжалось — не сердце, нет. Что-то другое. То, чему она не давала названия. «Он там один», — подумала Кесси. Она могла уйти. Должна была уйти — у неё работа в салоне, пассажиры, обязанности. Но ноги не слушались. Она осталась. Прислонилась к стене. Сложила руки на груди. «Пять минут, — сказала она себе. — Надо узнать, всё ли в порядке. Потом уйду». Но она не узнала. Просто стояла. И не задавала себе вопрос — почему. *** Сорок минут до посадки. Микки сидел, сжавшись в кресле, и смотрел в окно. Облака внизу. Солнце слепит. В голове — пустота. Только изредка всплывают обрывки: «Убери руки». «Ты меня не боишься?» «Нет». Он закрыл глаза. Джекс не задавал вопросов. Хороший мужик. В салоне Йен собрал стаканчики, вытер пол, раздал пассажирам извинения за беспокойство. — Простите, небольшая турбулентность, — сказал он женщине в ряду 15. — Ничего страшного. Но сам не верил в то, что говорил. Потому что страшное уже случилось. Он просто не знал, как это исправить.