Невидимый нам свет

Блядь. Не знаю, в какой момент медленное движение к концу превратилось в полномасштабную войну с тем, что меня убивает. Как будто этого было мало, теперь они собираются отнять то единственное, что на самом деле заставляет меня хотеть бороться? И чтобы удержать Грейнджер, я должен притворяться, что со мной все в порядке и мы с ней счастливы в любви? Или как минимум спим вместе по закону? Хотя не так уж давно сражались по разные стороны баррикад? Да, проще простого. Никаких проблем. Ее ладонь мягкая и теплая. Почти успокаивает. Если бы только ситуация не была такой чертовски невыносимой! — Все будет хорошо, — говорит она, когда это совершенно не так! Мы оба это знаем. — Никто нам не поверит. — Потому что ты не можешь притвориться, что любишь меня? Качаю головой. Притвориться, что я люблю ее, — самая простая часть. Дело не в этом. — Они не поверят. Неважно даже то, что мы не играли, — не хотел этого говорить, но слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить. — Значит, не будем и пытаться. Так мы сдаемся? Вот так потерпим неудачу? Она считает, что меня настолько невозможно полюбить, что даже не попытается притвориться?! Или это я сказал, что притворяться бесполезно? — Я уже всем рассказал, что нашу пару подобрало Министерство и мы заключили соглашение. Достаточно того, что мы поладили! — Блейз говорил, они хотят убедиться, что мы «выполняем свои супружеские обязанности»? — Если мы заключили соглашение, кто сказал, что не выполняем? Постепенно ход ее мыслей достигает и меня. И как только это происходит, я чувствую себя глупо, потому что не подумал об этом раньше. — Как сказала твоя мама, волшебному миру не чужды браки по договоренности. У нас гораздо больше шансов выглядеть правдоподобно, если не будем слишком стараться. — Просто будем вести себя как обычно, насколько это возможно? На самом деле план умный. Что-то подобное мы могли бы осуществить. Мы в достаточно хороших отношениях для сделки. А что касается физического аспекта… Позволяю себе пробежаться глазами по ее фигуре — полагаю, физически мы тоже подходим друг другу. Почему-то мне кажется, что подходим. Я могу без всяких усилий представить мимолетные касания и многозначительные взгляды. Могу представить, как смотрю на нее — будто она моя. Мы уже на одной стороне. На одной волне. Вместе в этой борьбе с тем, что меня убивает. У нас получится. И все — от чиновников Министерства до наших друзей — купятся. Она кивает, словно наблюдает за моим мыслительным процессом. — Не самый плохой план. Не то чтобы комплимент, но с моей стороны почти как похвала. Она знает. Я вижу это по тому, как самодовольно она улыбается. — Умнейшая ведьма и все такое. — Я сказал, что это не самый плохой план. Не придавай этому слишком большое значение. Она откидывает волосы назад. — О, я знаю, что это значит. Проклятая ведьма. . . . Но, если честно, от всего сердца, не представляю, как встану с кровати ради тех мероприятий, на которые нас заставляют идти. Не знаю, как мне передвигать ногами, чтобы добраться хотя бы до входной двери. Потому что, если я думал, что нездоров, до того, как мы начали работать над проклятием, это ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. Как будто жизненная сила покидает меня. Как будто каждая нить магии, которую Грейнджер распутывает, забирает с собой частички меня. Я не виню ее за это. Не говорю, что это из-за нее чувствую себя так, словно хочу сдаться и умереть каждую секунду нашей работы. Я знаю, она ни при чем. Знаю. Но легче не становится. Она вынуждает меня спускаться в столовую и есть. И каждый шаг обжигает, как Адское пламя, когда я иду по лестнице. Но от еды проясняется голова. В ее обществе мысли становятся менее мрачными. И даже та капля веселья, которую она может вытянуть из меня, притупляет боль. Поэтому я продолжаю спускаться. На самом деле я хожу, потому что она заставляет меня и никак не отвалит. Но еще и потому, что это помогает. Хотя не настолько, чтобы выходить на улицу. — Вот, — она кладет мне в руку две белые таблетки и выжидающе смотрит на меня. — Думаешь, я просто проглочу все, что ты мне дашь, без объяснений? Она закатывает глаза и хмурится. Я жду. Потому что хоть и могу просто взять их — я доверяю ей настолько, что правда могу, — я не собираюсь создавать у нее впечатление, что стал ее ручной собачкой. — Это магловское обезболивающее. — И ты полагаешь, что оно лучше волшебного, потому что?.. — То, что с тобой борется, оно магическое. Придумано кем-то, кто почти ничего не знает о маглах. Может быть, получится это обойти. Вот, я принесла еще витамины, — она протягивает другие таблетки. Я настороженно разглядываю ее. — Попробовать не помешает! Хуже не станет, обещаю! — Ну, я надеюсь! — хмыкаю, но все равно закидываю таблетки в рот. Я нужен им на этих мероприятиях. Я нужен ей там. Поэтому должен попытаться. . . . Магловские обезболивающие немного помогают. ЛАДНО! Они очень помогают, потому что снимают почти всю боль. Я могу больше двигаться, а вставать с кровати теперь не так тяжело. Перед первым мероприятием Грейнджер дает мне и зелья. Бодроперцовое и еще какое-то, по вкусу напоминающее грязь с заднего двора поместья. Она заставляет Дипси купить мне новую одежду, уложить мои волосы и вымыть меня тремя или пятью разными мылами. Я могу громко ныть и жаловаться на каждом шагу. — Не будь таким ребенком, Драко! — говорит она и указывает Дипси продолжать. — Кто дал тебе разрешение командовать мной? — бормочу я. — Ты, — отвечает она, даже не оборачиваясь на меня. Я хочу ненавидеть ее за такое отношение. За долбаную самодовольную уверенность. Но, когда за ней захлопывается дверь, я не думаю, что чувства, которые я испытываю, можно определить как «ненависть». Даже я не умею так искусно лгать. . . . Они начинают с обычной вечеринки. В Хогвартсе, конечно, потому как что может быть нейтральнее территории, чем школа, в которой мы были разделены по факультетам? Иногда я задаюсь вопросом, глупы ли эти люди, или просто невежественны. Я не хочу туда возвращаться. От каменных залов кожа покрывается мурашками. Эхо шагов навевает слишком много воспоминаний. Шепоты картин на стенах звучат в голове так, будто они кричат. И мысли о войне невозможно отогнать. Она может хоть сто раз сказать, что мое тело не слабеет, здесь я все равно буду чувствовать, что задыхаюсь. Я все равно буду чувствовать, что падаю в черную пустоту, а рядом нет лестницы, по которой можно выкарабкаться. Я все равно буду чувствовать, что мне требуются силы, чтобы устоять на ногах. При входе в Большой зал я бросаю на нее взгляд. Грейнджер хорошо это скрывает, но я вижу, как она сжимает и разжимает кулаки. Вижу сосредоточенность в ее чертах и понимаю, что она тоже с усилием держит себя в руках. — Мне не нравится здесь, — шепчет она так, что слышу только я. — Мне тоже, — едва заметно качаю головой, чтобы видела только она. Неосознанно поворачиваю затянутые в перчатку пальцы к ее ладони. И даже не глядя в мою сторону, она берет меня за руку. Считывая мои намерения без слов. Было время, когда я бы остановился, подумал о причинах, по которым кто-то из нас так себя ведет. Но это время прошло. Теперь она в моей команде. Мы все делаем друг для друга. Потому что мы заодно. Мне не хочется признавать, но это приятно. Не уверен, что кто-то когда-либо был на моей стороне. Рядом со мной. Как сейчас она. — Эй, Миона! По крайней мере, это знакомый звук. Я чуть не усмехаюсь, но вовремя прихожу в себя, пока к нам приближается Уизли. Оказывается, сам того не желая, я нашел лучший способ разозлить рыжего. Драко Малфой из прошлого гордился бы тем, как при виде наших соединенных рук лицо Уизли становится тошнотворно зеленым. Ах, забудьте! Сегодня я не настолько великодушен. Я по-прежнему горжусь. Мне приходится скрыть фырканье кашлем. И, судя по тому, как Гермиона искоса смотрит на меня, вышло не очень. — Пойдем, мы заняли тебе место! Большой зал такой же, как раньше. Может, им стоило его переделать? После битвы, разбившей все вдребезги. Может, не должно быть как раньше, потому что ничего и не было как раньше? Никто не был? Уизли уже направился обратно, даже не кивнув в мою сторону. — Кто та счастливица, которая вышла за него замуж? — спрашиваю, не сводя глаз с дверного проема. — Ханна Аббот, она… — Я знаю, кто это, — перебиваю. — Мы сидели за одной партой на чарах с первого курса. Наступившая тишина вынуждает меня посмотреть на нее. В ее глазах застыло странное выражение, которое мне уже знакомо. Почему-то кажется, что она только недавно стала понимать, что я не тот чистокровный придурок, каким она всегда меня видела. — Да ладно тебе, Грейнджер. Ты же не можешь всерьез думать, что знала меня в школе. — Нет, — задумчиво хмурится она. — Я начинаю понимать, что, вероятно, никого из них не знала. — Знаешь, родители научили меня некоторым навыкам общения. — Ты мог меня обмануть. Я закатываю глаза. Не собираюсь произносить перед ней речь с извинениями за то, как себя вел. Не время для искупления, потому что я никогда его не заслуживал. То, что я делал и говорил, о чем думал, невозможно исправить никакими словами. Она примет мои извинения, но только после того, как не сможет сказать, что они лишние. Только после того, как не сможет сказать, что прощает. Только после того, как я поступлю в корыстных целях. Она их получит. Но к тому времени меня уже не будет. Перед нами открываются двери в Большой зал — как сказал Уизел, он такой же, как и раньше. Точно такой же, как когда мы вошли сюда впервые. Кажется, это произошло как минимум пять жизней назад. Все, что имело значение тогда, давно потеряло смысл. Только войдя, я вижу, что они «заняли ей место». — Похоже, мне не рады за вашим столом. — Ты, наверное, шутишь! — Она косится на гриффиндорцев. — Подожди. Ее ладонь выскальзывает из моей. Пальцы разжимаются. И я чувствую, что теряю равновесие: она больше не заземляет меня. Жалкий… Я смотрю, как она идет к своим друзьям. Наклоняется обнять Уизлетту и сжимает плечо Поттера. — Садись, Миона, — нетерпеливо предлагает Уизли, и я понимаю: он переживает, что она откажется. — Нет, Рон. Спасибо, — спокойно отвечает Грейнджер, по-прежнему мягко улыбаясь, — но я сяду рядом с мужем. Она говорит не очень громко, но слова звенят вокруг так, словно были объявлены во всеуслышание. Одно дело, как мы называем друг друга наедине, но совсем другое — здесь. Она могла сказать «Малфой». Она могла сказать «он». Она могла назвать меня как угодно, и они бы поняли, что речь обо мне. Но «мой муж» — ее выбор. Будь у меня время, я бы подробно рассказал, что при этом чувствую. Сейчас не могу. — Ты не обязана, понимаешь? — Уизли никогда не отличался умом. Словно все вокруг слушают, как Гермиона, по-прежнему спокойная и собранная, отвечает: — Да, понимаю. Она выпрямляет спину и откидывает волосы назад. Взгляды всех гриффиндорцев устремлены на нее, пока она направляется к самому дальнему столу в зале. К столу, за которым ей были рады меньше всего, К нашему — слизеринскому столу. Я жду, пока она выйдет вперед, и следую за ней. Убеждаясь, что трость стучит так громко, что эхом отражается в оглушительной тишине, воцарившейся после ее слов. Она не оглядывается проверить, иду ли я, А я наслаждаюсь выражением лиц людей, смотрящих ей в спину. Даже не пытаясь заглушить голос в голове, который шепчет: «Это моя девочка». Моя жена, слышали? Моя жена! Гости за другими столами заметили молчание львов и теперь тоже наблюдают, как уходит Гермиона. Я даже не пытаюсь скрыть ухмылку. Они все равно смотрят не на меня. Она идет прямо к моим друзьям. И приветствует их так же, как только что приветствовала своих. Блейз уже притянул Пэнси за талию, освобождая нам место. Тео, похоже, наслаждается происходящим так же, как я. Изучает волшебников блестящими глазами. — Ты решила, что настало время для шоу? — игриво спрашивает Блейз у Гермионы. Она берет со стола виноградину, отправляет ее в рот, а потом отвечает: — Нет, они решили. Все в зале пялятся на нас. Даже не пытаясь это скрыть. — Я не собираюсь сидеть здесь и притворяться, что ничего не изменилось, — громко произносит она. — Люди погибли за будущее. Мы обязаны измениться ради них. Сотрудники Министерства за преподавательским столом изучают нас с таким же любопытством, поэтому я кладу руку на ее ладонь и, наклоняясь, шепчу: — Думаю, ты сделала свое заявление. — Я не просто делаю заявление. Я подаю пример, — она берет еще одну виноградину и ухмыляется мне. И я не собираюсь этого делать! Я не должен! Я уж точно не даю себе на это разрешения, но, когда наши глаза встречаются, на моем лице тоже появляется ухмылка. Мы переживаем ужин и глупые шутки, которые продолжают отпускать мои друзья, на самом деле с гораздо меньшими усилиями, чем я ожидал. Ее ладонь почти все время лежит на моем бедре. Точно груз уверенности, который заземляет меня. А может быть, она пытается заземлить саму себя. Но это работает. И гриффиндорцы испепеляют нас взглядами. Меня это забавляет, Но не так сильно, как Тео и Блейза. — Что будет, если вы поцелуетесь? — задумчиво спрашивает Тео после десерта. — Наверное, Уизли взорвется. Он выглядит так, словно это уже вот-вот произойдет, — Блейз смотрит на них через мое плечо. Грейнджер хмурится. — Не могли бы вы… — Нет! — говорим мы одновременно. — Зануды! — возражает Тео. — Почему мы снова сидим здесь? — она косится на остальных за столом. — Полагаю, это было твое решение. — А ты бы сел с ними? — Грейнджер кивает в сторону своих друзей. Если это необходимо. — Я бы сделал все, что тебя осчастливит, жена. — У них шутки еще хуже, — она закатывает глаза. Я знаю, она все равно не заставила бы меня сидеть с ними. — Как скажете, миледи… — Заткнись, Драко! Я ухмыляюсь. Она смотрит на меня так, как может смотреть только Грейнджер. — Тебе это слишком нравится. — Уверяю, это не так. — Как думаешь, мы можем уйти? — она осматривает зал. Не знаю. Они не поставили никаких временных рамок и не дали указаний, как действовать. Не дали советов, где сидеть и как долго. И вообще, следует ли нам разговаривать с представителями Министерства. — Хотела бы я посмотреть, как они попытаются нас остановить. — Пэнси откидывает назад блестящие волосы и встает. Никто не следует за ней, и она нетерпеливо разводит руками. — Вы идете или как? На этих словах все мы — сначала Гермиона, потом я, Блейз и Тео — встаем. Пэнси берет Грейнджер за руку, и они выводят нас из зала как единое целое. Привлекая внимание, которое, как мне кажется, мы не хотели привлекать. Никто не пытается остановить нас перед выходом в коридор. Не раньше, чем Грейнджер сообщает, что хочет поздороваться с «Минервой», раз уж она здесь. — Иди, — говорит она мне. — Тебе нужно отдохнуть. Я оглядываюсь на Большой зал, откуда работники Министерства все еще могут нас видеть. И думаю о том, чтобы аппарировать в поместье одному. Я могу попросить Пэнси проводить меня. Или Тео, или Блейза. Но почему-то мне кажется неправильным отпускать ее одну. Ей нравится здесь не больше, чем мне. — Я пойду с тобой. Я понимаю, что это плохая идея, когда остальные расходятся по домам, а мы поднимаемся по лестницам. Большой зал я еще могу вынести, но коридоры — совсем другое дело. Чем дальше мы продвигаемся, тем больше стены замка походят на ловушку. Как будто они хотят предупредить меня о чем-то. Как будто все, от зловещего присутствия до возвращающейся боли в костях, пытается убедить меня развернуться и уйти, пока не случилось что-то плохое. Мы сворачиваем за угол. И она останавливается как вкопанная, словно увидела призрака. Я тоже останавливаюсь. Готовый спросить, в чем дело. Сказать, что мы не задержимся здесь ни минутой дольше. Но прежде, чем слова слетают с губ, я осознаю, где мы. Этот угол И этот коридор. Я медленно поворачиваюсь, и вот Долохов снова стоит передо мной. Направив палочку мне в грудь, приговаривая к неминуемой смерти. Я до сих пор помню, что почувствовал, когда меня поразило проклятие. До сих пор ощущаю отголосок осознания того, что сделал. И до сих пор помню, как оглянулся. Чтобы самому убедиться, что она убежала. Чтобы убедиться — то, что я сделал, было не зря. В тот день она так и поступила. Когда я посмотрел, ее уже и след простыл. Прочь с дороги, в относительную безопасность на тот момент. Сегодня она стоит там. Уставившись на меня широко открытыми глазами. — Драко… — ее голос тихий и дрожащий. И я знаю, что она поняла. По выражению ее лица я вижу, что теперь она знает. — Ты… Я не хотел, чтобы она узнала. Она никогда не должна была узнать. Я не собирался держать ее в долгу. Ее пальцы мягко касаются моей ладони. И я не хочу, но вынужден смотреть на нее. Не знаю почему, но, кажется, ни один из моих секретов не в безопасности, когда она стоит рядом и вот так держит меня за руку. Да, я принял проклятие за тебя! Мне хочется закричать во все горло. Нет, я не знаю зачем! Что ты, блядь, хочешь от меня услышать?! — Пойдем, — она поворачивается и тянет меня за собой, словно только что передумала. — Мне казалось… — Нет, — твердо говорит она, качая головой так, что ее кудри подпрыгивают. — Мы и так потеряли достаточно времени. Мы молчим всю дорогу домой. Она не отпускает мою ладонь, продолжая тащить меня за собой, а я почему-то чувствую, что должен остановить ее. Но после того, что она узнала, Возможно, я обязан ей молчанием. — Дипси! — кричит она, как только мы входим в поместье. Я едва не подпрыгиваю. — Да, мисс? — Дипси появляется с хлопком. — Добрый день, хозяин Драко, вы хорошо выглядите. — С этого момента мы будем есть в библиотеке, — Гермиона продолжает идти, увлекая меня за собой, и говорить напряженным приказным тоном. Интересно, ее выдержка окончательно треснула? — В библиотеке? Но, мисс… — Мы не можем терять время, обедая в столовой. — Грейнджер… Она распахивает дверь библиотеки и врывается внутрь, практически швыряя меня в кресло, пока сама садится на рабочий стул. — Нам нужно продолжать работать, — она достает палочку, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза. И внезапно я понимаю, что происходит. Внезапно до меня доходит, что она делает. — Знаешь, уже довольно поздно. — Нет. — Думаю, нам стоит… — Заткнись, Драко! — рявкает она. — Просто заткнись и дай мне продолжить… Я замечаю, что у нее дрожат руки. Ее дыхание становится прерывистым. — Грейнджер, не думаю… Мои слова будто не доходят до ее сознания. Ее глаза затуманены и странно блестят. — Грейнджер, — беру ее палочку, — остановись. Когда она наконец обращает на меня внимание, то выглядит немного не в себе. Кусает губу так сильно, что течет кровь, а в ее взгляде теперь видна вспышка отчаяния. Она подносит руку ко рту, чтобы подавить всхлип, и вот передо мной, в тускло освещенной библиотеке, рушится нерушимое. Палочка выпадает у нее из рук, ее поза меняется, она начинает плакать. Она разваливается. А я впадаю в панику. Что я, блядь, должен делать? Я никогда не умел утешать! Меня самого никто не утешал, кроме матери. И я причина всех этих страданий, так кто я такой, чтобы пытаться все исправить? Она закрывает лицо ладонями, ее всю трясет. Что, если я просто уйду? Я не могу оставить ее в таком состоянии! Что за глупая мысль! — Грейнджер, — пытаюсь снова. — Гермиона, успокойся. Она начинает яростно трясти головой: — Я не… ты… я… Блядь. Ладно. Что? Что делают люди в подобных ситуациях? Обнимаются? С трудом встаю. Кажется, она даже не заметила, что я пошевелился. Возможно, это чертовски неловко, но это единственное, что я могу придумать. Поэтому притягиваю ее к себе, к своей груди, прядь ее волос попадает мне в рот. Может, будет лучше, если я не стану говорить слишком много? Я просто обнимаю ее. Позволяю ей плакать на моей груди, пропитывая слезами рубашку. (Будто это так важно.) Я стою неподвижно, прижимая ее к себе, пока рыдания не стихают, а дрожь не прекращается. Пока ее дыхание не выравнивается и она не обхватывает меня руками. Я не пробую ее отпустить. И не спрашиваю, успокоилась ли она. Только вдыхаю аромат ее волос, пока она дышит, уткнувшись мне в грудь. Как будто пытаясь отложить разговор, который нам, в конце концов, предстоит. Как будто оставаясь в пузыре нашего спокойствия. Где я рядом с ней. Она находит утешение в моих объятиях. А аромат ее шампуня окутывает меня так сильно, что кажется, он может проникнуть мне в душу.