Boys, boys, boys

      Такемичи в который раз окрестила себя самым неудачливым человеком в мире.       В голове крутился настоящий вихрь мыслей, потоки которого не хотели расправляться и становиться более ясными. Состояние паники, уходя, в насмешку оставило напоминание о себе: зубная боль беспокоила даже после прикладывания холодной бутылки воды к ноющей щеке. Стоящие рядом незнакомые школьницы переговаривались между собой, поглядывая на уставшую и взъерошенную Ханагаки.       Всё та же улица, всё тот же центр.       Среди массы равнодушия и косых взглядов, труппа из ярких старшеклассниц протянула руку помощи и беспокойства, выделяясь неправильной деталью в правильном механизме. Крученые крашеные локоны заплетены в чудаковатые начёсы, кислотного оттенка вещи пестрили аксессуарами, блёстками, звериным принтом и обилием красок. Длинный и аккуратный маникюр откликался на кнопках таких же интересных раскладушек, а макияж прятал привычный облик японки. Когда мимо них проходили уставшие женщины или матери-одиночки, туго и завидно было уходящим.       “Вот они какие эти гяру”.       - Ты себя точно хорошо чувствуешь, Ханагаки-чан?       - Может, всё-таки мы вызовем тебе такси в больницу?       От непривычности внимания к себе Такемичи смутилась, опустив голову ниже прежнего. Словно столетняя черепаха, она пыталась спрятаться в панцире, но плечи совсем не походили на закрытую переносную конуру. Слабо подул ветер, охлаждая первые капли слёз. Засвербело в глазах, под веками появилось ощущение песка - жгучего, как на пляже под палящим солнцем. Кольнуло кончик носа, и девочка всхлипнула.       - Эй, ну ты чего? Совсем-совсем плохо? - копна волос вздрогнула и очутилась перед самым взором. Повеяло чувственным запахом сладкого и ягодного. - Юри, у тебя есть салфетки?       Слабый табак унёс за собой поток ветра. Медленно, далёкий горящий шар тянулся по небу, опаляя крыши города. Машина одна за одной сменяли друг друга, теряясь на фоне каждой. Звучно скрипнула крышка люка рядом, когда на неё наступил ребёнок. В лавку с декоративной посудой зашла пожилая пара. За углом здания ругалась мама с сыном. Жизнь текла и продолжает течь своим чередом, но для Такемичи всё остановилось и начало приобретать крупные масштабы.       “Ты просто паникуешь, нужно прийти в себя. Успокаивайся, давай, возьми себя в руки”.       Тень перед глазами дёрнулась - взгляд упал на протянутый лоскут бумаги. Слегка размытый, он начал проясняться, как и движение вокруг. Всё вновь задвигалось, зазвучало, обрело цвета. Не торопясь, как от долгого оглушения.       - Я...       Слова начали першить в горле, отзываясь рваным выдохом и покашливанием. Сидящая напротив девушка вскочила, отбирая бутылку из рук Ханагаки.       - Надо было тебя сразу под тенёк. Наверно, тепловой удар. - открутив крышку, она протянула воду назад. - А лучше в больницу.       “Надо было сидеть дома. Надо было просто сидеть дома”.       Стерев влажную дорожку от горлышка, Такемичи слабо мотнула головой.       - Спасибо большое за неравнодушие. Дальше я сама.       Очнувшийся взгляд прошёлся по пятерым девушкам, каждая из которых цвела и была краше другой. Та самая Юри, державшая в руке носовые платки с милой пандой, пестрила цветами и короткими джинсовыми шортами с белой подкладкой. Незамысловатый и высокий начёс с пучком, загорелая кожа и белые линии на лице вызвали внутри лишь неподдельный интерес - ни более, ни менее. Курящая рядом и самая низкая представительница субкультуры пальцем накручивала вьющийся локон, выбившийся из широкого банта на затылке. Уголки кокетливо торчали в стороны, а подол платья с узором вертикальной зебры очерчивал стройную фигуру. В более школьном и с цветными прядями одна болтала по телефону, редко глядя в сторону говоривших. Вскочившая и нервничающая больше, чем сама Такемичи, натянула спустившиеся гетры слегка вверх, поправляя подол однотонной юбки. За их спинами, словно спрятавшись, стояла последняя, не похожая на них.       “Как будто самая обычная. Такая же, как я, только лучше”.       Каштановые волосы, прикрытые глаза и лёгкая улыбка, когда пальцы настойчиво и быстро кому-то печатают сообщение по телефону. Светлый образ с милыми рюшами, каблуками и сумкой через плечо.       “Осматриваю словно животных в зоопарке”.       - Ты точно сама дальше сможешь? Может, позвонишь своим родителям, чтобы они тебя забрали?       Ханагаки усмехнулась, устало опуская лицо в ладони. На долю секунды, чтобы спрятать испуганную искру от улицы. От каждого человека, от каждого окна, от каждого автомобиля. Ей хотелось назад в свою комнату, чтобы переварить весь день. Разобрать по полкам, унять волнение по поводу того, чего сможет. Привести себя в нормальное состояние она могла только наедине со своим собственным “я”. Не нужны родители, не нужно ничего.       “Ну что за эгоистка?”.       - Родители работают. - Такемичи, выдохнув, медленно поднялась с лавки, растирая затёкшие ноги. - Извините, что отняла ваше собственное время. Как я могу компенсировать...       - Не бери в голову. - докурив сигарету, девушка с розовым бантом скинула её в салфетку, спрятав ту в закромах сумки. Брызнулась духами, пряча жвачку во рту. - Ни о какой компенсации даже не думай. Просто держи вот здесь, - крашеный ноготь коснулся собственного лба. - мысль о том, что пока ты сама не попросишь о помощи, никто её тебе не окажет.       - Зачем так грубо, Сакура?       - Это - жизнь, моя дорогая Мива. В ней либо грубо ты, либо грубо тебя.

***

      “Либо грубо ты, либо грубо тебя”.       Такемичи, вздохнув, перевернулась в постели. Одеяло привычно сползло на пол, потолок внезапно стал интересным для подробного рассматривания.       Она вернулась на такси больше двух часов назад, закрылась в комнате и не выходила даже за глотком воды. В горле сухо, в уголках глаз жжёт и сильно режет. Наволочка подушки высохла от слёз, смятая простынь скрутилась в одну целую кучу. Голый матрац охлаждал, но в то же время прятал в себе множество колких крошек от съеденных снеков.       -А может я слишком драматизирую?       Вопрос, заданный в пустоту ради ответа, погас вместе с тишиной.       - Как же сложно.       Такемичи отвернулась к окну спиной, прижимая к себе колени. Поза эмбриона, такая удобная и закрытая. Зачатый плод в таком положении находится долгое время у своей матери в животе. Ест, растёт и готовится к адаптации в новом мире. Идёт в настоящий бой, борясь за жизнь в жестокости, несправедливости и серости вокруг себя. Ходит в ясли, оканчивает школу и выбирает свой путь с осознанного возраста. Учится новому и борется. Продолжает вставать всем телом перед страхом, дрожа от ужаса и отчаяния, разрывающего внутри. Упрямо рушит препятствия, нанося себе грубые отметины, чтобы стать тем, кем хотели его родители. Нет, тем, кем он хотел стать. Человек как гончар, а в руках кусок глины становится собственной судьбой. Лепит и лепит, доводя до конца.       “Но кем я хочу быть?”.       Поиски себя оказались проблемой сложнее, чем бегство от группы гопников.       Вспомнился Манджиро. Неожиданно и как-то резко. Дерзкий, открытый и до жути упрямый. Опасный, если судить по внешним показателям. Его сила даже не в ударах, а во влиянии. И в свободе. И в том, что он знает, чего он хочет. Кем хочет быть. Ей стало всё понятно с короткого диалога у реки, когда она отвергла попытки завести знакомство со стороны Сано.       Ханагаки закрыла глаза.       “А стоило ли?”.       Она мотнула головой, шумно выдыхая. Отбив пятками край матраца, девочка завыла, смешивая раздражение с усталостью и метнувшимся беспокойством. Тяжело задышала, переваривая накопленное в очередной раз. Пропуская ещё раз и ещё, добивая собственное нутро отрицательным и нервозным. Такемичи сама не заметила, как забилась в угол тёмной и мрачной комнаты. Собственные родные стены пугали, украшенные тощими и рваными тенями они заставляли сужаться и прятать голову ото всех и сразу. Не было и луча света. У двери не было ручки. Вокруг множество зеркал - треснутые и надломленные, искажавшие её собственную фигуру. Маленькая Ханагаки была везде разной, за ней знакомые лица теряли чёткость и скрывались под размытостью и выпадавшими плитками стекла. В груди заныло, голова постепенно набирала болевые обороты, во рту почувствовался вкус крови. Окно, сокрытое за шторой, не пропускало и надежд на выброс спокойствия или поиску выхода из тягучих проблем.       Она провалилась в тревожный сон, в очередной раз надеясь избежать давления и почувствовать необходимое спокойствие.

***

      “Либо грубо ты, либо грубо тебя”.       Уставшая и обессиленная, Такемичи возвращалась со школы. В кармане вязаного джемпера грелся распылитель для собственной безопасности или шанса на попытку сбежать. Острые лезвия и колющие предметы носить категорически запрещалось, и утром пришлось выслушивать нотации матери о пропаже особо острых специй.       “Ты снова не хотела слушать меня, мама. Как же я тогда тебе расскажу, для чего мне пришлось обокрасть твой кухонный гарнитур?”.       Как странно - специи дома есть, а еды особой нет. В последнее время приятный желудку запах стал пропадать, и пустая посуда ознаменовала отсутствие семейного приёма пищи. Обувь отца, вечно занятого и грубого, появлялась под утро. Что удивительно - чистая и без единой пыли. Всё чаще стали появляться цветы в гостиной. Милые букеты сменялись на одинокие ветви дряблых роз в дешёвом целлофане. Прозрачный материал показывал необработанные растения с колючками и уставшими отрезанными низами. Утром Ханагаки завтракала одна, ведь дома никого не было.       Как странно - дома кажется, что счастье есть, а его на самом деле нет.       Вокруг природа радовалась окончанию ещё одного тяжело дня. Лёгким ветром листья подымались с земли и уносились вслед за проезжающим трамваем. Голубые вагончики с гулким шумом катились один за другим по железной дороге, выбивая из первоклассников радостные крики и вопли. Солнце прыгало из стороны в сторону, освещая текучими лучами каждый уголок улиц. Проезжающие машины хранили в своих водителях историю, меняющуюся как по щелчку пальца. Автомобили то и дело обгоняли самих себя, сидящие за рулём управляли ими также, как и своей жизнью - куда-то торопились и ожидали необходимый знак на светофоре. Пешеходы переговаривались между собой или молчали, воспитательница в жёлтой безрукавке громко оповещала маленьких подопечных о необходимости держаться рядом и не отпускать руки.       Такемичи заворожённо смотрела за тем, как чужие судьбы текут или переплетаются между собой, пока её стоит на месте и не двигается. Как семьи объединяются, так и сплетаются их красные нити, крепится союз. Как друзья хохочут во всю и обсуждают подготовку к экзаменам. Как происходит первая любовь и как встречаются предназначенные друг другу судьбой. Внутренний сад без солнца и внимания затухал, головы цветов опустились к самой земле, пережив ветренную погоду. В груди заныло, что-то желанно хотелось оборваться и разрушить ослабевшую оранжерею.       “Я слишком драматизирую. У меня всё нормально”.       Ладони, подрагивая, коснулись подола юбки. Шаг ускорился, голубой трамвай остался за спиной вместе с цветущим древом судеб.       “У меня есть я и друзья, верно? Есть герои дорам и фильмов, еда, деньги. Что ещё нужно для счастья?”.       Глаза хаотично забегали по собственной обуви. Несколько слёз упали на белые полукруги кедов, запыленных и уставших от постоянных побегов.       “У меня есть проблемы, которые нужно решить. Я справлюсь со всем сама, правда?”.       Ханагаки рвано задышала, находя себя сидящей на лавочке среди бегающих детей. Площадка со множеством цветных горок, квадратной песочницей и качелями наполнилась гомоном совсем юных и беззаботных голосов. Под тенью высокого дерева Такемичи спряталась ото всех, ощущая себя чужой в слишком счастливом мире. На этом островке потерянной юности чувствовалось также отчужденно, как и в стенах собственного дома или в надоедливой школе.       Выстроенные из песка округлые и пузатые дома радовали молодых строителей без должной защиты. Ребятишки улыбались и размахивала лопатками, разбрасывая песчинки вокруг себя. Молодые мамы сетовали, но предпочитали своему недовольству за грязные вещи радость собственному чаду. Отцы суетливо носились вокруг бегунов, перебирающими маленькими ножками по тёплой и щекотливой траве. Над головами щебетливо пролетели воробьи.       Её пожирало изнутри от обиды на весь чёртов мир.       - Простите, с вами всё в порядке?       “Который раз слышу этот вопрос и снова от незнакомого человека”.       Тихо усмехнувшись, Такемичи подняла заплаканное лицо, стирая покрасневшие щёки от влаги и присущей ей в минуту печали. Стоящий напротив юноша с беспокойством крепко сжимал ладонь, очевидно, младшей сестры, которая, в свою очередь, защищала ещё младше себя.       - Прошу прощение за беспокойство. - отозвалась Ханагаки, постепенно приходя в себя от переизбытка отрицательного. - Спасибо за заботу, всё нормально. Не самое лучшее место для слабости я выбрала, да?       Девочка слабо улыбнулась, стягивая с волос ослабленную резинку. Локоны волнистой струей спрятали румяные от слёз щёки и уголки глаз, очертили остроту формы лица и бледный цвет кожи. Такемичи осмелилась взглянуть на незнакомца, но из-за лучей света пришлось зажмуриться и вновь начать растирать глаза.       - В слезах нет никакой слабости, как и в том, чтобы показывать то, что чувствуешь в настоящий момент. В этом и есть истинная сила.       “Сила?”.       Ханагаки удивлённо раскрыла веки, ощущая слабые потоки боли от долгого чесания кожи.       - Сила? В слезах?       - Нет же, старший брат хотел сказать, что сила в том, что вы можете показать то, что чувствуете. Ну... - одна из девочек запнулась под взглядом юноши, смело выходя из его защиты вперёд. - Не нужно бояться настоящих... - очертила ладошками в воздухе, нахмурилась и надулась из-за того, что не могла подобрать необходимое слово.       - Эмоций, Луна?       Названная активно покачала головой, с умный видом поднимая палец вверх.       “Настоящие эмоции?”.       Такемичи проморгалась, глядя с неверием на Луну. Её хвостики подпрыгивали от коротких движений, цветное платье с пояском и аккуратные туфли выглядели опрятно и придавали девочке комичности и умиления. Ханагаки тепло улыбнулась, и накопившееся внутри напряжение медленно покидало напряжённое и уставшее нутро.       - Спасибо, старший братик Такаши за помощь!       В тёмной комнате со страшными тенями и отсутствием надежды на выход показался единственный луч света, который смог пробиться и дать возможность вновь взглянуть на мир другими красками.       “Значит, можно обойтись и без грубости”.