Вожделение

Лаура медленно мажет губами по женской щеке, оставляя следы помады и стараясь сдержать себя оттого, чтобы не начать впиваться в женскую шею зубами. Марию бьёт крупная дрожь, и она едва может стоять на ногах, и, если бы не Лукина, прижимающая её к стене, то она давно бы рухнула на пол, сдирая колени. Третьякова не может сдерживать собственные всхлипы, стараясь вдохнуть как можно больше воздуха. Она не помнит, как они оказались в кабинете одни; как разговор зашёл не в то русло; как и не помнила то, как оказалась прижатой к стене, пока её блядская начальница, стягивала с неё блузку. Единственное, что отпечаталось в памяти завуча — поворот ключа в дверной скважине и руки Лукиной, сжимающие её плотно сжатые бёдра. Мария точно не ожидала таких крутых поворотов, точно не была к ним готова, но не сказать, что она их не желала. О, она думала о том, как в один из дней Лаура сорвётся и, может, нагнет её над столом. Или, быть может, как она случайно коснётся ладонью колена начальницы, и у той слетят все установки. Она ждала и предвкушала момент, когда от неловких движений не останется и следа. Она хотела быть в полной власти Лауры Альбертовны. Одна мысль о том, как красиво Лукина будет выглядеть сверху, уже сводила с ума. Мария царапала прямые плечи, вдыхала чужой запах, прижималась к женской руке и сгорала. Горела вся и надеялась, что Лаура горит так же, как и она. Что желает её так же, как желает она. Как долго Лаура сдерживала себя, до того как всё-таки прижать Марию к стенке, вжимая в себя? День? Неделя? Месяц? Когда проворными пальцами Лаура стянула юбку, Третьякова не смогла сдержать хриплого стона ожидания, остро ощущая, как короткими ногтями Лукина впивается во внутреннюю сторону бедра. Мария готова сорвать глотку от душераздирающего крика, который хочет вырваться из груди. У неё дрожат ноги и потеют ладони. Мокреет спина и не только она. Маша чувствует себя слишком чувствительной к прикосновениям. Они снова сидят на школьном концерте в ожидании начала. Пока Лаура нервничает, перебирая между собой пальцы, Третьякова старается не смотреть на них, ибо в её голове всплывает то, как этими самыми пальцами Лукина толкалась в неё. Мария старается не смотреть на губы, которыми Лаура нащупывала её чувствительные точки. Особенно она старалась не смотреть в глаза своей начальнице, иначе она готова была умолять выстрелить в неё. В этих глазах горело вожделение, эти руки были везде, как и губы. Лаура была повсюду, во всех предметах. И как бы Марии не хотелось, как бы она не старалась — снам, в которых она тонет в наслаждение, не суждено сбыться. Прикосновения Лауры ощущались обманчиво реальными, и от этого кидало в жар. Её знобило, и она чертовски ненавидела себя за то, что хранила сны в памяти и мечтала о том, чтобы они когда-то воплотились с жизнь. Ей остаётся только сидеть рядом, постараться вникнуть в концерт, дождаться его окончания и как можно быстрее сбежать домой, чтобы остаться один на один со своими желаниями. И, наверное, не сжимать бёдра настолько сильно.