Вожделение

О случившемся в библиотеке они не разговаривали. Лукина имела привычку делать вид, будто ничего не произошло, если она не хотела что-то обсуждать, что безумно бесило Марию, но она ничего не могла с этим поделать. Единственное в чем была уверена Третьякова — Лаура Альбертовна не против поцелуев в шею и жадных вылизываний ушей. Они просто делали вид, что никто не прижимал друг друга в библиотеке и всем жилось проще. По крайней мере, на это надеялись обе женщины. Они проводили свои уроки, занимались делами администрации, вручали на линейках грамоты и старались лишний раз не касаться друг друга. Мир не рухнул, а школа не взорвалась. Просто фантазии Марии стали смелее, а желание по отношению к Лауре Альбертовне увеличилось раз в десять. Она же не довела начатое до конца. А хотелось бы. Было ли чем-то порочным так хотеть свою начальницу, которая по совместительству являлась твоей подругой? Могла ли она когда-нибудь вообразить, что будет прятаться по школьным туалетам, лишь бы унять дрожь в руках и ногах? Кажется, она вообще переставала думать рядом с ней. Было бы ложью, если бы она сказала, что она хотела кого-то так же сильно, как её. Было маняще запретно хотеть ту, которая была так неприступна со всеми. Хотела ли она когда-то настолько сильно мужчин? Определенно, нет. Несмотря на то, что она была в счастливом браке. В женских руках она находила куда больше прелести, нежели в мозолистых руках какого-нибудь сорокалетнего мужчины. О, Господи, она же точно не лесбиянка? Не узнавать же об этом на пятый десяток лет. Ей отчего-то хотелось оказаться прижатой к стене, оказаться придавленной весом чужого тела. Тела, ежедневно облеченного в чопорно приличные юбки, не дающие насладиться ногами их обладательницы. Она так желала спрятаться с ней в какой-нибудь коморке ради быстрого перепихона за время урока. Ей почему-то казалось таким грязным заниматься сексом во время уроков, оттого она желала этого слишком сильно. В прочем, ей не светило ничего из перечисленного. Лаура была слишком приличной, культурной, гетеросексуальной, консервативной и до чертиков правильной. Мария, если что, тоже была такой, правда. Просто она иногда позволяла себе большее. Например, взглянуть на бёдра начальницы, пока они медленно шли по пустым коридорам; разглядеть высоченные каблуки, на которых Лукина уверенно поднималась по лестнице. А если прижать её к стене на третьей ступеньке сверху, сбросит ли Лаура с ног неудобные каблуки или она предпочитает срываться с грани удовольствия, находясь на высоте шести сантиметров? Ей безумно хотелось проверить с Лаурой всё, что выдавал её измученный фантазиями мозг. В её голове Лаура не позволяла себе громких криков и протяжных стонов. Она лишь прерывисто дышала ей в шею, облизывая пересохшие губы или выдыхала имя Третьяковой прямой той в ухо, и именно от этого Маша готова была бы кончить прямо на месте. Так хочется увидеть, как Лукина потеряет контроль полностью, как ругательства будут слетать с её языка, пока она будет насаживаться на чужой. Так хочется сделать с ней всё и сразу. Так хочется её. Всецело, каждый сантиметр тела, каждую родинку, каждую венку. Случившееся в библиотеке только подкинуло дров в то, что творилось внутри Марии. У Третьяковой был отдельный фетиш на пальцы. Пальцы Лукиной вызывали в ней совершенно дичайшую бурю. Она отгоняла от себя мысли, что когда-нибудь не сдержится и отбросит ручку из рук ладоней директрисы и начнёт умолять, лишь бы Лаура позволила зацеловать каждый пальчик. Она бы медленно водила по ним языком, она бы сцепляла бы их руки в один замок, она бы постепенно погружала эти пальцы в… И… Блять, они же на открытом уроке. Мария Владимировна откашливается, выпрямляя спину. Лукина с интересом бросает взгляд в сторону коллеги, но сразу же возвращает всё своё внимание в сторону молодой преподавательницы. «Смотри на неё больше, и девчонка точно умрёт у доски» — ревностно думается Третьяковой, и она перелистывает пустой листок бумаги. Ей дико жарко. У неё печет в груди, горят щеки, она чувствует, как пот хочет стечь по виску и как мокреют ладони вместе с бёдрами. Им отсиживаться ещё двадцать минут. Она физически не выдержит этого, когда бёдра Лукиной так плотно прижимаются к её. Она не выдержит таких громких вздохов со стороны Лауры. Она не выдержит этого трижды проклятого декольте на молочной блузе. Застегнись, ради приличия, мать твою. Третьякова теряет самообладание, когда Лукина упирается локтями о парту, прогибаясь в спине. Руки так и чешутся потянуть молнию чёрной юбки вниз. И Мария теряется в своих действиях, когда кладёт горячую ладонь на чужую талию. Лаура либо действительно не чувствует, либо старается делать вид, что не чувствует короткие ногти, царапающие её спину. Когда Мария убеждается в том, что все дети увлечены в урок, а молодая учительница и вовсе не смотрит в их сторону (думает, что выглядит так увереннее), то тянет молнию вниз, больше чувствуя, чем видя, как напрягаются мышцы живота директора. Лаура втягивает воздух через нос, плотнее прижимаясь к столу, но не ограничивает Марию в действиях. Сон? Подтверждение того, что всё происходящее — реальность, приходит тогда, когда Третьякова чувствует с какой силой её колено сжимает под столом чужая рука. Бёдра Марии дрожат, а вслед за ними дрожит вся Лаура. По коже бегут мурашки, и Лаура вскакивает с места, прихватывая с собой отчетные листы и кивая молодому специалисту в одобрении. Лукина первая вылетает из кабинета, за ней бежит Третьякова, и дай Бог, чтобы никто не увидел спущенную вниз молнию на юбке директора образцовой гимназии. Третьякова останавливает их у туалета на третьем этаже. Мария буквально заталкивает старшую женщину в комнату, закрывая за собой дверь на щеколду. Лаура не успевает среагировать, как её бумажки летят в дальний угол, а сама она уже упирается руками о раковину, пытаясь удержать себя на трясущихся ногах. Юбка окончательно падает вниз, и Маша рвёт телесные колготки, стягивая их с Лукиной. Мария прижимается влажными губами в затылок начальницы, прижимая её к раковине. Она не позволит Лукиной сбежать и не позволит никому помешать им на этот раз. — Ма… — Лукина срывается, опуская голову и тяжело выдыхая. — …ша… Третьякова проводит ладонями по чужим бёдрам, задирает блузку вверх, гладит спину прогибающейся Лауры и как может, старается запечатлеть эту реальность в памяти. Мария толкается бёдрами вперёд, и Лукина роняет стон, который эхом ударяет по кафельным стенам. Маша стягивает нижнее бельё и берёт Лауру сзади. Она, конечно, мечтала, чтобы Лукина взяла её, но иметь Лауру Альбертовну сзади в женском туалете, на третьем этаже, пока в соседнем кабинете идёт урок английского… Во рту мгновенно сохнет, и Третьякова готова опуститься на колени. Когда в коридоре звенит звонок, Лукина не сдерживается и кричит, надеясь, что её не услышит. Старшая женщина наконец-то разворачивается к Маше лицом, притягивая её к себе за шею. Лаура целует её влажно, жадно, и Третьякова теряется в ощущениях, когда директор прижимает её ещё ближе, хотя ближе, кажется, уже некуда. Они не отрываются друг от друга, даже когда ручка двери требовательно дергается. Третьякова лишь усмехается в поцелуй, получая легкий щипок в бок. Это всё безрассудно, но это уже совершилось. Каблуки Лукина не сбросила.