На взлёт

Джекс вёл самолёт до последнего. Микки сидел в правом кресле, вцепившись в подлокотники, и смотрел на приборы невидящими глазами. Автопилот вёл машину по глиссаде, Джекс контролировал скорость и закрылки. Микки был здесь физически, но не ментально. — Выпускаю шасси, — сказал Джекс. Микки не ответил. — Командир, — Джекс повернулся. — Ты слышишь? — Да, — голос чужой, хриплый. — Да. Хорошо. Джекс сжал челюсть, но ничего не сказал. Посадка была мягкой. Колёса коснулись бетона почти невесомо — кто-то из пассажиров даже не понял, что они приземлились. Джекс включил реверс, сбросил скорость, вырулил на рулёжку. — Экипаж, — сказал он в микрофон, не спрашивая разрешения у Микки. — Посадку приняли. До ворот — пять минут. В динамике раздался голос Кесси: — Принято, Джекс. Капитан в порядке? Джекс посмотрел на Микки. Тот сидел, уставившись в одну точку, и не двигался. — В порядке, — сказал Джекс. — Всё под контролем. Микки дёрнулся. — Я в порядке, — повторил он. Громче. Как будто убеждал себя. Он отстегнул ремни. — Я выйду первым. Джекс не спорил. *** Микки не пошёл в салон. Он вышел через служебный выход — туда, где не было пассажиров, где не нужно было улыбаться и пожимать руки. Лестница вниз, бетонная полоса, запах керосина. Он почти бежал. В голове — пустота. Только шум в ушах и сердце, которое всё ещё колотилось где-то в горле. Кесси увидела его из окна салона. Он прошёл мимо, не глядя по сторонам, быстрый, сгорбленный, чужой. Она сжала пальцами поднос так, что побелели костяшки. — Кесси? — позвала Мэгги. — Ты чего? — Ничего, — ответила Кесси. — Помоги с багажом. Она отвернулась от окна. В салоне Йен помогал пассажирам. Он не видел, как Микки вышел. Узнал об этом только когда Кесси сказала ему: — Капитан уже ушёл. Через служебный. Йен замер. — Он… с ним всё нормально? — Не знаю, — ответила Кесси. И добавила: — Не спрашивай. Йен кивнул. Но внутри у него всё сжалось. «Это я виноват. Я знаю, что виноват». *** Машина Микки стояла на служебной парковке. Он сел за руль, завёл двигатель, выехал с территории аэропорта. В зеркале заднего вида — огни взлётной полосы, чёрное небо, самолёт, который он только что посадил. «Ты посадил? Его сажал Джекс. Ты просто сидел и трясся». Микки сжал руль так, что пальцы заныли. Дорога до дома — сорок минут. Чикаго ночью, пустые улицы, редкие огни светофоров. Микки ехал и не смотрел по сторонам. В голове — карусель. Зелёные глаза. Пальцы на талии. Дыхание у шеи. «Ты не такой страшный, как пытаешься казаться». «Ты меня не боишься?» «Нет». Микки сжал челюсть. На красном свете он остановился, уставился на пешеходный переход. Никого. Пусто. Почему он не боится? Почему все боятся, а он — нет? Потому что он видел дерьмо. Потому что он сам был в психушке. Потому что он знает, каково это — когда тело не слушается. Микки зажмурился. Открыл глаза. Зелёный. Газ. Вперёд. Он не заметил, как сжал руль так, что побелели костяшки. Не заметил, как перестал дышать. Не заметил ничего — пока в зеркале не мелькнул свет фар и чей-то гудок не вернул его в реальность. — Блядь, — выдохнул Микки. Он съехал на обочину. Остановился. Всё тело тряслось. Он сжал руль, уткнулся лбом в него. Дыши. Дыши, ёбаный ты пилот. Ты в безопасности. Никто тебя не трогает. Но дыхание не возвращалось. И тогда пришли воспоминания. *** Ему тринадцать. Четырнадцать. Он не помнит точно. Подвал пахнет сыростью, мочой и страхом. Лампочка без абажура — жёлтый свет, который дёргается от сквозняка. В углу — старый диван, на котором он спал три дня. Отец стоит в дверях. Терри Милкович. Красное лицо, перегар, глаза — пустые, злые. — Подойди сюда, — говорит отец. Микки не двигается. Он знает: если подойдёт, будет больно. — Я сказал, подойди. Он подходит. Отец хватает его за плечо. Пальцы впиваются в кожу. Микки не дёргается — знает, что будет хуже. — Я видел тебя с этим парнем, — говорит отец тихо. — С тем, из соседнего дома. Микки молчит. — Ты целовал его? Молчание. Отец замахивается. Удар — в челюсть. Микки падает на бетонный пол. Губа разбита, во рту — кровь. — Ты пидор, — говорит отец спокойно, как о погоде. — Ты позор. Ты не мужик. Он наклоняется, берёт Микки за волосы, поднимает. — Убери руки, — шепчет Микки. Сейчас. Тогда. Неважно. — Что ты сказал? — Ничего. — Ничего, — повторяет отец. — Правильно. Потому что ты никто. Ты ничто. Он отпускает волосы. Уходит. Закрывает дверь снаружи. Микки лежит на бетоне, сжимает кулаки и плачет. Без звука. Потому что если отец услышит — вернётся. «Не смей нравиться. Не смей хотеть. Будешь нормальным — я тебя убью». *** Микки поднял голову от руля. В салоне машины было тихо. Двигатель работал на холостых, за окном — пустая улица, фонари, ни души. Он вытер лицо. Подумал — плакал? Нет. Глаза сухие. Но внутри — всё мокрое, разбитое, осколки. «Осколки». Он сжал руль. Выдохнул. Выехал на дорогу. Домой. *** Квартира встретила его тишиной. Микки зашёл, не включая свет. Снял китель, бросил на пол. Галстук — туда же. Рубашка — следом. На полу осталась куча формы. Он смотрел на неё и видел пятна — оранжевые, от сока. Там, где пальцы Йена сжали его талию. Он отвернулся. Пошёл в душ. Включил воду на полную, горячую, чтобы кожу жгло. Разделся. Встал под струю. Вода текла по лицу, по плечам, по спине. Микки закрыл глаза и снова провалился. *** Отец держит его за затылок. Прижимает к стене. Микки не может дышать. — Ты даже не мужик, — шепчет отец. — Ты хуже девки. Ты — позор. Рука на шее. Пальцы сжимаются. — Если я узнаю, что ты снова… Микки не дышит. — Ты меня понял? Микки кивает. Отец отпускает. Уходит. Микки сползает по стене. Сидит на полу, трогает шею. Больно. Будет синяк. «Не плачь. Если заплачешь — он вернётся. Не смей ныть. Милковичи не ноют». *** Вода остыла. Микки открыл глаза. Он стоял под холодной водой, дрожал, но не чувствовал холода. Тело было чужим, ватным, неслушающимся. Он выключил воду. Вытерся. Вышел из душа. В зеркале — человек с голубыми глазами. Синяки под глазами, бледная кожа, сжатые губы. «Ты не мужик». Микки ударил кулаком в зеркало. Оно не треснуло — повезло. Или нет. Он вышел из ванной, натянул штаны, пошёл на кухню. Налил виски. Выпил залпом. Налил ещё. *** Он сидел на диване в темноте, сжимая стакан, и смотрел в стену. В голове — осколки. Лицо Йена в нескольких сантиметрах от его лица. Зелёные глаза. Расширенные зрачки. «Он хотел удержаться. Просто удержаться. Не специально». Но тело не знает. Тело помнит. Тело думает, что сейчас будет больно. Что сейчас его будут бить. Что сейчас отец скажет «убери руки, пидор». Микки допил виски. Налил ещё. «Я не могу так. Не могу. Каждый раз, когда кто-то прикасается — я разваливаюсь. А если это случится в воздухе? Если я потеряю управление? Если мы упадём?» Он сжал стакан так, что тот треснул. «Галлагера больше не будет в моём экипаже. Не важно, как. Не важно, что скажут. Я не полечу с ним. Никогда». Решение пришло не как озарение. Оно созревало всю ночь. И прорвалось под утро. Микки взял телефон. Нашёл контакт «Дэвис, лётная служба». Миссис Дэвис, мне нужно с вами встретиться. Завтра. Вопрос по совместимости с членом экипажа. Время любое. Отправил. Выключил экран. Лёг на диван. Не спал. Смотрел в потолок. Семнадцать трещин. Он знал каждую. *** В зеркале — чужой человек. Синяки под глазами, бледная кожа, взгляд мутный. Микки смотрел на себя секунду, потом отвернулся. Надел свежую форму. Рубашка. Галстук. Китель. Броня. Он вышел из дома. Сел в машину. Поехал в аэропорт. Не в тот терминал, где самолёты. В тот, где кабинеты. Где решаются судьбы. Он не знал, чем закончится этот разговор. Знал только одно: Галлагера в его экипаже больше не будет. Даже если для этого придётся рассказать правду.